Мы нашли царство бурь.

Мы нашли проклятую землю.

1

ТРАНСАНТАКТИЧЕСКИЕ ГОРЫ, 1922–1923

Это враждебная земля, и она не встретила их с распростертыми объятиями.

На самом деле она делала все, чтобы отговорить их. Она отнимала у них силы и запасы, она бросала им навстречу поля непроходимых застругов, крутые обледенелые склоны, по которым трудно подниматься и смертельно опасно спускаться, потому что можно провалиться в ледяные пропасти. Воющий ветер выдувал тепло из их крови и обжигал лица. Отражение солнца от льда ослепляло их, жгло глаза и создавало призрачные миражи и искаженные картины, скрывало заполненные снегом пропасти и ямы, которые иногда уходили на тысячи футов в древний потрескавшийся лед.

Но они шли, хотя иногда снег валил так густо, что видимость сокращалась до пятнадцати-двадцати футов. Все это как будто нисколько не тревожило Фокса и ездовых собак. Казалось, они родились и выросли в одном логове. Ночью и днем, в бурю и по ослепляющему льду они были готовы идти в самую ужасную погоду. Для Фокса все это, конечно, не было в новинку. Он участвовал в антарктической экспедиции Моусона 1912 года и вернулся с экспедицией Шеклтона 1915 года.

Он обладал нужными качествами, и никто в этом не сомневался.

Пошла вторая неделя, как они дрожали в подножиях гор в своих зеленых хлопающих палатках, и, пока еще грел примус, Фокс сказал:

– Я скажу вам, парни, и скажу прямо сейчас: как бы ни было трудно идти, какой бы плохой ни была погода, какой бы ни стоял холод, к концу недели мы доберемся до лагеря Блекберна. Там, у ледника Бирдмора, семь человек, и мы должны их найти. Может, они мертвы, но, пока не буду это точно знать, я не остановлюсь, и вы тоже не остановитесь. Всем ясно?

Капп и Ибсен ничего не сказали.

Животы у них были набиты какао и говядиной, сыром и сухарями. Лежа в теплых спальных мешках из оленьей шкуры, они просто слушали. Может, слишком устали, чтобы что-нибудь делать, а может, все дело было в Фоксе. Иногда он слишком беспощадно их гонял, и они его за это ненавидели, но Фокс всегда старался больше других, прилагал больше усилий. Они уважали его. Больше того, хотели выложиться на полную ради него. Он был настоящим вожаком.

– Ну что? – спросил он.

Капп передал сигарету Ибсену.

– Со мной никаких неприятностей не будет, сэр. Вам стоит беспокоиться об Ибсене.

– Не обо мне, сэр, – сказал Ибсен. – Мне здесь, на полюсе, нравится. Тепло и уютно, как в чреве матери. Но, – тут он подмигнул Фоксу, – я думаю, что Капп может создать проблемы. Уж слишком он женственный и все такое.

Фокс от всего сердца рассмеялся.

В его смехе было что-то внушающее уверенность. Никакие трудности не страшны человеку, который так смеется.

– Мы дойдем, – сказал он, сев в своем костюме «Берберри» и грея руки над примусом. – Богом клянусь.

Он всегда внушал уверенность.

Может, это был результат двадцати лет службы офицером в королевском флоте, а может, дело было в его отношении; Фокс не терпел никакого вмешательства со стороны Бога, погоды или ветра. Свеча, которая горела ярко и которую невозможно было погасить. Рослый мускулистый мужчина лет сорока, борода каштанового цвета с пятнами седины. Красивое лицо, как у греческой статуи, и голубые, как летнее небо, глаза. Лицо и фигура Фокса завоевали много женских сердец, но не его наружность заставляла Каппа и Ибсена делать для Фокса все, а его уверенность. Она была просто запредельной.

И после недель тяжелого и утомительного пути это о чем-то говорило.

Ведь каждый день было одно и то же: упаковать санки и запрячь собак, потом день пути по ледяным полям, пока спины не становятся полны игл, а глаза – щелями в коже из-за непрерывного поиска трещин и ущелий. Иногда идти было легче, и они могли преодолеть двадцать миль. Но иногда лед был полон ям, а у снега, покрывавшего его, – консистенция овсянки. В таких условиях приходилось тяжело и людям, и собакам, и хорошо, если удавалось за день пройти пять миль, и каждая миля давалась с огромным трудом. И даже в хорошие дни встречались полосы ледяного тумана и миражи, и бури и ветры ревели в лицо.

Вечером разбивали лагерь, укладывали собак, кормили их, потом забирались в рваную и изношенную палатку. Ужин, всегда строго нормированный, которого не хватало. И наконец Ибсен и Капп лежали в тепле спальных мешков, и им едва хватало сил, чтобы поболтать и покурить.

По ночам иногда наступала жуткая, тревожная тишина, когда они были уверены, что услышат шепот за три мили. А в другое время – абсолютный хаос: ветер воет, палатка натягивается на винтах, которые крепят ее ко льду, и голова заполняется клаустрофобными снами.

А ведь был декабрь – разгар лета на полюсе.

Не зима, не ужасное погребение на дне мира, куда никогда не заглядывает солнце.

Конечно, больше всего страдали собаки: им приходилось целые сутки проводить снаружи. Но это были канадские лайки, подготовленные природой для жизни на полюсе. Они тянули санки двенадцать, иногда пятнадцать часов в день, и, когда местность становилась слишком трудной для них, санки приходилось тащить людям. Фокс, Ибсен и Капп строили снежные стены, чтобы защитить собак от ветра, но к утру ветер разносил эти стены. Для собак лучшими были ночи снежной бури: они закапывались в снег, ложились и позволяли снегу засыпать их.

Время от времени Фокс брал с собой Ибсена или Каппа, чтобы делать метеорологические наблюдения. Они поднимались на ледяную глыбу, и Фокс деловито записывал данные о погоде и состоянии льда и набрасывал схему местности. Несколько минут такой работы, и немели пальцы. Фокс засовывал руки в шерстяные перчатки и через десять минут начинал снова. Это могло продолжаться часами.

Потом в палатку, спать.

Сон был наркотический, без сновидений, мертвый сон, когда не мешает даже хлопанье палатки и рев ветра.

День начинался рано, в пять часов.

Снять лагерь и упаковать санки. Положить туда не только продовольствие, но палатки и бамбуковые шесты, спальные мешки и связки запасной одежды. И запасные меховые сапоги, потому что на льду подошвы изнашивались очень быстро. Геодезическое оборудование, ледорубы и кирки, лопаты, мотки альпинистского троса, упряжь, примусы и плиты для приготовления еды, посуда. Мотки лампового фитиля, крепления, лыжные ботинки и носки, аптечки, журналы и книги, водонепроницаемые подстилки и брезент, винтовки и ремкомплекты. Потом научное оборудование, призматические компасы и альтиметры, термометры и фотоаппараты, теодолиты и треножники… поразительное количество оборудования, необходимого для выживания в этой суровой местности и ее изучения.

Было нелегко, но они пришли не зря: научная экспедиция Блекберна находилась в Трансантарктике с прошлого декабря, она застряла в ледниках на долгую мертвую зиму. Предполагалось, что она должна была преодолеть ледяной шельф Росса и самое позднее к июню добраться до мыса Крозье, и, когда этого не произошло, было предпринято несколько попыток отправки спасательных групп. Только одна из этих групп смогла добраться до ледника Бирдмора – в ста милях от лагеря Блекберна. Наступила весна, но необычайно холодная и ветреная, и группам пришлось возвращаться. Последняя попытка была в октябре, и ее остановила непогода у ледника Старшот, в четырехстах милях от хребта Доминион.

И теперь попытку предпринял Фокс с двумя людьми, тремя санками и семнадцатью собаками. Его назначили руководителем спасательной группы, потому что не было более опытного и решительного человека.

– Если они живы, я их найду, – сказал Фокс своему начальству. – А если они мертвы, я позабочусь, чтобы их похоронили по-христиански. Даю вам слово.

Но им грозила не только смерть от непогоды и не пригодной для жизни местности; их ждал враг, более древний, чем сам лед.

2

За два дня до того, как они достигли ледника Депо, день, как обычно, начался рано, в полшестого утра. Лагерь сняли, собак запрягли, и все были готовы выдвигаться. Собаки были настроены игриво, они покусывали друг друга и лаяли на людей.

Фокс щелкнул кнутом и закричал:

– Вперед! Вперед!

Начался путь вверх и вниз по обледенелым склонам долин.

В это утро они прошли семь миль и столкнулись с гигантским ледяным куполом, который уходил вдаль, насколько хватало глаз. Давление ледника Бирдмора изгибало лед, создавая пересеченную местность из многочисленных выступов и ям, блестящих пластин льда с острыми, как бритва, краями. Фокс сказал, что придется идти через купол, обходить его – значит потерять три или четыре дня. Блекберн и его люди не могли ждать так долго, да и они сами тоже: если через несколько дней не доберутся до ледника Депо, у них кончится продовольствие.

Пища у них была концентрированная: пеммикан и сухари, какао и молочный порошок, немного сыра и шоколада, немного изюма для какао. Все было упаковано в водонепроницаемые мешки, и Фокс никогда не спускал с них глаз.

Они пошли дальше – на этот раз медленно.

Купол был рваный и смертельно опасный, изрезанный глубокими рытвинами – ясным указанием на глубокие трещины. Когда они начинали путь, у них было свыше полутора тысяч фунтов поклажи, сейчас оставалось не больше шестисот, и запасы продовольствия продолжали сокращаться. Конечно, облегчало движение, но это никого не успокаивало.

