Это был последний день сентября, и прежняя жизнь Мэрион тоже подошла к концу. В то утро, после молитвы и завтрака с другими младшими горничными, она взяла щетку и ведро и, как обычно, пошла чистить каминные решетки. Ральф приноровился спать допоздна, его мать была в отъезде, и дом казался холодным и заброшенным. Когда в западной гостиной Мэрион наклонилась, выгребая пепел, накатила волна тошноты. Ей повезло, она успела добежать до гардеробной у парадной лестницы – даром что пользоваться удобствами для гостей было категорически запрещено, – прежде чем ее вырвало. Мэрион прополоскала рот и посмотрела на себя в чистейшем зеркале с богато изукрашенной рамой. «Это, – подумала она, – жизнь, которую ты сотворила». Вернувшись к своим обязанностям, чистя и полируя решетку, Мэрион обнаружила, что вдыхает густой запах аммиака и не спешит заканчивать начатое.

– Замечталась, да?

Это была Сисси Даннинг, и Мэрион быстро встала, чтобы сделать легкий реверанс, как того требовали правила на случай встречи со старшими слугами в главной части дома, пусть при этом у нее и самую малость закружилась голова.

– Извините, мистрис. Не слышала, как вы вошли.

– Я бы хотела, чтобы все всегда работали с такой самоотдачей. Кстати, ты хорошо себя чувствуешь? Выглядишь немного…

– Я в порядке, мистрис. Но спасибо, что спросили.

– Ладно. Это хорошо. – Сисси потирала руки. Звякнули одни часы. Загудели другие. Приближалось восемь утра. – Полагаю, мастер Ральф сегодня будет собирать вещи. И я просто хотела сказать, что не возражаю, если ты поможешь ему, как только он встанет и ты закончишь с решеткой.

– Спасибо, мистрис. Но сегодня я работаю до обеда. Наверное, пойду домой.

– Конечно. И… что ж, я знаю, что тебе трудно. Я понимаю. Если нужно будет поговорить, сейчас или позже, придешь ко мне?

Мэрион кивнула.

– Приду, мистрис. И спасибо вам.

Сисси улыбнулась, помедлила и пошла прочь. Вздохнув, Мэрион вернулась к камину.

К одиннадцати, когда у нее закончились все обязанности и отговорки, Ральф все еще не встал с постели. Скомкав фартук и бросив его в корзину для грязного белья, она миновала задний коридор, осторожно открыла восточную дверь и, нырнув под развевающуюся стирку, вышла на дорожку, ведущую к главным воротам. Ветер завывал. Небо заволокло тучами. Мэрион покидала Инверкомб, никого не предупредив. Она была худшей из младших горничных.

Ральф проснулся от какого-то замысловатого сна, но тут же его позабыл. Он позвонил, чтобы ему принесли завтрак, и поковырялся в нем, прежде чем отложить в сторону и одеться. Полдень, но за окном только метеоворот казался отчетливым – как часть коллажа, покрытый поталью фрагмент какой-то другой картины. Наступил тот самый день. У Мэрион уже были билеты на «Вертикордию», которая отправлялась из Бристоля на остров Пенн завтра с утренним приливом, и они должны были встретиться в девять вечера на станции Латтрелл, чтобы успеть на последний поезд.

Ему следовало упаковать багаж для двух поездок, и он начал с более простой задачи, пусть и предполагавшей намного больше вещей для Хайклэра, куда Ральф не собирался отправляться. Новые чемоданы, заказанные матерью, сладко пахли кожей и магазинными витринами. Рубашки и пиджаки. Галстуки и спортивное снаряжение. Казалось важным, чтобы у Ральфа, отбывающего в Хайклэр, имелось при себе все необходимое. Его взгляд остановился на раковине апорраиса на каминной полке. Он взял ее и задумался, почему у брюхоногих раковины всегда закручены по часовой стрелке. Приложил к уху, улыбнулся и пристроил поверх стопки рубашек, прежде чем застегнуть чемоданы. Все готово; сложено и рассортировано, как научила мать во время долгих путешествий по Европе из отеля в отель, гораздо лучше, чем это мог бы сделать какой-нибудь невежественный носильщик или горничная.

Он вытащил из-под кровати просторную холщовую сумку, найденную в подвале особняка; возможно, даже мастер Тернер мог бы позволить себе взять в дорогу что-нибудь поприличнее, но придется обойтись тем, что есть. Что же Ральф мог увезти с собой на Блаженные острова? Его одежда была слишком нарядной, слишком маленькой или чересчур поношенной и испорченной. Его книги… ну, он начинал склоняться к точке зрения матери: в них содержалась всего-навсего информация, и к тому же Ральф знал, что, начав выбирать, уже не сможет остановиться. Ракушки, перья, листья, плавник – все это было записано, а если и нет, уже слишком поздно. Вчера вечером, после нескольких дней внутренней борьбы, он наполнил ту же холщовую сумку отцовскими камешками и отнес их на берег. Начался отлив, и Ральф забросил их далеко за границу неспокойной воды, в сторону окутанных облаками холмов Уэльса. Он оставил числобус с отцовским посланием напоследок, но эта штука столько раз побывала в его руках, что почти иссякла. Просто еще один камень, если не считать слабого эха. Теперь, как ни крути, Ральф Мейнелл стал настоящим Джоном Тернером.