Местность впереди была зловещая. Лед гофрированный, покрытый полосами застругов, с гор дул сильный ветер. Склоны бесконечными полосами вздымались на сотни футов, и сани приходилось поднимать на руках. Люди надели на ноги «кошки», чтобы идти по льду, преодолевая поля давления и области смертоносных трещин между ними. Фокс вел, казалось руководствуясь только инстинктом, глядя вперед из-под защитных очков.

Уходили часы и часы.

Приходилось время от времени останавливаться и справляться с компасом. Компас был спиртовый и очень надежный, несмотря на близость магнитного полюса, который постоянно тянул стрелку к себе. Этот компас и исчисление пути помогли пройти, но не обошлось и без неприятностей. Ледяной туман с Бредмора закрывал небо, сокращая видимость и погружая все в сумрачную полутьму. В этом случае двигались очень-очень медленно. Собаки лаяли и щелкали зубами: они хотели свободно бежать.

Через два часа Ибсен пробил ногами снежный покров трещины шириной в десять футов, с глубокими дырами с обеих сторон. Он висел, не в состоянии продвинуться вперед или отступить, ледяной туман затмил мир.

– Кажется, я попал в переделку, – сказал Ибсен, опасаясь провалиться на сотни или тысячи футов.

– Иди вперед, – сказал ему Фокс. – Делай, как я велю.

Они чудом прошли; казалось, Фокс всегда знает, проходима ли трещина. Но час спустя он ошибся, и вся упряжка Каппа исчезла еще в одной трещине. Только неровный край удержал сани и самого Каппа, не дав последовать за собаками. Фокс реагировал очень быстро. Он остановил две другие упряжки, привязал санки Каппа к ледяному выступу; одну за другой людям и животным с крайним напряжением удалось вытащить всех собак. Подвешенные в кожаной упряжи собаки не пострадали, но были раздражены.

Двинулись дальше.

Следующие пять миль представляли собой чистый ровный лед, и собаки бежали легко и быстро. Наконец, преодолев еще несколько покрытых трещинами полей, они добрались до ледяной долины и остановились на ночь. В целом за день они преодолели четырнадцать миль, и каждая миля давалась с потом и кровью. Все устали.

Перестал идти снег, и они впервые увидели ледник Бирдмора.

– Боже, – сказал Капп. – Это что-то!

Он был вдвое больше самых крупных ледников Аляски, грандиозный, древний, обширный. Величественная скульптура из голубого льда, делавшая соседние горы почти карликовыми. Фокс достал теодолит, установил его и измерил высоту окружающих гор. Они достигали пятнадцати тысяч футов, крутые и черные там, где пробивались через лед. За ними начинался Барьер, уходящий до самого моря Росса, ребристые ледники и выветренный гранит, а над ними высокие пики и зубчатые утесы.

Едва успели разбить лагерь, как началась буря. Началась она очень быстро, ветер выл, и люди с трудом смогли завалить для устойчивости стены палатки блоками плотного снега. Однажды едва не потеряли саму палатку. Работая, Капп и Ибсен все больше тревожились. Может, все дело было в высоте и соседстве каменных монолитов, но им становилось все хуже.

– Я как будто задыхаюсь, – так выразился Капп.

И это было очень близко к истине, потому что горы излучали какой-то болезненный магнетизм. Сам их вид заставлял что-то сворачиваться и умирать внутри. Фоксу пришлось трижды окликать товарищей, когда во время бури они застывали и, как загипнотизированные, смотрели на эти первобытные конусы.

– Да, они вызывают странные чувства, – признался Ибсен.

– Это всего лишь скалы, – сказал Фокс. Потом, посмотрев на них сам, добавил: – Только не смотрите на них. Так легче.

Собакам обычно снежная буря нравилась, потому что температура неизменно повышалась и можно было уютно укрыться снежным одеялом. Но в этот раз и собаки тревожились. Через час после начала бури из снега торчали только их черные носы и розовые пасти, но при этом собаки жалобно выли и рычали, если к ним пытались подойти. Капп видел, как собаки вели себя так после Второй битвы при Ипре в 1915 году, когда его отряд наткнулся на лощину, в которой лежало множество мертвых британских солдат: после того, как немцы применили отравляющих газ, солдаты кусками выхаркивали легкие.

Но здесь, в ледяной пустыне, это не имело никакого смысла, и Капп так и сказал Ибсену.

– Они что-то чувствуют, – ответил Ибсен, – что-то плохое и враждебное. Как и мы с тобой.

– Прекратите такие разговоры! – прикрикнул на них Фокс.

Он сам испытывал беспокойство, но он был руководителем и не мог в этом признаться. Просто день был очень трудный, думал он. Нервы натянуты из-за этих трещин и того, что едва не погибли Капп и собаки. Этого следовало ожидать. Он заставил людей работать: чинить упряжь, разбирать припасы – выполнять все, что смог придумать. Капп и Ибсен были мрачны. Даже дополнительная порция шоколада, сыра и сливовое варенье в какао не помогли им избавиться от уныния и тоски. Что-то на них влияло, и Фокс не мог понять что. Обычно в конце дня все шутили, рассказывали разные истории, но сейчас словно закутались в темный саван.

Среди ночи Фокс услышал, как парни шепчутся.

– Мне снился сон, – сказал Капп. – Кошмар.

– Опять видел во сне жену? – спросил Ибсен, пытаясь разрядить обстановку.

Но Капп не поддался.

– Я видел большой каменный город – он напомнил мне стоячие камни у меня дома. Что-то в них было странное. Черный город, погруженный во тьму. Я летел над городом, потом через какой-то туннель в башню… и тут я проснулся. – Он часто дышал. – Что-то в этом месте неладно. Оно меня будто преследует. Я… Мне никогда раньше не было так страшно. Никогда. Думаю, я видел это место раньше, Ибсен. Боже… мне кажется, я здесь уже бывал.

– Спокойней, – сказал ему Ибсен. Он немного помолчал, потом сказал: – Это всего лишь сон.

– Нет, это что-то большее. Говорю тебе: я здесь бывал.

– Знаю, знаю.

– Как… как ты можешь знать?

Ибсен облизал губы в темноте.

– У меня такие же сны, с тех пор как мы в этих горах… и с каждой ночью они становятся все четче.

3

Фокс знал, что им нужно сделать: начать двигаться, миновать ледник Бирдмора и добраться до хребта Доминион. Но именно это они не могли сделать. Буря остановила их и не давала идти. Она бушевала три долгих дня, и ничего не оставалось, кроме как лежать в спальных мешках и ждать. При обычных обстоятельствах с хорошим запасом продуктов это было бы даже приятно. Отличный отдых. Но им необходимо было добраться до Депо, где предыдущие спасательные экспедиции накануне зимой оставили припасы. Фоксу пришлось до минимума сократить рацион. Несколько сухарей, немного шоколада и чашка чая, чтобы прогнать мороз из костей.

Это были долгие три дня.

Ветер дул со скоростью восемьдесят миль в час, и им приходилось держаться за бамбуковые шесты. Фокс знал: если станет хуже, ветер сорвет палатки с винтов, которыми они крепились ко льду, и унесет прочь. В такую бурю они в первые два дня даже не могли разжечь примус, и ничего не оставалось, как дрожать от холода и молиться, чтобы буря кончилась. Палатку замело снегом, и пришлось прокапывать туннель, чтобы выйти. Все это и так было достаточно плохо, но не только суровая погода ждала их у подножия ледника Бирдмора.

Было кое-что еще.

Они просто не знали, как это назвать.

Почти физически ощутимый ужас, душевное разложение, ползучий яд, охвативший их и выдавливавший жизнь из тела. Это что-то текло по телу горячим потом, проникало внутрь и сворачивалось, становясь кислым и прогорклым. Даже Фокс ощущал это, и иногда ощущение становилось таким сильным, таким жутким, что он едва мог дышать. Может, дело было в вое ветра или в том необъяснимом писклявом звуке, который иногда доносился с гор: походило на пронзительное жужжание саранчи ночью на поле во время уборки урожая. Может, в зловещей тени, которая наползала на лед и заставила однажды ночью Каппа завопить, что тень манит его. А может, в странных импульсах, необычном желании у всех – выйти в бурю и затеряться в ней.

Все это было плохо, но вишенкой на торте стали сны.

Постоянные кошмары, которые заставляли кричать, когда удавалось ненадолго заснуть. И не раз мужчинам казалось, что на эти их крики отвечают. Передразнивают их голоса тем же писклявым звуком.

И когда буря кончилась, счастью людей не было предела. Конечно, они по-прежнему находились в глуши и опустошении Трансантарктики, но теперь могли двигаться и да, ускользнуть отсюда. Именно это было самым главным в их кошмарах: неразумное стремление бежать. Бежать от того, что возникает вокруг, прежде чем оно холодными руками стиснет им горло.

Фокс, сильный, строгий и бесстрашный, помог им пережить это, и, когда буря кончилась, они откопали санки, отыскали собак и собрались в путь. Вокруг громоздились горы, белые и безжизненные.

В первое же утро они прошли двенадцать миль, и чем дальше уходили от этих населенных призраками гор, тем становились сильней и лучше себя чувствовали. Кровь их снова текла горячая и красная.

В полдень остановились на вздымающемся ледяном поле, и Фокс определил местоположение. Вокруг были ледяные холмы и башни из обнажившегося сланца, обвеваемые ветром хребты и купола давления. Затвердевший наст на снегу казался мраморным. Солнце отражалось от ледника, превращая его ослепляющую белизну в нечто еще более яркое; даже в очках смотреть было трудно.

Наконец Фокс сказал:

– Если пройдем сегодня еще десять миль и перевалим через тот хребет, завтра утром доберемся до Депо.

– Милостивый боже, надеюсь на это, – отозвался Капп. – Я пришел сюда, чтобы отыскать людей и вернуться героем, а не умирать от вида Ибсена.