Ральф открыл сумку. Сунул в нее несколько перфокарт, хотя и знал, что они изобилуют ошибками. В конце концов, тащить с собой даже кропотливые конспекты казалось бессмысленным, ведь на Блаженных островах он займется изучением целого нового мира. Он уставился на аккуратную аннотацию, сделанную Мэрион. Не смог вспомнить, в какой день они написали эти строки и к какому приливному бассейну они относились. Все утонуло в сверкающей неопределенности морской воды, а затем – в Мэрион, которая наклонилась, заглядывая в блокнот. «Разве нам не следует рассказать и об этом?» До сих пор он ни разу не задерживался в одном и том же месте на протяжении стольких сменниц и не испытывал ощущение мимолетности времени с подобной силой. Итак, все в прошлом. Все без исключения. Почти наугад и в какой-то степени сердито он запихнул в сумку несколько блокнотов и какие-то вещи. Во всем доме было темно и тихо, если не считать завывания ветра. Тучи одна темнее другой неслись по небу, морская даль выглядела опасной и неприветливой. В заливе не было ни одного корабля. Куда все подевались? Даже будучи поглощенным собственными планами, Ральф чувствовал, что происходит что-то странное. Так или иначе, он должен был поговорить со своей матерью.

Температура в доме падала градус за градусом. Даже на первом этаже, в уютной телефонной будке, воцарился страшный холод, пока отражение Ральфа тускнело, уступая место образу матери, которая всегда сама отвечала на звонки, если была дома. Она находилась в их лондонском особняке, и воздух там был значительно теплее. Повеяло полированным деревом. Вельграндмистрис все еще носила траур, однако настолько умеренный, что его можно было и не заметить. Такие наряды, подумалось ему, уже входят в моду в чайных и салонах.

– Ты собрал багаж?

– Почти закончил.

– Что это за звук?

– О, просто ветер. – Ральф предполагал, что солгать матери будет сложнее всего, что ему предстояло совершить сегодня, однако им овладело необыкновенное спокойствие.

– Там действительно так холодно, как кажется? Жалею, что не надела кардиган перед тем, как ответить на твой звонок, милый. Но я уже давно задавалась вопросом, насколько прекрасная летняя погода в Инверкомбе зависела от метеоворота, а насколько была просто удачным совпадением. Ты никогда не думал о том, что метеовед Эйрс, он… довольно скрытный тип, замешанный в темных делах?

– Ну… возможно.

– В любом случае я приеду завтра к обеду. Предупреди, пожалуйста, Сисси и кухарку. Я подумала, потом мы могли бы проехать половину пути и, возможно, перекусить где-нибудь в окрестностях Оксфорда.

– Это было бы здорово.

– И я знаю, дорогой, как тебе трудно. Я не про Хайклэр – там, думаю, все сложится очень хорошо. В твоей жизни случился огромный перелом. Все события этого года меркнут по сравнению со смертью твоего отца… – Она помолчала. Ральф услышал отдаленный шум лондонского транспорта. – Еще я знаю, как ты привязался к особняку. И к той горничной.

Ральф кивнул.

– О, можешь ничего не говорить. Знаю, в такой момент бесполезно твердить, что я понимаю. Тебе кажется, что ты единственный человек в целом мире, который когда-либо испытывал подобные чувства, и ты в некотором роде прав, ибо так устроена жизнь. Но все меняется. Время не стоит на месте. Иногда и впрямь приходится на какое-то время оставить что-то позади, прежде чем сможешь оценить, насколько оно для тебя важно.

«Или нет».

Ральф моргнул и вздрогнул, сомневаясь, действительно ли услышал последние слова. Теперь его мать отдалялась, становясь серой и тусклой, как будто он смотрел на нее через запотевающее стекло. Еще она выглядела странно искаженной, не такой, какой была на самом деле. Вообще-то она смахивала на привидение. Затем он понял, в чем дело: при столкновении горячего и холодного воздуха внутри телефонной будки образовался туман.

– Сомневаюсь, что это соединение стабильно. – На ручке номеронабирателя выступили капельки конденсата. – Или хотя бы надежно.

Она усмехнулась.

– Милый, я всего лишь хотела сказать, что иной раз чересчур критикую жизнь, которую должны вести мы, гильдейцы, наделенные высоким положением в обществе. Ну, ты понимаешь – визиты, знакомства. Однако все это весьма изумляет, возвышает и захватывает. У тебя есть авторитет, Ральф. Ты наделен властью. Ни то ни другое никуда не денется…

На этом, однако, разговор закончился, и Ральф вышел из будки, чтобы снова погрузиться в полумрак, сгустившийся в холле. В любой другой день он, конечно, пошел бы к метеоведу Эйрсу, чтобы справиться о погоде, но почувствовал, что ему не обрадуются. Возможно, причина всему – осень. Или дом. Не исключено, он просто скучал по лету.