– Ну, мог бы найти для смерти причину и похуже, – сказал Ибсен.

Фокс почувствовал облегчение. Они наконец отбросили ночные страхи, и это радовало. Он знал: когда разум человека теряется в полярной пустоте, очень скоро за ним следует и тело.

Этим вечером разбили лагерь, и Фокс разжег примус; он горел ярко, посылая волны тепла. Распаковал также походную плитку и, когда растопленный снег превратился в кипяток, приготовил отличную сытную похлебку из масла, пеммикана, сухарей и экстракта говядины. Еда была простая, но никогда не казалась такой вкусной.

День был трудный, но усталость приятная.

Глаза болели от солнца, отраженного бесконечной белизной, но времени на жалобы и на жалость к себе не было. Фокс заставил заниматься починкой упряжи, подготовкой оборудования на следующий день, кормлением собак и помощью ему в проведении наблюдений. Когда все смертельно устали и без сил уползли в палатку, он приготовил остатки какао, смешал с сухим молоком и сахаром, и это очень способствовало поднятию духа.

Спали до рассвета, а меховые сапоги, носки, перчатки и шерстяные балаклавы висели на веревке в палатке, и от них шел пар.

Фокс уснул, уверенный, что все будет хорошо.

4

Казалось, это действительно так, потому что следующий день был весьма погожим.

Теплым, но недостаточно, чтобы растаявший снег забил полозья саней; хороший день для езды, и собаки бежали радостно. После прекрасного утреннего пробега к десяти утра добрались до ледника Депо. Собаки были так возбуждены и воодушевлены, что не хотели останавливаться. Ибсен первым увидел красный флаг на крыше низкой приземистой деревянной хижины. Внутри они нашли больше тонны припасов: бензин и спирт для примуса, ящики с сухарями и пеммиканом, даже несколько бутылок медицинского спирта. Были запасные «кошки» и ледниковое оборудование, ледорубы и ломы, свертки тросов – все необходимое.

Фокс разжег примус, и шум огня в тесном помещении подействовал успокаивающе. Трое сидели рядом и благодарили создателя за то, что позволил им добраться целыми и невредимыми. Потом приготовили ланч из пеммикана, сухарей, мяса пони, забитых зимним отрядом, сливового пудинга и чая. Наелись, но, когда пришло время ужина, снова пировали, как короли: похлебка из мяса пони и сухарей, карамель и шоколадные эклеры, поистине райская пища. Запили какао, глотком спирта и выкурили по сигарете.

После некоторых размышлений Капп спросил:

– Какова вероятность, сэр, что группа Блекберна еще жива? Я хочу сказать, что они должны были прибыть на мыс еще в прошлом июне, а сейчас как-никак Рождество и все такое.

– Вы сегодня мрачно настроены, мистер Капп, – сказал Ибсен.

– Нет-нет, – отозвался Фокс, глядя на огонь примуса. – Вопрос правильный. Блекберн умный парень. У его группы был запас провизии на восемь месяцев и еще на шесть месяцев – тюленьего жира и сухарей. При правильном рационировании они должны были быть сытыми и довольными.

Капп вздохнул.

– Так ли это? А если так, почему они не попытались вернуться?

У Фокса на это не было ответа – такого ответа, который мог бы все объяснить.

– Если у них был тюлений жир, – сказал Ибсен, – они могут быть грязными и черными, но все еще живыми.

В хорошем настроении, какого у него не было уже много дней, Ибсен начал рассуждать о достоинствах охоты на тюленей. Тюлень Уэддела, живущий на краю континента на льдинах и полях пакового льда, может снабдить человека почти всем необходимым: кожей для обуви и мясом, топливом и маслом для ламп.

– Посмотришь, как они лежат на льду, и не подумаешь, что они не только быстры, но и умны. Человек может подойти к ним, а они даже не пошевелятся. Тюлень не считает нас врагами. Но когда приходят убийцы-китобои, эти злобные ублюдки, тюлень быстр, силен и хитер, клянусь господом! – сказал он; глаза его блестели при воспоминаниях об охоте.

Фокс сказал, что бывал в питомнике тюленей в проливе Мак-Мердо. Лед Барьера напирает на морской лед и создает впадины и бассейны, и тюлени поселяются в них, плавают и ныряют.

– Конечно, – сказал Ибсен. – А когда идешь охотиться на них, берешь прочный шест, штык и мясницкий нож. Подберешься к толстяку и ударишь по морде, лишив возможности двигаться, потом пронзаешь штыком сердце. Если проделать все правильно, он не шевельнется. Потом надо его разделать. Тюлени так похожи на людей, что даже выносливых парней начинает рвать. Я не раз видел такое. Да, для такой грязной работы нужен крепкий желудок. Ножом снимаешь шкуру, оставляя прикрепленный к ней жир. Потом срезаешь с костей мясо и выбрасываешь внутренности. Но печень вкусная, и ее держат отдельно. Да, охота на тюленей – дело неприятное, но необходимое. Совершенно необходимое, говорю я.

– Если в рационе Блекберна есть тюлений жир, его ребята должны быть в порядке, – сказал Капп.

– Конечно, они в порядке, – подтвердил Фокс.

На такой ноте они легли спать: Блекберн и его научная группа застряли, но они в безопасности, их освободят и вернут домой. Лампу погасили, в хижине стало темно. Снаружи было холодно, ветер приносил дыхание ледников. Внутри же – тепло и приятно. Сушились обувь, носки, перчатки – на смену. Капли к утру образовывали сталактиты, иногда от потолка до пола.

Хижина наполнилась запахами людей, которые сейчас были в ней и которые уже ушли: влажный запах мехов и кожи, мокрого брезента и рыбьего жира, ароматы еды и вечная вонь тюленьего жира, горящего в лампах. Это, и пот, и сон, и физическая усталость.

В целом это были хороший день и хорошая ночь, проведенные у подножия ледника Депо. Вкусные еда и питье, отличный сон и много баек. Было так хорошо, что троица почти забыла о ночных кошмарах в ледяной долине и о том, что видела в них.

До трех часов ночи, когда с криком проснулся Капп.

5

Хотя Капп отказался рассказывать, что увидел во сне, остальные могли себе представить. А представив, не расспрашивали. Но в последующие дни, когда они сражались с ледником Бирдмора, эти сны как-то потеряли свою значимость, ушли на второй план. Они не первые люди, страдающие от кошмаров в этой древней земле. Что-то во всей Антарктике и особенно в Трансантарктических горах давно было источником фантазий, порождало призраков и страшные сны.

Как записал в дневнике Фокс:

«Иногда кажется, что эти сны – воспоминания о суровом континенте; люди должны это помнить и трепетать».

И если группа Фокса нуждалась в исцелении, то этим исцелением стал Блекберн.

Они боролись целыми днями, поднимались по обледеневшим склонам, скользили вниз с противоположной стороны, только чтобы все начать сначала, преодолевали поля трещин и хребты давления, как десятифутовые волны, идущие к берегу. Трещины встречались так часто и были такие глубокие, что пришлось привязаться к санкам. В дни, когда они по хорошему льду могли бы сделать двадцать миль, делали только пять. Бушевали бури, ревел ветер, а они карабкались на ледяные вершины или обходили их. Эти вершины уходили в небо, как ножи с зеленым ледяным лезвием. И собаки редко тащили санки. Бо́льшую часть времени люди тащили и санки, и собак, перетаскивали через мысы голубого льда, поднимались с помощью ледорубов и «кошек», напрягая все силы, а ветер пытался сорвать их с места.

Поверхность ледника – это система глубоких долин, иногда глубиной в сотни футов, их гладкие стены как буйные замерзшие реки. Мужчины разбивали лагерь между ледяными стенами, а ветер скоростью в семьдесят-восемьдесят миль в час рвал палатку и выл, как голоса мертвецов. Иногда ветер был такой мощный, что мог запросто тащить людей и собак по льду.

Фокс, конечно, был неустрашим.

Он попытался связать все трое саней вместе, но, когда сани Ибсена застряли на краю бездонной пропасти и они потратили три часа, чтобы освободить их, Фокс отказался от такого способа. Каждые сани двигались вперед индивидуально. Собаки лаяли и злились из-за самых обычных вещей, Ибсен и Капп все больше мрачнели, Фокс оставался неуязвим. Даже после самых трудных дней он делал записи о местности и отмечал метеорологические данные, чертил схемы и записывал все подробности о горах.

Что, конечно, заставило Ибсена сказать:

– Он, черт возьми, не человек. Он наполовину пингвин, наполовину козел.

Ледник вокруг был как замерзший червь, как гигантская змея, поднимающаяся и опускающаяся, поворачивающаяся и сворачивающаяся. Ночи проходили в тяжелом сне, а дни – в непрерывной битве. Люди и собаки преодолевали высокие хребты давления и крутые утесы с бездонными смертоносными пропастями внизу. Полей трещин меньше не становилось, и преодолевать их было все трудней. Встречались долины, покрытые острыми ледяными плитами, с трещинами между ними, и не оставалось ничего, как переносить на руках собак и санки, ползти на четвереньках, а ветер дул, и солнце отражалось от зубчатой поверхности ледника. Каждый дюйм приходилось преодолевать с помощью ледоруба, привязываясь альпинистскими тросами, карабкаясь вверх по склонам и никогда не глядя вниз на ожидающие голодные трещины.

Фокс был неутомим, он вел остальных и подбадривал их. Он прокладывал путь через вечно меняющиеся поверхности, пробивался через сугробы, перетаскивал собак и сани через ледяные хребты и заразительно смеялся, когда они вместе скатывались с противоположного склона. И всегда, всегда напоминал, что они приближаются к цели – к хребту Доминион на самом краю Полярного плато.

Капп и Ибсен соглашались с ним.