Он просмотрел утреннюю почту. Надо было завизировать еще несколько документов, но это оказалось выше его сил. Затем Ральф заметил знакомый почерк на конверте поменьше и вскрыл его. Это оказалось письмо от докторши Фут, в котором она объясняла новые озарения относительно своей коллекции, случившиеся благодаря теории врожденной адаптации, и обещала сделать все возможное, чтобы продвинуть ее вопреки «безднам абсурдной глупости», под которыми, подумал Ральф, подразумевался ее супруг. Он улыбнулся. Приятно иметь союзника. В постскриптуме она упомянула о доселе неизвестной разновидности жуков. Сообщалось, что эти насекомые с коричневой спинкой и рожками вовсю пожирают молодые побеги сахарного тростника на острове Аравак. Можно ли, спрашивала мистрис Фут, считать это хорошим примером адаптации к изменившейся среде обитания? Мысль была любопытная, но Ральфу показалось, что жук появился слишком уж внезапно. Скорее всего, подумал он, это дело рук человека, а не исключительно природное явление. Он положил письмо обратно на серебряный поднос и направился в библиотеку. Было уже слишком темно, чтобы читать как следует, не включая свет, но он в последний раз посидел в своем любимом кресле.

Сисси Даннинг поднималась по тропинке к метеовороту, а деревья в долине мотались, как прибрежные водоросли во время шторма. Ветер толкал и тянул ее, налетая холодными нежданными порывами.

Она отыскала метеоведа Эйрса, который расхаживал по внутренним платформам, попыхивая сигарой и насвистывая писклявую версию той же песни, которую выкрикивал ветер над метеоворотом. На нижнем уровне стояло несколько бочонков с красными трафаретными надписями, которые, хотя она и не понимала гильдейский язык, походили на запреты и предупреждения.

– Это лишь часть необходимого, – объяснил он, когда она перевела дыхание.

По крайней мере, здесь было теплее, но ее кожа покрылась мурашками и зачесалась от наэлектризованного воздуха.

– Что, черт возьми, ты задумал, Элайджа Эйрс?

– Всего лишь поставку, о которой упоминал.

– Ты сказал, до нее еще несколько сменниц.

– Ты же знаешь, как все меняется. Помнишь ту сильную грозу, из-за которой перегорели все лампочки в люстрах? Ну, она зацепила нас лишь самым краешком. Один из самых страшных ураганов за всю историю наблюдений обрушился на залив Фулы, и «Прозерпине» сильно досталось как раз во время оснащения и загрузки.

Она провела языком по зубам и вздохнула. Он такое уже говорил, и это было хуже всего.

– Ральф Мейнелл все еще здесь, и он ведет себя странно. И мне действительно не следовало соглашаться с его матерью и разрешать ему и Мэрион Прайс сблизиться. И утром, Старейшина свидетель, приедет вельграндмистрис собственной персоной.

– К утру все закончится. А парень нам не навредит, он не попадет в бухту Кларенс – уж такой моими стараниями будет ночь. И это последняя поставка, обещаю. После нее…

– Да-да. – Она потерла виски. – Совершенно новая жизнь.

– Вот увидишь, Сисси, – сказал он, положив ладони ей на бедра, и глаза его сияли так же ярко, как множество индикаторов вокруг. – Ты и я, мы заживем шикарно. Станем уважаемыми людьми.

Когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, от него пахло чем-то острым и притягательным, чем-то большим, чем чистое масло, сигары и электричество. Она оттолкнула его.

– Нам нужно поговорить.

– Мы говорили на эту тему миллион раз, Сисси, – пробормотал он. – Сейчас самое подходящее время для того, чтобы уехать из Инверкомба.

– Все это просто замечательно. И да, я написала заявление об увольнении и передам его вельграндмистрис, когда она придет завтра.

– Чудесно, Сисси.

– Итак, я ухожу на пенсию, и я действительно думаю, да поможет мне славный Господь Старейшина, что ты самый милый, странный, приводящий в бешенство и очаровательный мужчина, которого я когда-либо знала. Но то, что я хотела тебе сказать, связано со всей этой чепухой, которую мы скармливали друг другу, – о драгоценностях и роскошных домах.

– Сисси…

– Нет. В кои-то веки дай мне высказаться. Посмотри на себя и на меня. Посмотри на свою руку. А теперь на мою. Обрати внимание на разницу в цвете нашей кожи. Может, для нас и нормально прогуливаться рука об руку здесь, в Инверкомбе, но сколько таких пар ты видел на Бореал-авеню?