Они приближались к чему-то, хотя не знали, к чему именно.

И хотя это было время тяжелой борьбы, но также и время душевного и психологического спокойствия. Потому что не было снов, не было страха, не было шума или диких фигур, едва видных в густом снегу. Ничего, кроме суровой природы, с которой нужно бороться мышцами, умом и изобретательностью.

И наконец они достигли цели.

Стоя на сугробе, осыпаемые снегом, пока ветер гулко выл вверху, они увидели Доминион и, что гораздо хуже, почувствовали его.

6

Фоксу нелегко было вести дневник, описывать, как действуют на него эти первобытные горы. Действуют на них всех. Собаки учуяли эти вершины задолго до того, как те стали видны в ледяном тумане и полярном сверкании. Собаки начали выть и рычать, кусать упряжь и друг друга. Вожаки отказывались идти вперед, остальные – следовать за ними. Чтобы они двинулись, их приходилось стегать. Фоксу совсем этого не хотелось, но выхода не было.

Затем во всем своем величии стали видны горы, и Фокс, Капп и Ибсен забыли о собаках и их лае и смотрели на горы. Зубчатые, враждебные, безжизненные, вырвавшиеся изо льда. Люди несколько мгновений не решались сказать ни слова. Горы словно вздымались, и чем выше они становились, тем меньшими себя чувствовали Фокс и остальные. Горы внушали необъяснимый ужас, но в то же время вызывали восторг, бездумный и разрушительный в своей чистоте. Все трое чувствовали, что внутри у них открылась огромная сосущая дыра, страшная пустота, требующая, чтобы ее заполнили тем, что исходит от гор Доминиона.

И хоть Ибсен не сказал об этом, не посмел, что-то проникло ему в голову, что-то с консистенцией горячей конфеты-тянучки, и на какое-то безумное мгновение он не мог вспомнить, кто он и как оказался здесь. Хуже того, у него появилось непристойное желание встать на колени, завыть, как собака, и зарыться в снег, как животное в нору. Стремление сделать это было очень сильным и обескураживающим.

Все трое чувствовали то, что не могли осознать.

В затылках появилась постоянная тупая боль, сознание полнилось безымянным ужасом, фигурами гоблинов, улыбающимися и царапающими когтями головы изнутри. Это было не просто безумие, а безумие органическое, опасно живое и заразное.

Фокс не мог адекватно описать это, хотя и старался. Этим вечером он записал в дневнике:

«Как описать воздействие Доминиона? Здесь магнетизм, который держит тебя, притягивает к себе, царапает и оставляет опустошенным и окровавленным. Ты боишься смотреть на горы, опасаясь, что они заполнят твое сознание. Но ты не можешь и отвести взгляд. Глядя на них, я чувствую, как в душе рождается что-то ядовитое, а что-то другое умирает жестокой, безнадежной смертью».

Таковы были первые впечатления.

Несмотря на такое психическое воздействие, несмотря на вызываемые им искаженные болезненные воспоминания, хребет Доминион являл собой грандиозное зрелище: черные зубчатые вершины прорывали белое одеяло и устремлялись к облакам. Всюду ледопады и высокие холмы, увенчанные чистым голубым льдом с провалами и трещинами. Эти пики, первобытные, величественные и монолитные, казались маяками, предупреждающими неосторожного путника: дальше идти нельзя. И может, в этом что-то было, потому что они обозначали внешний край Трансантарктики. За ними простиралось лишь мрачное мертвенно-белое Полярное плато – полоса льда толщиной в три мили, уже сорок миллионов лет покрывающая Восточную Антарктиду морозной мантией.

Хотя пришлось потратить немало сил и времени, но Фокс заставил людей и собак работать. Ему не понравились густые черные тучи, которые начали собираться над плоскогорьем. Собаки не слушались, реагировали только на кнут. Капп и Ибсен выглядели так, словно им есть что сказать, но они не решаются. Они только смотрели на горы, все дальше уходя на снежную равнину, полярный ветер дул в лицо, и Доминион поднимал свои ледяные шапки, напоминающие позвонки гигантского, давно умершего змея.

Фокс старался запомнить увиденное; он хотел бы иметь время для геологических исследований. Горизонтальная стратификация гор говорила как будто о черном базальте с прослойками известняка. Здесь, несомненно, был богатый ископаемый слой.

Всеми правдами и неправдами они уходили все глубже по полям с трещинами. Фокс следил за показаниями компаса. К вечеру наступила жуткая тишина, ветер стих, холодная дымка туманом повисла над ними. Фокс понимал, что это предвещает неприятности, поэтому в двенадцати милях от последнего известного лагеря Блекберна он решил остановиться на ночь. В усиливающейся темноте они установили палатку, накормили собак и приготовились к ночевке.

И что это была за ночь!

После ужина собрались спать, и Фокс сказал, что, если погода не помешает, завтра к середине дня они доберутся до лагеря Блекберна. Что бы ни случилось, они достигнут своей цели.

Но сначала предстояло прожить ночь.

В восемь или девять часов вечера тень накрыла древние просторы хребта Доминион, и люди услышали далекий усиливающийся гул, как от товарного поезда. Гул звучал над плоскогорьем, и когда Фокс выглянул, чтобы успокоить собак, то увидел, что черная туча окутывает весь мир. Началась сильная буря, с грохотом проносясь над головами. Палатка дрожала, бамбуковые шесты скрежетали. Ветер принес с собой снег, который бился о стены палатки, словно залп пуль. Вой ветра был такой, что люди буквально не слышали друг друга, хотя кричали изо всех сил.

Так продолжалось всю ночь. Трое держались друг за друга, как испуганные девочки, молясь, что бы это кончилось. И только когда кончилось, смогли уснуть. А проснувшись, вынуждены были прокапывать туннель в снегу, чтобы выбраться из палатки.

Но день наконец наступил, и никто в маленькой группе Фокса не мог отрицать, что вокруг них что-то собирается. Что-то огромное, вечное и мерзкое. И что бы это ни было, им придется посмотреть ему в лицо.

7

К середине дня они нашли лагерь Блекберна.

Он был расположен в лощине между каменными откосами, которые выступали из земли, как высохшие пальцы из могилы. На почти ровной полосе сине-зеленого льда, отчищенной ночной бурей от снега, находились палатки. Две упали, но третья стояла, превратившись в снежный саркофаг. Фокс, Капп и Ибсен не сомневались: перед ними мертвый лагерь; когда-то в нем были люди, но это было давно.

Собаки в этом тоже не сомневались.

Уже какое-то время с ними стало трудно управляться, они лаяли и рычали. Дрались друг с другом и не подпускали к себе людей. Они жались друг к другу и стояли кружком, как волки, когда стае грозит неизбежная опасность. Так они стояли, скаля зубы, и да поможет бог тому, кто попытается нарушить их периметр. Даже Капп, который всегда заботился о собаках, старался держаться от них подальше.

– Им здесь не нравится, – сказал он.

Ибсен протер защитные очки.

– Мне тоже.

Фокс, как всегда, был настроен дерзко и непоколебимо.

– Хорошо, ребята, – сказал он, понимая, что сейчас, как и всегда, ответственность на нем. – Сделаем то, что должны. Давайте осмотримся.

Возле палаток под снегом они нашли санки, лыжные палки, но ничего больше. Две упавшие палатки были пусты, заполнены снегом. Валялись кое-какие брошенные вещи. Ничего важного. Но в третьей палатке – откровение. Подветренную стену занесло снегом, пришлось прокапывать вход. И в полутьме они прежде всего увидели фигуру в парке, костюме «Берберри» и варежках из собачьей шерсти. Человек сидел, и его ноги замело снегом, а лицо было белое и мерзлое, как сам континент.

– Это Блекберн? – спросил Ибсен.

Фокс кивнул.

Капп зажег лампу, но и в ее желтом свете палатка казалась мрачной и неприветливой. В углах лежали тени, хлопающие стены покрылись изморозью, было тесно, как в гробу. Снаружи неприятно выл ветер, а внутри в воздухе словно висело воспоминание о чем-то очень плохом. Мороз и ветер должны были очистить палатку, но этого не произошло.

– Сэр, – сказал, тяжело дыша, Капп, – вы…

– Я в порядке.

Но это было не так.

И не потому, что нашли тело Блекберна: такая возможность предусматривалась. Нет, дело было в чем-то другом. Фокс и раньше находил замерзшие тела и на Северном, и на Южном полюсе. Трагично, но такова реальность полярных экспедиций. Холод превращал людей в ледяные скульптуры. Сухость мумифицировала их. Оба эти фактора не давали бактериям возможности превратить мертвые тела в отвратительное зрелище. Трупы в таком климате стерильны, у них нет запаха, они перестают быть органическими. Здесь нет разложения, нет распада, и однако… Фокс был уверен, что воздух насыщен миазмами разложения. И он воспринимал это умом, сознанием, а не чуял носом.

Обычные примус и печь для приготовления еды, запчасти для того и другого, спальные мешки из шкуры оленя, обувь и носки, хронометры и флаги, аптечка и различное научное оборудование. Нашли одно ружье, но без патронов. Научные дневники и записи, карты и катушки пленки для записи. Ящики для сухарей – пустые. Ящики с геологическими образцами. Казалось, ничего необычного. Ничего, что указывало бы на какие-то драматичные происшествия. Ничего, кроме странного, тяжелого ощущения в палатке и во всем лагере.

И кроме тела Блекберна.

Мужчины избегали на него смотреть, но теперь у них не было выбора. Тело, конечно, застыло, ноги подтянуты, один кулак – на уровне груди. В другом был зажат карандаш, дневник в зеленом кожаном переплете лежал на коленях. Лицо было бледное, обтянутое кожей, бородатое… и настолько искаженное, что один взгляд на него вызывал ужас.

Капп какое-то время смотрел на Блекберна, потом выразил то, что думали все:

– Он мучился… очень мучился.

– Да, судя по его виду, – добавил Ибсен.

Фокс хотел сказать им, что это нелепо.

Все дело в холоде. Температура ниже нуля иногда оказывает неожиданное воздействие на мышцы и сухожилия: трупы часто выглядят сморщенными и съежившимися, лицо словно ухмыляется или кричит. Но это только действие стихии.

Так Фокс хотел сказать.

Но он ничего не сказал. Потому что лицо Блекберна выглядело ужасной маской, словно он кричал, отправляясь на тот свет. Рот был открыт, превратившись в рваный овал, губы оттянуты от желтых зубов. Один глаз широко распахнут, другой прищурен, как будто у Блекберна случился инсульт и он потерял способность координировать действия мышц. На лице проступили глубокие морщины, результат долгих месяцев лишений… вероятно.

– Давайте осмотримся, – сказал наконец Фокс. – Поройтесь в сугробах. Может, найдете припасы или еще что-нибудь.

Капп и Ибсен вышли с радостью.

Что оставило Фокса наедине с мумией, с этой… тварью.

Потому что, милостивый боже, лицо Блекберна перестало быть человеческим. Конечно, это у Фокса разыгралось воображение, и разве можно его в этом винить? Мертвый лагерь в этих продуваемых ветром, закованных в лед древних горах. Собаки, воющие и лающие на то, чего никто не видит. И хлопающая палатка-могила, в которой труп с серым искаженным лицом, покрытым блестящей изморозью. Атмосфера мрачная, населенная призраками.

Фокс снова ощутил странную пульсацию в голове, эту боль, которая даже не боль, а нечто гораздо хуже. Воющая черная буря небытия, грозящая поглотить его разум. И звучащий из нее голос. Можешь принять то, что подсказывают твои чувства и врожденные инстинкты, – это правда. Блекберн был последним. Некоторое время назад, всего несколько месяцев, он здесь умер один. Он остался один. Прятался один, обезумевший, в разрываемой ветром палатке, и вокруг него кричали и вопили древние голоса с гор. Заметающий снег. Воющий ветер. Сжимающая тьма. И он ждал один, один, один в этой пустынной земле, ждал, пока злобные гротескные тени проникнут в палатку толпой вечного зла и позовут его по имени…

Фокс закричал и упал на груду ящиков.

Лицо его пылало, капли пота покрывали лоб, катились по щекам горячими ручейками, как с крышки, снятой с кипятка. Ему пришлось прикусить губу, чтобы перестать кричать. Он прижал к лицу руки в перчатках. Прохладная шерсть принесла облегчение. Он будет в порядке, он будет в порядке.

Голос… голос в голове… он все знает… он говорит правду, рассказывает, что чувствовал Блекберн в последние отчаянные мгновения. Это невозможно.

Фокс посмотрел на труп.

Мигающий свет лампы заставил тени сомкнуться на этом ледяном лице. Фокс подполз ближе. Он знал, что ему делать. Дневник. Да, в нем ответы, хочет он их знать или нет. Он попытался высвободить дневник изо льда, приковавшего его к ногам мертвеца.

Затем, дрожа, он на четвереньках выбрался по снежному туннелю из палатки, из этой ледяной матки, откуда что-то протягивало к нему ледяные пальцы.

Приятно было ощутить ветер снаружи.

Ничего не изменилось. Собаки по-прежнему ждали, свирепые, но воспитанные, как и подобало. По-прежнему шел снег, и небо было затянуто облаками цвета и текстуры срезанного жира. Горы по-прежнему были высокие, дикие и сюрреалистичные, и глетчерный лед все так же стекал с вершин и холмов.

– Сэр, – окликнул его Ибсен. – Вам стоит взглянуть на это.

Фокс был рад возможности отвлечься.

Он сунул дневник в рюкзак, взял ледоруб и пошел вслед за Ибсеном. Языки сугроба тянулись по льду, печально свистел ветер, прорываясь через каменные откосы. Нижние склоны гор были покрыты льдом, стекающим, как расплавленный воск; лед разрывал башни и треснувшие утесы, напоминающие морской берег. Фокс вслед за Ибсеном дошел до системы волн давления, образовавших в голубом льду валы высотой в восемь-десять футов. Рытвины между этими волнами напоминали тропы в лабиринте и были такие же запутанные и сложные.

Ибсен продолжал звать, и Фокс шел за ним, спотыкаясь и скользя в своих «кошках», но оставаясь на ногах. Наконец проход привел к заснеженному полю, в центре которого был круглый ледяной бассейн. И прямо из центра бассейна к небу поднималось что-то черное и искривленное.

– Вот, – сказал Ибсен. – Вот оно.

Но что это? Напоминало монолит или стоячий камень, только возвышался он на добрых двести футов, и непохоже было, что он вырублен из камня, скорее будто спрессован из какого-то черного, покрытого рубцами металла. Стоял, наклонившись под углом в шестьдесят градусов; большая башня, похожая на потрескавшийся, морщинистый ствол дуба, в который ударила молния. Он был очень прочный в том месте, где выступал изо льда, но выше становился более тонким и неровным, как будто гнулся в одну сторону, потом в другую, штопором закручиваясь почти до самой верхушки, увенчанной пятью зубцами, как у вил для сена, но овальными. Сильный ветер метал снег, закрывая обзор, и Фоксу не очень хорошо были видны эти зубцы, но они напоминали ему рога дьявола.

Но сама башня?

Он просто не знал. Башня явно искусственная, но что же она может символизировать? Поверхность гофрированная, усеянная странными выступами, буграми, похожими на переплетенные пальцы. Бо́льшая часть покрыта ледяной коркой, с которой свисают сосульки.

Фокс подумал: «Вот что Блекберн пытался описать в своей последней радиопередаче. Черная башня во льду возрастом в миллионы лет. Это она».

– Что это? – спросил Капп.

– Выглядит почти как дерево, – ответил Ибсен. – Изогнутое и деформированное, как ствол… но блестит, как будто из стали. Больше похоже на часть машины, на антенну или еще что-то.

Капп разглядывал башню, глаза его были скрыты под защитными очками.

– Да, машина, которую кто-то построил. Но то, что за ней, еще лучше.

Фокс вслед за ним прошел по неестественно ровному, как зеркало, льду без единой морщинки или трещины. Лед замело снегом, скрывающим все. Если бы не случайность, он не увидел бы то, что под снегом.

Человек.

Замерзший труп.

Как и башня, он торчал изо льда, застрял в нем по пояс, как пловец в пруду… Он откинулся назад и смотрел на башню, закрывая лицо руками в шерстяных варежках, как будто защищая его. Он был в парке и в костюме «Берберри». С ним произошло что-то ужасное. Варежки почернели, передняя часть парки была обожжена, мех на капюшоне обгорел. С рук свисали сосульки.

– Посмотрите на его лицо, – сказал Капп.

Плоть стала пластичной, превратилась в липкую массу, которая текла, как горячий воск, пока человек замерзал. Полоски плоти свисали с воротника парки, и нити, похожие на волосы, раздул ветер, и они застыли, как паутина из стекловолокна. Глаз не было, и трудно сказать, где был рот, виднелась только застывшая масса пузырей, шнурков и нитей.

– Растаяло, – сказал Капп. – Его что-то обожгло.

Фокс знал, что это нелепо. Здесь не может быть такой температуры, чтобы нанести подобный ущерб. И похоже – судя по состоянию одежды, – тепло было направлено только на лицо.

– Я… не знаю, – признался Фокс.

– А это что? – спросил Ибсен. – Что вы скажете об этом?

Он показывал на ряд бугров, выступающих изо льда. Фокс видел их краем глаза, но ничто не свидетельствовало, что это что-то живое… вернее, когда-то было живым.

– Это собака? – спросил Капп.

Бугры походили на головы трех или четырех собак, но безволосых, искаженных… почти как зародыши, не совсем собаки. У двоих были раскрыты рычащие пасти, причем беззубые. Третья и четвертая выглядели как мясистые луковицы, заканчивающиеся собачьими головами. Все жилистые и совершенно безволосые, в опухолях и бородавках, с клубками серых нитей, соединяющих их, как провода. Головы на мускулистых шеях, выступающих из центральной массы протоплазмы, розовой и бесформенной. К счастью, бо́льшая часть этой массы была скрыта подо льдом.

Ибсен держал в руках винтовку Энфилда.

– Ну что? – сказал он почти сердито. – Какого дьявола? Это что такое? Может, объясните мне, что за чертовщину я здесь вижу, пока я не свихнулся?

Фокс опустился на колени, он словно боялся подходить ближе. Смахнул снег со льда и стал рассматривать массу под ним. Он видел внизу извилистые образования, которые могли быть зарождающимися конечностями. Все это было частью какого-то гигантского тела. Мерзость, вот что это было. И увиденное заставило его отшатнуться: на Фокса смотрело что-то похожее на большой зеленый глаз размером с кулак.

– Не знаю, что это, и мне все равно, – солгал он. – Давайте вернемся в лагерь.

– А что потом? – спросил Ибсен.

– Потом мы узнаем, что здесь произошло. Никто из нас не вернется, пока мы это не узнаем. Разобьем лагерь и постараемся разобраться.

Капп стоял молча, его рыжую бороду трепал ветер.

Ибсен стиснул зубы.

– Нет, сэр. Я отказываюсь.

Лицо Фокса не изменилось. Оно было суровым и жестким, неподвижным.

– Что ты сказал?

Ибсен облизал губы.