– Это…

– Я не договорила. Мечты – прекрасная вещь, как и любовь, но никакие деньги на этом корабле не купят нам с тобой жизнь гильдейской знати. Так что я хочу сказать, что да, возможно, мы могли бы обзавестись садом и, вероятно, даже горничной, но лишь в таком тихом месте, где люди смогут болтать в свое удовольствие, при этом не тревожа нас. Я подумала о милом маленьком коттедже в Корнуолле. Мне всегда нравилось бурное море. Там все занимаются своими делами, а у корнуолльцев на самом деле нет хвостов. Мы можем бродить по скалам и разговаривать обо всех тех местах, где, по твоим словам, ты побывал, сколько душе угодно. Ну что ж. Как тебе мое предложение?

Когда Мэрион добралась до Клиста, туман сгустился. Он хлынул вместе с ней в кухню, где мама вываривала белье.

– Надеюсь, ты не рассчитывала на ужин. Вся эта кутерьма с отъездом Оуэна и Дениз в конце сменницы… кстати, не пора ли тебе получить жалование?

Усаживаясь за длинный семейный стол, Мэрион рассматривала ожоги и царапины в тех местах, где папа, к большому раздражению мамы, использовал его в качестве верстака. В Инверкомбе она оставила записку, которую Сисси не найдет до завтра, с просьбой проследить, чтобы ее выходное пособие отправили сюда.

– Недавно я ездила в Бристоль с Ральфом, – проговорила она наконец.

– М-м, и что?

– Мы нашли время, чтобы сходить на Сва… гражданское кладбище. Я нашла могилу Салли.

– Ну, она же и не могла никуда деться, верно? – Мама продолжала яростно мешать исподнее, и пар скрыл выражение ее лица.

– Я просто хотела сказать… что она в красивом месте и, по-моему, тебе не строит покупать каменное надгробие. Лучше сбереги деньги.

– Ха! Можно подумать, они у нас есть…

Мэрион замолчала. Все свелось к ее собственным угрызениям совести. Мама не переставала думать о Салли, как и папа, Дениз и Оуэн. Дочь и сестра притаилась в их паузах, в очертаниях скал и дуновении ветра. Она и сейчас была рядом, отразилась в маминых глазах, пока та рассматривала белье, вытирала руку о юбку и говорила, дескать, надо все-таки состряпать на ужин хоть что-нибудь.

Лишь теперь Мэрион поняла, что жили они не так уж плохо. Имели еду, обувь, когда таковая требовалась, крышу над головой и чувство собственного достоинства – в каком-то смысле, целую жизненную философию. Береговой народ в действительности был своеобразной гильдией, куда лучше многих. Чтобы твердо знать, каков ты на самом деле, не нужны сертификаты, дурацкие клятвы и глупые церемонии.

Она помогла маме накрыть на стол, затем вернулись папа, Дениз и Оуэн. Папа быстро проглотил свою порцию. Мэрион разбиралась в приметах: при таком густом тумане вечером должна была состояться поставка, в которую были вовлечены он и еще несколько местных мужчин. Оуэн, в свою очередь, болтал о множестве вещей, которые хотел успеть до отъезда в Бристоль. Он казался расслабленным и уверенным в себе. Теперь, достигнув базового уровня знаний, необходимого для того, чтобы стать моряком, брат понял, что остальное было в основном показухой, которую устраивала каждая гильдия, чтобы ее труд казался сложнее, чем был на самом деле. Мэрион все еще размышляла, не рассказать ли семье, что они с Ральфом отправляются на Блаженные острова, когда папа встал из-за стола, Оуэну нужно было заполнить бланки, Дениз занялась своей ученической вышивкой, а мама вернулась к вывариванию белья. Казалось постыдным отвлекать родных от важных вещей.

– В большом доме все в порядке? – спросила Дениз позже, когда они сидели вдвоем на ее кровати наверху и сестра делала последние малиновые стежки на жилете. – Разве Ральф не уезжает?

– Мать заедет за ним на автомобиле завтра, чтобы отвезти в академию Хайклэр.

– Разве ты не должна быть с ним? – Дениз перекусила нитку. – Последняя ночь вдвоем и все такое прочее?

Мэрион пожала плечами. Взгляд скользнул к ящику из-под апельсинов, где она спрятала билеты на «Вертикордию» среди старой одежды и забытых школьных тетрадей.

– Не подержишь свечку? Вот так, да… – Дениз расправила жилет. – Неплохо, если не приглядываться к спинке. Кстати, тебе не кажется, что время пришло?

– Для чего?

– Для того, чтобы признаться в задуманном тобой.

Мэрион попыталась задать какой-нибудь невинный вопрос.

– А ну-ка прекрати! Хорошо, что у меня в руках нет ножниц, иначе я бы воткнула их в тебя сию секунду, Мэрион Прайс. Папа, может, слишком озабочен своей частной торговлей, Оуэн полирует новые значки, а мама кипятит подштанники, но любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, должен был заметить, что последние несколько сменниц тебя одолевает какая-то блажь. И ты действительно думаешь, что я не беру на себя труд время от времени хорошенько порыться в твоем оставшемся барахле?