– Сэр, я всегда выполнял приказы… но вы посмотрите на это! Посмотрите на этого расплавленного человека и на эту проклятую башню, или машину, или чем бы там они ни была! Думаете, если мы останемся здесь, это нам что-нибудь даст? Мы умрем! Умрем ужасной смертью, как они!

– Мы не знаем, что случилось.

Ибсен покачал головой, выдыхая белые облака пара.

– Мы знаем! Это все это место! Эти горы! Мы все это чувствовали! Сердцем и нутром! Видели в снах! Это неправильное место, и мы знаем это уже неделю или больше! А здесь хуже всего! Вы только взгляните! Разве вы не чувствуете, что горы следят за нами? Это место проклято! Здесь полно призраков, духов и не знаю чего еще!

– Успокойся, – сказал ему Фокс. – Мы не можем уйти, ничего не выяснив. За этим нас сюда послали.

– Но… но… хорошо, черт побери! – Ибсен пошел назад, остановился, повернулся. – Но давайте хотя бы разобьем лагерь не в этой низине. Собаки здесь не выдержат. Они убегут.

Капп кивнул.

– Он прав, сэр. Собаки – наша жизнь и смерть. Мы не можем этого допустить.

Фокс решил, что Капп прав.

– Хорошо. Разобьем лагерь выше, у стены ледника. Завтра к середине дня, возможно, сможем возвращаться.

Но даже он понимал, что это недостаточно быстро.

Потому что Ибсен был прав: горы или что-то скрывающееся в них следили за ними и делали это уже какое-то время.

8

Они совершили простую христианскую службу, читая из «Послания к коринфянам». Потом обрушили шесты палатки, так что тело оказалось под тканью. Завершить погребение предоставили стихии. Точно такая же служба была совершена в 1912 году над Робертом Скоттом и его товарищами. Никто не напомнил о замерзшем трупе у башни, и Фокс этого не сделал. Он не хотел, чтобы кто-нибудь из них возвращался.

Собаки по-прежнему были испуганы, но, когда ушли из низины, управляться с ними стало легче. Когда поставили палатку и разобрали оборудование, скромно поужинали. Фокс стал читать дневник Артура Блекберна; все курили и слушали ветер снаружи, как будто ожидали, что он что-то скажет.

9

– Это все здесь, можете сами прочесть, если хотите, – сказал Фокс на утро после завтрака, хлопая о брюки дневником в зеленой коже. – Все. Я вам расскажу кратко. Верю ли я в это? Не знаю. Говорю вам, не знаю.

– Но это наверняка вздор, сэр, – сказал Капп.

Фокс кивнул.

– Да, можно так подумать. Долгая антарктическая зима часто приводит к безумию и галлюцинациям. Это называется антарктическая деменция. Неважно. Нам поручили найти экспедицию Блекберна – и мы, в общем-то, это сделали, – а если люди мертвы, узнать почему. Так что, как я понимаю, нам еще предстоит работа. Теперь я вам расскажу, что произошло и куда мы должны пойти.

И он рассказал. Пришлось.

Согласно дневнику – вернее, той его части, о которой Фокс рассказал, – группа Блекберна потеряла бо́льшую часть собак из-за инфекции, которой те заразились на корабле. У них хватало собак только на одни санки, и, когда их застала зима и непроглядная тьма, они решили перезимовать здесь, в низине, у подножия хребта Доминион. Припасов и еды у них было достаточно. Зима предстояла долгая и трудная, но они к ней были готовы. Они продолжали вести исследования, геологические, климатологические и физиографические, и в ходе этих исследований нашли гигантскую трещину в долине в пяти милях от лагеря. Спустились в трещину и нашли под ледяным куполом невероятный подземный мир.

Фокс продолжал:

– В начале дневника Блекберн вполне разумен… позже, наверно, рассудок начал его подводить. Верю ли я в этот доисторический город подо льдом? Не знаю. Знаю только, что Блекберн утверждает, и проверить это нетрудно: мы туда спустимся и увидим сами. Надеюсь, потом мы сможем поставить точку в этой трагедии.

Конечно, он рассказал не все, о чем прочел в дневнике. Блекберн утверждал, что они извлекли замороженные мумифицированные останки фантастических существ. И именно эти останки вызвали смерть всех членов группы и его самого.

– А эти существа… – сказал Капп. – Он говорит, что один из этих монстров оттаял и ожил. Боже, невозможно поверить. Даже сибирские мастодонты мертвы, сэр. Я слышал, они замерзли быстро и их мясо съедобно, но они не оживают и не говорят: «Как делишки?»

– Это верно, – сказал Фокс. – Но даже если это лишь плод воображения, остальное может быть реальным. Потому что здесь что-то произошло. Что-то ужасное. Мы все видели башню за полем давления. Человека во льду и тварь, подобной которой я никогда не видел. Это мы не можем отрицать.

– Нет, но чтобы тварь, миллионы лет мертвая, ожила…

Фокс жестом заставил его замолчать.

– Как я сказал, мы должны разобраться, что бы ни чувствовали. И начнем с поисков снежной пещеры, в которой, по его словам, хранились образцы.

Ибсен и Капп переглянулись, но спорить не стали.

Надели костюмы «Берберри», меховые сапоги и варежки и вслед за Фоксом вышли в антарктический день. Было прохладно, дул легкий ветер, когда они пересекали голубой лед низины и пробивались через сугробы. Небо было ясное, воздух чистый, температура постоянно держалась в районе пятнадцати градусов[41] – прекрасный день для прогулок. Трудно было определить точное местоположение лагеря Блекберна, потому что за зиму его занесло снегом. Если бы сильный ветер не обнажил палатки, лагерь мог бы оставаться скрытым десятки и сотни лет.

– Вон там, – сказал Капп, глядя через защитные очки и показывая ледорубом. – У нижней стены, похоже на провал.

Прикрыв руками глаза от света, все увидели это. Стену низины из прозрачного голубого льда, похожего по текстуре на застывший водопад. Верхний край был ровный и крутой, нижняя часть откоса покрыта сугробами. Все увидели небольшое углубление и двинулись туда, копая снег руками в варежках, а плотные блоки вырубая ледорубами.

– Должно быть, это снежная пещера, в которой они провели какое-то время.

Они прокопали туннель и вскоре увидели пещеру такой, какой она была, когда Блекберн и его люди выбрались оттуда. Снежные стены почернели от тюленьего жира, который жгли для тепла и приготовления пищи. Черная грязь была повсюду. Капп сгреб со стены почти дюйм, обнажив под ней паковый лед. В снегу на полу нашли упаковочные ящики, сломанную печь, брезент, разбитую лампу.

– Что ж, – сказал Фокс, выходя на свет дня, – ледяная пещера должна быть к востоку отсюда.

Ибсен и Капп пошли за ним и вскоре увидели второй провал. Раскопали снег, и перед ними открылся вход в пещеру. Большой сугроб не пропускал внутрь снег, и мужчины нашли сани, упряжь, ящики с сухарями, одеяла, бочку с маслом. Запасные части для саней и печей. Обувь. Все было исцарапанное и разорванное, ящики открыты, их содержимое разбросано по полу и раздавлено. А потом они нашли кое-что еще.

– А это что такое? – спросил Ибсен; по спине у него пробежал холодок, не имеющий никакого отношения к климату.

– Должно быть… должно быть, один из образцов из-под льда, – сказал Фокс.

Из снега торчало что-то похожее на кожаный серый бочонок, разрезанный и ощипанный; по мохнатой поверхности проходили большие разрезы. Отсутствовали большие куски, словно вырванные огромной пастью, как медвежий капкан. Шести футов в длину, и, судя по выступам с обоих концов, здесь могли быть голова – или что-то подобное голове – и конечности, но их свирепо вырвали, оставив лишь высушенный корпус, похожий на мантию кальмара, но заостренный с обоих концов.

Капп облизал губы.

– Прямо какая-то огромная кровоточащая тыква.

Фокс опустился на колени и слегка потыкал тварь ледорубом. Трудно было сказать, что это такое. Точно не млекопитающее и не рептилия, даже не птица. Возможно, какая-то странная морская особь, беспозвоночное существо. Оно было разрезано вдоль и полое внутри, как барабан, если не считать какой-то тягучей материи и чего-то похожего на семена. И действительно напоминало тыкву, как для Хеллоуина. Имелись полости, в которых должны были находиться какие-то органы, но Фокс даже догадаться не мог какие.

– Соответствует общему описанию тварей, которых люди Блекберна достали из ледяной могилы, – сказал Фокс, выдыхая облачка пара. – Но с ним что-то сделали, я бы сказал.

Но не стал вдаваться в подробности.

Они все знали, что было написано в дневнике. Бочкообразное существо просто мертво, это другие чудовища якобы оттаяли и ожили. И если написанное Блекберном – правда, то именно это существо они видели вмерзшим в лед возле башни. Странную химеру, которая была не каким-то одним существом, а причудливой и отвратительной смесью разных существ. Блекберн утверждал, что это «шоггот» из древних легенд и мифов.

Фокс стоял, глядя на обветренные лица товарищей.

– Ну что ж, здесь больше ничего интересного. Давайте посмотрим, что там в этой трещине.

10

Был уже полдень, когда упаковали санки и хлопнули кнутом; собаки устремились в хрустящую белизну летнего антарктического дня. Ветер был легкий, холодный, но приятный, и предстояла хорошая поездка. Единственным дурным предзнаменованием были темные тучи, клубящиеся над горами. Трещина, обнаруженная экспедицией Блекберна, находилась примерно в пяти милях на юго-запад, в рифтовой долине на большом, покрытом трещинами поле; само это поле было расположено между склонами двух гор. Блекберн записал точную широту и долготу трещины; если не произошла геологическая катастрофа, трещина должна быть на месте.

За час пути черные тучи затянули все небо и превратили яркий день в туманный и мрачный. Тучи клубились, порождая бурю. Фокс знал о ней заранее по показаниям барометра.