– Ты видела билеты?

– Конечно, я видела чертовы билеты! Но почему ты называешь себя мистрис Элизой Тернер?

Мэрион кивнула. Какое облегчение – признаться кому-нибудь, и теперь она хотя бы знала, что Дениз все объяснит маме, папе и Оуэну после ее отъезда. И все же, когда она закончила рассказ, сестра продолжала смотреть на нее с некоторым недоверием.

– Это правда, сестренка, – ты же видела билеты.

– Ты ведь не сказала ему, правда?

Мэрион моргнула.

– Ты не принимала зелье? Я от тебя такого не ждала, Мэрион!

– Я думаю, все случилось раньше, – вздохнула она. – Возможно, в тот самый первый раз. После него мы старались быть осторожными.

– Сколько месяцев?

– Три.

– И ты не обращалась к врачу?

– До недавнего времени я чувствовала себя прекрасно. Теперь начинаю бояться завтракать.

Дениз усмехнулась.

– Все говорят, это признак здорового ребенка. Ральф ничего не знает?

– Нет.

– Да уж, мужики. Только и умеют, что ворчать, когда у тебя месячные, словно ты в чем-то виновата. Но тебе придется ему рассказать, раз уж вы с ним собрались на этот остров?

– Я думала о том, чтобы рассказать… я была так близка к этому. Но с ним столько всего случилось. Его отец умер. А потом, когда он заговорил об отъезде, я не хотела, чтобы это превратилось в обязанность. Я хотела, чтобы он чувствовал, что начинает новую жизнь со мной, потому что сам этого хочет. А не из-за какого-то… – Мэрион замолчала. У нее все еще были проблемы со словом «ребенок».

– Конечно, не стоит говорить еще и потому, что он может передумать.

– Ральф так не поступит.

Дениз втянула воздух сквозь зубы.

– Если ты права, тебе повезло.

– Ты не представляешь, на что он идет, чтобы все получилось. Вообще-то я не думаю, что он сам все осознает.

– А если ничего не выйдет?

– Я не беспомощна, Дениз.

Стемнело. Из люка в полу чердака высунулся Оуэн и сообщил, что уходит. Папа уже ускользнул, чтобы вернуться только утром. На кухне Мэрион поцеловала в лоб дремлющую у очага маму и открыла дверь коттеджа. Ветер снаружи утих, и в воздухе чувствовался привкус соли и дыма. Жирные капли оседали на лице и одежде. Вдоль берега виднелись тусклые огни костров. В подобные ночи перед крупными поставками береговые жители пускали как можно больше дыма, чтобы усилить туман, созданный метеоведом Эйрсом.

Она повернулась к Дениз.

– Надеюсь, в Бристоле ты найдешь все, чего желаешь.

Ее сестра усмехнулась.

– Говорят, моя академия находится прямо рядом с фабрикой по производству ирисок. Но кто бы мог подумать, а? Ты удираешь с вельграндмастером на какой-то тропический остров. О тебе будут петь песни, Мэрион, как только об этом узнают. Но ты ведь пришлешь мне весточку?

– Конечно, пришлю.

Сестры обнялись. Мэрион отыскала прибрежную дорогу, продвигаясь скорее наощупь. Даже на самой дороге было трудно понять, в какую сторону идти. Она подумала о Ральфе, но решила, что нет времени возвращаться в Инверкомб. Она миновала изнуренные деревья и какие-то фрагменты неузнаваемых стен и в конце концов увидела впереди главную улицу Латтрелла, окутанную клубящимся светом фонарей. Разбудив кассира на станции, купила два билета в один конец до Темплмидса на деньги, оставшиеся от суммы, снятой со счета Тернера. Платформа пустовала, но в зале ожидания горела жаровня. Мэрион села на скамейку и стала ждать.

Измученный и запыхавшийся, Ральф карабкался по тропинке, которая, как он думал, вела к берегу, и вдруг обнаружил, что находится в шаге от падения в мутные глубины бассейна с морской водой. Огни тлели. Завеса из тумана и дыма сгущалась. Холщовая сумка била его по бедру. В какой-то момент он заметил метеоведа Эйрса, который вышел из тумана, чтобы тотчас же вновь скрыться в ночи. Подумав о том, что стоило бы вернуться по своим следам, – и задавшись вопросом, как же это сделать, – Ральф наткнулся на дорогу вдоль побережья. Дальше все складывалось попроще. Затем мимо проехал большой фургон без фонарей, запряженный лошадьми с копытами в чехлах, – так внезапно, что его чуть не задавили. Отлепившись от живой изгороди, он откашлялся, вытер рот и побрел дальше.

Латтрелл сильно изменился, и воспоминания Ральфа о точном местоположении станции оказались такими же расплывчатыми, как и сам туман. Он миновал грязные дворы, услышал слишком близкий лай злопсов, а затем в буквальном смысле споткнулся о деревянную ручную тележку носильщика. Мэрион сказала, что купит билеты, но платформа пустовала, и на мгновение его сердце замерло, но в зале ожидания он увидел ее, сидящую посреди смога чуть светлее того, который застил все снаружи. Обнявшись, они почувствовали, что одежда намокла, и на вкус Мэрион была как ночь – ее плоть оказалась холоднее, чем Ральф привык. Он опоздал. Грохочущий эфемерный поезд уже подходил к станции, светящиеся вагонные окна мелькали, как кадры кинофильма. Ральф машинально повернул налево, к первому классу, но Мэрион схватила его за руку и потащила к третьему.

Трое парней вошли в вагон на станции под названием Ост. Сперва Ральф почти ничего не понимал из того, что они говорили, усевшись на жестких скамейках, расставив ноги и передавая друг другу коричневый кувшин с узким горлышком, но потом сообразил: их с Мэрион спрашивали, куда они едут. «У твоего мастера нету языка, да?» Ральф, которому не слишком понравилось, как они смотрели на Мэрион, заверил, что очень даже есть, и парни расхохотались, выпучив глаза и хлопая себя по бедрам. «Вы только послушайте его. Прям важная шишка. Глотнешь?» Самый краснолицый из парней протянул кувшин, подцепив за ручку полусогнутыми пальцами. Мэрион взяла, отпила из него и передала Ральфу.

– Давай, Джон. – Она вытерла подбородок. – Одному Старейшине известно, когда мы с тобой сможем опять что-нибудь выпить.

«Джон?» Тут он опомнился. От напитка – что-то вроде сидра, но густого и маслянистого – перехватило горло. Не очень-то приятно путешествовать, задыхаясь и отбиваясь от назойливого внимания мизеров во хмелю, но, по крайней мере, туман постепенно рассеивался. Бристоль наконец-то дал о себе знать, демонстрируя огни фонарей, дворы и дома, сомкнувшие ряды плечом к плечу и спина к спине[15].

Они миновали нищих и бездомных вдов на окраине вокзала Темплмидс, обсуждая самый быстрый и безопасный способ добраться до «Саншайн Лодж». Медленно побрели на север. Склады и заборы образовывали тупики, полные коброкрыс, драконьих вшей, луж и грязи.

– Билеты у тебя?

Мэрион с шуршанием похлопала по карману пальто. Несколько минут спустя, когда они наконец оказались среди жилых домов, она прижала ладони ко рту и шмыгнула в переулок. Ральф опустил сумку и почувствовал, как холодный городской воздух овевает его кожу. Судя по звукам, ее тошнило.

– Это все из-за того ужасного сидра, Мэрион. Тебе не следовало его пить.

– Нет, сидр ни при чем. Это…

– Что?

– Мы почти на месте.

Они вышли на улицу, вымощенную выпуклой брусчаткой. Мимо сновали парочки, шумные и сонные. В «Саншайн Лодж» знакомая женщина в знакомой сетке для волос сняла со связки знакомый ключ. Неимоверно уставший Ральф поставил сумку на пол и опасливо тронул выключатель в номере 12А. К его удивлению, лампочка загорелась, хотя это не сильно улучшило вид комнаты. Сняв ботинки и носки, Мэрион плюхнулась на скрипучую кровать. Ральф сел с другой стороны, лицом к стене.

– Мне нужно в уборную.

Мэрион и пружины кровати захихикали.

– Загляни под кровать. Там наверняка есть ведро.

И оно там было, но он не смог заставить себя им воспользоваться. На ощупь спустившись по неосвещенной лестнице, он в конце концов ограничился наружной стеной, которая смердела так, словно это и было ее единственным предназначением. Пробираясь обратно, Ральф сказал себе, что к таким вещам придется привыкнуть. Мэрион уже спала, свернувшись калачиком, полностью одетая. Не желая выключать свет, он лег рядом на засаленные одеяла, чувствуя спиной продавленный матрас. Летом, когда они занимались любовью, все было по-другому. Даже пятна на потолке изменились. Не осталось и следа Блаженных островов или какого-либо узнаваемого моря, континента. Теперь перед ним был пейзаж его лихорадочных грез, искаженный и нелогичный. Потом далекий генератор перестал гудеть, и свет погас, воцарилась темнейшая ночь. Где-то неподалеку смеялась женщина, но слишком громко и долго, чтобы смех можно было назвать счастливым. Мэрион тихо похрапывала. От нее пахло рвотой и сидром. Он перевернулся на другой бок, подавляя приступ кашля.

Кожа зудела. Жаль, что он не захватил с собой побольше записных книжек. Жаль, что выбросил отцовские камни. И вообще, что это было за послание – почему отец, который всегда гордился тем, что был телеграфистом, предложил сыну жизнь мелкого гильдейца? А может, послания не было, или Ральф его неправильно истолковал, поддавшись детскому желанию избежать ответственности. Он вздохнул. Кровать вздохнула вместе с ним. Но возвращаться нельзя. Он здесь, он с Мэрион. Они должны вместе встретить свое будущее.