Пошел густой тяжелый снег, сильный ветер превратил день в кипящий котел мечущихся хлопьев. Температура за полчаса поднялась на тридцать градусов, снег стал липким и влажным. На чистом ледяном поле возникли большие сугробы, люди и собаки покрылись белым с головы до ног. Снег таял, все промокли. Мужчины выглядели так, словно побывали под дождем, с санок капала вода, на шерсти собак висели ледяные шарики. Снег превратился в слякоть, идти стало очень трудно, мягкий снег забивал полозья. Но Фокс продолжал двигаться, останавливаясь, только чтобы убрать лед с собак и очистить полозья. К тому времени как достигли рифтовой долины, все промокли и устали.

Решили в таких условиях не продолжать дорогу по долине, а разбить лагерь и подождать, пока не кончится снег и не исчезнет слякоть. Палатки промокли, всюду лилась вода. Промокла обувь, с одежды капала вода. Приготовили скромный ужин на примусе, а вода капала, капала и капала. Положение было неприятное, но, с точки зрения Фокса, одно преимущество все же имело: занятые заботой о физических удобствах, люди не думали о том страшном, что видели и что еще могут увидеть. К полудню буря прекратилась, температура снова упала, и все обледенело.

Но они были в долине и вскоре все узнают.

11

На следующее утро после почти бессонной ночи: нужно было все время жечь примус, чтобы высушить одежду и обувь, – Фокс вышел в холодный, ясный, ветреный день, тщетно пытаясь раскурить трубку.

Вид с высоты в несколько тысяч футов в горах на рифтовую долину был захватывающим. Сзади – поле, покрытое сугробами и зелеными шапками льда. По обе стороны – зазубренные склоны гор. А внизу – огромная долина в форме блюдца, покрытая бесчисленными трещинами и хребтами давления, смертельно опасная система траншей и борозд, залитая солнечным светом. Глядя вниз, испытываешь смутное ощущение ужаса. Фокс гадал, что вызывает это ощущение: угрозы природы или что-то похуже.

Он этого не знал и не хотел знать.

Тепло бури привело к тому, что бо́льшая часть снега, покрывавшего лед, растаяла, обнажив поля трещин. Одновременно стала видна отмеченная черными флагами дорога, проложенная группой Блекберна, чтобы быстрей и безопасней проходить через этот лабиринт. Некоторые флаги упали, но большинство вмерзло в вертикальном положении и было легко заметно. Фокс даже думать не хотел, каково было проходить здесь зимой в полной темноте.

Несколько часов ушло на то, чтобы пройти по дороге Блекберна, вручную перетаскивая сани по самоубийственным изгибам и поворотам, ползя по краям глубоких трещин, перенося собак и санки через ледяные хребты и по острым, как лезвие битвы, откосам, готовым вспороть живот. Двигались по траншеям, высота ледяных стен над ними была футов двадцать; со страхом продвигались по узким карнизам и выступам, избегая круглых синих дыр, уходивших в абсолютную тьму.

На это требовались стальные нервы.

Иногда нервы проверяли на прочность не только лабиринты подъемов и опасных спусков, но и громкие пистолетные выстрелы: это сжимался вокруг лед. Температура снова упала ниже нуля, и воздух наполнился взвешенными кристаллами льда. Люди выдыхали облака морозного пара, который создавал на лицах белый рисунок из изморози, замерзал на бородах и щипал носы.

Когда они приближались к гигантской расщелине, вокруг появлялось все больше трещин; среди них были такие, что могли бы одним махом проглотить «Королеву Марию». Открывались пещеры в голубом сияющем льду, они уходили в глубину, и на потолке у них висели сталактиты размером с Грузинский столб[42]. Затем дно долины выровнялось, превратилось в ледяное поле, ровное, как пруд. А потом…

– Боже, – сказал Капп, увидев гигантскую расщелину. – Вы только посмотрите! Словно задница всего мира.

«Сравнение грубое, но соответствующее», – подумал Фокс.

Да, здесь была сама расщелина, гигантская рваная пропасть, уходящая на милю в обоих направлениях, как отметил в своем дневнике Блекберн. Местами такая узкая, что можно перепрыгнуть, но в других местах – в сотни и сотни футов в ширину. Мужчины прошли вдоль края, пока не нашли ледобуры, тросы и прочее альпинистское снаряжение, оставленные группой Блекберна.

– Можем здесь разбить лагерь, – сказал Фокс.

Потом подошел к краю пропасти и заглянул вниз. Трещина была гигантская, ближняя сторона крутая и глянцевая, блестящая, как бриллиант; дальняя сторона разбита щелями и углублениями, с ледяными карнизами, выступающими, как кристаллические образования. Освещение до дна не доходило: по словам Блекберна, здесь глубина была триста пятьдесят футов, – но в стене виднелся десяток карнизов, которые облегчали спуск. Сверху эти карнизы выглядели как гигантские ступени. Тросы, оставленные группой Блекберна, свисали и уходили в темноту, и на фоне стены ущелья они казались нитками.

Ибсен смотрел вниз, прищурившись. Он покачивался взад-вперед, и Фокс успел схватить его, прежде чем он упал в пропасть.

– Голова закружилась, – сказал Ибсен, снял варежки и стал растирать виски. – Странно… странное чувство в голове. Как головная боль, но не головная боль.

Фокс тоже это чувствовал, но не стал распространяться на этот счет.

– Вертиго, – сказал он.

Лаконично, понятно, и ему это понравилось. Вертиго. Этого следовало ожидать, верно? Смотреть вниз, в глубину? Ему такое знакомо. Он знал: мысленно видишь себя падающим, расставив руки, маша ногами, холод в лицо, и твои крики отражаются эхом внизу, отскакивают от крутых ледяных стен, возвращаются к тебе… пока ты не ударишься о дно.

– У меня такого никогда раньше не было. Почему сейчас? – спросил Ибсен. – Почему сейчас?

Фокс пытался найти разумное объяснение, но его просто не было. Все трое были опытными альпинистами. Они не боялись высоты. Это чувство объяснялось местом. Это не было вертиго, ничего настолько простого и понятного. Это было что-то другое. Фокс не мог сказать, что именно, но знал, что они все это испытывают. Напряжение в висках, пульсирующую головную боль, медленно усиливающуюся, расцветающую, расправляющую лепестки, как цветок.

Вздохнув, он отвел взгляд от трещины и посмотрел на горы хребта Доминион, прорывающиеся сквозь ледяной купол. На фоне бесконечного лазурного неба было видно, что эти горы сложены из тонких слоев красновато-коричневого камня, похожего на шоколад, с полосками желтого и оранжевого. Долерит и известняк, невероятно древние.

И снова появилось это загадочное ощущение, будто горы наблюдают за ними, жестокие потусторонние глаза изучают их с недоступных и бесплодных высот.

– Слушайте, – сказал Капп. – Вы это слышите?

Фокс слышал. Он подумал, что слышит это уже какое-то время. Низкий стон, словно ветер, гуляющий по карнизам и окнам дома мертвой зимой. Звук был холодный, глухой, неприятный. И в то же время какой-то механический, как доносящееся снизу гудение большой машины.

Хотя Фокс говорил себе, что это лишь необычный атмосферный эффект, ветер гудит в подземных пещерах, или сами ледники гудят, как камертон, он в это не верил. Потому что звук был какой-то разумный. Спину словно кололо холодными иглами, как будто просыпался давно спящий сенсорный аппарат, почувствовав опасность.

Капп и Ибсен распаковывали санки и ухаживали за собаками, радуясь возможности делать что-нибудь полезное. Фокс продолжал смотреть в трещину, чувствуя, зная что-то и пытаясь подавить волны ужаса, поднимавшиеся из глубины живота, а может быть, из самой глубины его существа.

А внизу гудение стало громче.

Словно почуяло его… предупреждало о его приходе.

12

Собаки тревожились.

Капп позаботился о них, накормил, они с Ибсеном обложили их логово блоками снега, чтобы уберечь от ветра. Но и после трудного пробега по полю с трещинами ни еда, ни ветер собак не интересовали. Никто не осмеливался предположить, почему собаки воют и лают, что заставляет их вести себя так необычно.

– Вы действительно спуститесь туда, – сказал Ибсен. Это был не вопрос, а утверждение; Капп и Фокс готовили снаряжение для спуска.

– Это нужно сделать, – ответил Фокс. – Мы не можем возвращаться, пока я не узнаю, что произошло с этими людьми. А я не могу быть уверен, пока не спущусь в эту расщелину.

– Лучше я пойду с вами.

Фокс покачал головой.

– Нет, ни в коем случае. Я спущусь один. Спустившись, я намерен провести там не больше двух часов. Один я могу двигаться быстрей. Если не вернусь через четыре часа, возвращайтесь к Барьеру.

Капп и Ибсен переглянулись.

– Нет, нет, – сказал Фокс. – Я уже обдумал все ваши аргументы. Я знаю, вы тревожитесь обо мне и не оставите одного. Но будьте разумны. Через четыре часа, максимум через пять, начнется буря. Вы видите черные тучи на горизонте. Не рекомендую проводить ночь на этой плоской равнине при сильном ветре. Очень вероятно, что вас и палатку ветер сметет в расщелину или в какую-нибудь другую трещину. Нет, господа, если я не вернусь в назначенный час, то вообще не вернусь.

Если после этого у них и оставались возражения, они их не озвучили.

И вот, без дальнейших церемоний, Фокс надел свою упряжь, взял в руки веревку и начал спуск; на плече у него был моток веревки в сто футов. Каппу и Ибсену доводилось спускаться в расщелины, но в этот момент они восхищались Фоксом больше, чем любым другим человеком.

Фокс не колебался.