Он закрыл глаза. Попытался представить себе белые пляжи и прозрачные океаны, изобилующие доказательствами его теории; там должно быть множество красивых рыб. Ральф с трудом заснул.

Как бы Сисси ни ворчала, метеовед Эйрс был убежден, что с хорошей поставкой ничто не сравнится. В конце концов, экономка с радостью принимала лучшие вина, свежайшие фрукты, наличные деньги, а сам он считал, что частной торговле свойственна некая правильность, которой столь многие вещи в обычной жизни лишены. Даже прибытие «Прозерпины», чьи спонсоры и инвесторы включали богатеев-завсегдатаев Хотуэллса, воспринималось как достойное событие. Метеовед считал контрабанду моральным долгом, и он, скорее всего, нынче вечером занимался бы тем же самым даже без солидного барыша, обещанного за старания, хотя стоило признать, перспектива воодушевляла.

Когда Эйрс в компании с одним из самых надежных младших садовников Уайетта подкатили бочки с взрывчаткой к берегу, им подали сигнал с того места, где готовилась к отплытию большая шлюпка. Кто-то взмахнул факелом. Они перетащили бочки в лодку и отчалили, погрузили весла в воду и передали по кругу фляжку с лучшим пойлом, острым, терпким и сладким – то, что нужно в подобную ночь. Словно призрак, шлюпка скользила в клубящейся тьме. Эйрс доверял этим людям так, как никогда бы не доверился ни одному моряку-зазнайке. Скоби, Джек и Малыш Пол, а также Билл Прайс, отец девчонки, Мэрион. Они направили лодку в сторону дальнего приливного течения, уверенные, что в столь темную ночь поблизости не окажется других судов. На Дернок-Хед устанавливали лебедки. На проселочной дороге должны были ждать фургоны.

Впереди простирался еще более густой мрак, но по мере приближения к месту встречи они первым делом почувствовали запах корабля, а еще ощутили медленную пульсацию его двигателей. И вот высокие мачты «Прозерпины» нарисовались в тумане – метеовед узрел собственными глазами судно, являвшееся к нему в мечтах с того самого дня, когда он коснулся числобуса в зале Гильдии заморских коммерсантов. Он заметил лица над ограждением борта и извивающиеся веревки, а когда настало время забраться наверх, сказал себе, что эта поставка ничем не отличается от предыдущих.

Капитан, испанец по фамилии Конвертино, приковылял из тумана, когда они уже стояли на накренившейся палубе.

– Рад, что это путешествие закончилось, хотя и жаль терять корабль, даже если он старый – судя по документам, уже затонувший… – У испанца были седеющие волосы, зачесанные назад, и лицо без морщин. Море так поступает с некоторыми людьми: раздувает, вместо того чтобы запечатлеть в них себя.

– Я метеовед Эйрс. А это Билл Прайс, Джек Петти, Пит Скоби…

Нельзя было терять ни минуты. Они немедленно приступили к извлечению эфира из трюма с помощью нескольких матросов, оказавшихся слабыми и безвольными даже по меркам закабаленных трудяг. Как правило, метеовед не одобрял такой способ комплектования экипажа, и этим вечером ничто бы не заставило его изменить свое мнение. Признаками их неопытности были воспаленные от соли раны на руках и ногах, шрамы на ладонях. Так или иначе, за этот рейс они получат вознаграждение, которого хватит, чтобы выкупить свободу.

Эфир оказался не в ящиках или бочонках, как он ожидал, а в больших кувшинах, украшенных языками, драконами и символами, которые ни один член английской гильдии никогда бы не расшифровал. Они скапливались на палубе, как толстые терракотовые идолы, пока метеовед помогал опускать взрывчатку через главный люк в пустеющий трюм. Пол был заляпан маслом, покрыт лужицами трюмной воды и соломой. Не обращая внимания на сердитые взгляды тварей на оставшихся сосудах, метеовед прислонил к каждой из переборок по бочонку, затем снял с них восковые пробки и воткнул огнепроводные шнуры. Витые полоски кордита сверкали в его руках, как личинки светляка. Конверт с уникальным заклинанием пришел, снабженный предупреждениями о том, что его не следует вскрывать до момента активации шнуров, но метеовед без особого труда вызубрил витиеватые знаки фонетических иероглифов. Они пели в нем и сейчас, когда он поднимался обратно на главную палубу.

Тихий приказ по-испански – и якорь подняли с похвальной тишиной. После короткого разговора об осадке и водоизмещении метеовед встал за штурвал и щелкнул переключателем золотникового гидрораспределителя. Звук двигателя изменился, крен «Прозерпины» увеличился. Любой бы понял, что несчастное судно обречено. Поворачивая в сторону каналов, Эйрс думал о душистых связках табачных листьев, сверкающих бутылках и запахе апельсинов и бананов в прохладных пещерах летними ночами. Суть частной торговли заключалась в этом, а не в происходящем прямо сейчас. Старейшина свидетель, мексиканцы на вершинах своих пирамид вырывали людям сердца, принося их в жертву солнцу. Неудивительно, что ему не терпелось произнести заклинание, поджигающее шнуры.

Полосы тумана были еще достаточно плотными, чтобы окутать нос, но Эйрс знал, что они входят в бухту Кларенс, по изменившемуся запаху воды, по силе течений, по эху тишины вокруг него. «Прозерпина» заскрипела. Он до предела убавил обороты, приближаясь к шелесту волн в пещерах. Подал сигнал о постановке на якорь. И все равно внезапно проступившая в тумане громада скал удивила его. Вода плескалась, шуршала. Кто-то крикнул. Кто-то помахал факелом. Впереди виднелся сооруженный на краю самого большого грота куцый причал – его предстояло уничтожить вместе со всеми остальными уликами, как только они покончат с этим делом. Корабль резко остановился. Сперва тишину нарушали только захлебывающиеся стоны двигателей, но потом и они стихли. Послышался скрип весел.

Пересекая палубу, метеовед наблюдал, как забрасывают канаты и «Прозерпина» в последний раз швартуется у причала. В промежутке между кораблем и утесами покачивались на волнах шлюпки. Теперь оставалось только с помощью лебедки переместить сосуды с палубы на дощатый настил и протащить через пещеры к проходу, который вел прямо на поле, а затем дальше, к фургонам. Для всего этого туману требовалось продержаться еще несколько часов, хотя, как ни странно, он как будто начал редеть.

Эйрс попробовал воздух на вкус. Озадаченный, погладил свои влажные усы, которые были индикатором не хуже любого другого. Прокрутил в уме настройки метеоворота. Теперь над ним отчетливо виднелись мачты «Прозерпины». Он даже мог различить неровный кончик ее бизань-мачты на фоне накренившихся скал и лица людей в лодках на воде. Но ветра не было, воздух оставался неподвижным. И впрямь странно, однако метеовед сказал себе, что это воздействие проклятого груза. Не то чтобы оно имело значение – главное, чтобы лебедка работала и ночь длилась, хотя урок следовало усвоить: происходящее не стоило тех денег, о которых говорили в чертогах Гильдии заморских коммерсантов. Они-то никогда не рисковали конечностями и свободой в столь темные, морозные ночи. Он тоже не будет. Это последний раз. В конце концов он произнесет заклинание, которое отправит корабль на дно бухты, к остальным, уже упокоившимся, судам. И да пребудет с «Прозерпиной» Старейшина. Туда ей и дорога.

И все-таки туман рассеивался. Мокрые скалы поблескивали, когда корабль поднимался и опускался на волнах, а за кормой, у входа в бухту, сгущалось сияние – и сгущалось так сильно, что Эйрс мог бы сказать, что наступил рассвет, если бы не был уверен, что половина ночи еще впереди. Затем он услышал шум и на мгновение подумал, что двигатели «Прозерпины» каким-то образом проснулись, но добавились вспышки и крики. Внезапно он понял, что туман разгоняет метеоворот большого корабля, который как раз вошел в бухту Кларенс. Вот дурак. Это же было так очевидно. И не солнце взошло, а лучи прожекторов пробились сквозь редеющие полосы белизны и озарили потасканный рангоут «Прозерпины», снующие фигуры на ее палубе. И не одно судно, а целых два; пара окованных белыми металлическими листами блюстительских кораблей с орудиями на носу.

– Всем покинуть корабль! Быстро!

Уже не было смысла прятаться и соблюдать тишину. Даже кабальные матросы бросились врассыпную. Послышались выстрелы, что-то с громким плеском упало в воду, чьи-то бренные останки рухнули на палубу. Мужчина на носу одного из блюстительских судов усиливал неразбериху, выкрикивая неразборчивые слова в громкоговоритель. Судя по пышным бакенбардам и униформе, это мог быть только блюститель Корнелиус Скатт. Метеовед Эйрс огляделся. Палуба была уже пуста, и ярко освещенная вода между «Прозерпиной» и утесами бурлила от весел, лодок и плывущих тел. Он ждал. Шлюпки уходили, подобрав людей, которые забирались на борт сами или с чьей-то помощью. Не то чтобы он вообразил, что существует способ удрать из этой бухты, но хотел убедиться, что все окажутся как можно дальше, прежде чем сам сделает то, что было необходимо.

Метеовед Эйрс облизнул губы. Коснулся усов. Подумал о Сисси, о Корнуолле, о вечерних прогулках вдоль утесов, где колышутся на ветру армерии, а в вышине кружат чайки, о том, как они проводили бы время у камина в коттедже, и о пряничном запахе ее кожи. Теперь он был как никогда в жизни рад, что проигнорировал предупреждения и открыл тот конверт. Фразы воспламеняющего заклинания пребывали внутри него и ждали своего часа. Пропеть их оказалось проще простого.