Просто сказав: «Пожелайте мне удачи, господа», – он перебрался через край расщелины и начал опускаться по стене из голубого льда, пока не опустился на пятнадцать футов. Здесь он решительно оттолкнулся от стены и стал спускаться в темноту по канату. С веревкой, фонарем и сумкой со снаряжением выглядел он очень неуклюжим, когда врезался «кошками» в стену, отталкивался от нее, опускался на десять футов и повторял процесс. Согласно дневнику, Блекберн и его люди спускались, все время цепляясь за стену, как пауки. Им потребовалось около часа, чтобы добраться до дна. Но спуск на канате гораздо быстрей.

Через пять минут Фокс добрался до первого карниза на глубине в пятьдесят футов; карниз был широкий, на нем поместился бы небольшой дом. Здесь Фокса ждали два спущенных сверху мотка веревки. Он не терял времени. Закрепив во льду винт, он пропустил через него петлю для карабина и подготовил упряжь для дальнейшего спуска. Снова, собрав веревку, начал спускаться. Наклон стены был таков, что Фокс перестал видеть Каппа, смотрящего на него сверху.

Следующий карниз был в восьмидесяти футах внизу.

Чем дальше Фокс спускался, тем темней становилось вокруг: он словно погружался в озеро. С темнотой пришла тишина, тяжелая и угрюмая, нарушали ее только щелканье и треск ледника, звук трения альпинистского троса… и, конечно, призрачное мертвое гудение, нараставшее и затихавшее, как помехи по радио.

На следующем карнизе, уже в полной темноте, Фокс зажег висящий у него на поясе фонарь-«молнию» и продолжал спуск; фонарь отбрасывал прыгающие тени, звуки дыхания эхом отражались от стен.

Меньше чем через двадцать минут он добрался до дна.

Отцепил упряжь и осмотрел окружающую местность. Прямо перед ним крутая ледяная стена уходила ввысь, а под ногами была неровная поверхность, которая казалась вулканической. И хотя она была покрыта льдом, это была твердая земля, подлинная поверхность материка Антарктида. Если бы не эта расщелина, поверхность могла бы оставаться скрытой от глаз еще миллионы лет. А теперь появилась возможность исследовать эту землю.

Но времени на это не было.

Фокс прошел вдоль ледяной стены до того каплеобразного грота, который вел к руинам, где Блекберн, согласно его дневнику, нашел образцы. Фокс вошел в грот, держа в одной руке фонарь, в другой – ледоруб. Грот был большой, с его потолка свисали сотни сталактитов. Некоторые не крупней шестов для палатки, другие размером с боевое копье. Пол был покрыт льдом и завален обломками. Идя по извивающемуся проходу, Фокс остро сознавал, как он одинок. Что ему предстоит увидеть?

Он понимал: сейчас главное – не думать о том, что его может ждать.

Не останавливаться, не позволять первобытной памяти об этом месте заполнять его сознание и подавлять его. Фокс шел по гроту, который напоминал бесконечную мышиную нору, вокруг – ледяные карнизы и столбы. Наконец крыша начала опускаться, пришлось передвигаться на четвереньках, пока он не попал в другую пещеру. Она оказалась огромной. Высоко-высоко висело чрево ледника с огромными сосульками, как креплениями для мечей.

Гудение стало громче.

Хотя здесь было не так холодно, как наверху, Фокс почувствовал, как холодок пробегает по спине и рукам. Невероятная высота ледяного купола над головой вызывала у него головокружение. Или что-то похожее на него. Вернулась пульсирующая головная боль. Фокс шел между огромных скал и камней, пока не дошел до усеченного, приплюснутого холма, который уходил в обоих направлениях, насколько позволял видеть свет.

– Пора с этим кончать, – сказал себе Фокс.

Он спустился с холма, несколько раз едва не упав. Спустившись почти на сто футов, он увидел ровную поверхность, а за ней новый холм. Согласно Блекберну, здесь один холм за другим. Фокс включил фонарь на батарейках – внутри у него что-то начало переворачиваться – и осветил кошмарные очертания на склоне холма.

Боже. Точно как сказано в дневнике.

Перед ним предстали руины доисторического города во всем их мрачном великолепии.

Город вне времени, заключенный под ледяным куполом миллионы лет назад. Фокс видел обрушившиеся фигуры древнего титана, в голове стучало, как в боевом барабане. Пульс участился. Руки дрожали. Горло сжалось до предела, так что стало трудно дышать. От холодного подземного ветра, дувшего от руин, напрягалось лицо; Фокс чувствовал свои высохшие, потрескавшиеся губы. Одинокая слеза выкатилась из левого глаза и пробежала по щеке. Хотя воздух был слишком холодный, чтобы передавать запахи, Фокс ощущал затхлый запах благовоний, повязок и пыльных саванов египетской мастерской для бальзамирования.

И в этом не было ничего удивительного. Это место представляло собой мавзолей. Устрашающее, непостижимо обширное кладбище доисторической расы, которая жила, умерла и воздвигла этот святотатственный город в темной предыстории мира.

Фокс не позволил себе думать, как такое могло произойти.

Существа в ледяной пещере в лощине наверху даже приблизительно не вписывались в историю палеонтологических находок; как они могли достичь такого высокого уровня развития, когда остальная животная жизнь на планете лишь охотилась, добывала корм и размножалась, когда разум был лишь далеким и неведомым сном?

Фокс не мог думать, не мог рассуждать, он мог только впитывать эти ужасные развалины, ощущать их, чувствовать их возраст, их темное зло, которое вызывало головную боль и подавляло безрассудным страхом перед невидимым, а гнетущее дежавю настаивало, что он помнит это место, оно есть в смутной расовой памяти.

Руины поднимались по крутому склону; казалось, они вот-вот рухнут, они балансировали под немыслимым в инженерном отношении углом. Фокс видел колоссальное собрание колонн и мегалитов, сфер и рухнувших куполов, столбов и многоугольных геометрических сооружений из одного и того же тусклого черного материала, который не казался камнем, но, может быть, являлся необычным композитом из камня и металла. Очень напоминало хитин, как оболочка у жуков-оленей.

Фоксу сразу пришло в голову, что этот лабиринт руин не похож на разбитую каменную кладку или археологические артефакты, но скорее на поразительное собрание экзоскелетов, на массу разбитых и поломанных экзоскелетов тысяч мертвых колоссальных насекомых, нагроможденных друг на друга в массовой могиле. Кристаллические панцири и паучьи конечности, поднятые усы-антенны и колючие передние лапы, скелеты и пустые оболочки. Бесконечный, полный доверху склеп, который устремлялся вверх в высоких башнях, узких дымоходах и наклонных трубах какой-то древней гигантской каллиопы, поднимался так высоко, что невозможно было увидеть вершину.

Стоя здесь, с больной головой, с дрожащим телом, с застрявшим в горле криком, Фокс неожиданно почувствовал себя маленьким, бессмысленным и незначительным. Может, ему следовало поражаться, испытывать откровение, но он чувствовал себя холодным, подвергнувшимся насилию, униженным, и внутри словно ползали многочисленные черви.

– Двигайся, черт побери! – сказал он себе, но сдвинуться не мог.

Он мог только стоять в бездумном оцепенении, пока древние призраки и бестелесные тени кувыркались у него в голове, шепча о том, что затерялось во времени. Странный жужжащий звук продолжался, но Фокс уже не слышал его, на каком-то очень существенном уровне звук стал его частью, и, возможно, он сам стал его частью. Казалось, сердце его бьется в ритме этого звука, как эмбрион в матке физиологически настраивается на тонкие ритмы матери.

Фокс мог бы стоять так десять минут или час, но тут кое-что случилось. Неизвестно откуда донесся резкий, пронзительный, почти мелодичный звук. И из какого-то очень далекого места под ледяным куполом ему ответил другой такой же звук. Потом где-то слева от него зашумели крылья, как будто взлетала большая летучая мышь.

Фокс дрожащими руками повернул фонарь налево, в ужасе от того, что может скрываться среди руин.

Но там не было ничего, ничего.

Он резко вдохнул острый холодный воздух и сказал:

– Поднимайся, черт побери, просто поднимайся.

И под гул первобытных воспоминаний в голове он начал подниматься.

13

Через два часа после того, как Фокс начал спуск, разразилась буря.

Она пришла с кричащим ветром, летящим снегом и пронизывающим до костей холодом. Видимость упала до десяти футов, и Капп и Ибсен ничего не могли сделать, только лежали на животе в углублении в крутящемся снежном водовороте. Палатка хлопала и с трудом держалась на винтах, врезанных в лед. Собаки выли. Все земные разрушения сосредоточились в глазу этого урагана. Нужно было отыскать убежище, может, в одной из траншей во льду, но бросить Фокса казалось немыслимым. Поэтому они лежали, дрожа, побелев от снега, ветер пытался унести их прочь, лица посинели и покрылись изморозью. Мужчины держались друг за друга, потому что больше ничего не могли сделать.

– Надеюсь, Фокс не станет подниматься сюда, – крикнул Капп; в этом бушующем циклоне крик его прозвучал как шепот.

– Да, его снесет вниз, – крикнул в ответ Ибсен.

Капп лежал, опустив голову; воротник парки защищал его лицо от снега. Лед под ним был сине-зеленый, как вода в тропиках, прозрачный, словно беспорочный кристалл, и можно было смотреть в него и видеть комки пыли и камешки. Несмотря на отдельные трещины, лед был прозрачен, как линза. Капп видел в глубине какие-то неясные фигуры, которые могли быть камнями или вкраплениями минералов, взвешенными во льду, и другие непонятные очертания. Лежать здесь под ревущим ветром и падающим снегом и смотреть в эту бездонную глубину было все равно что заглянуть в Зазеркалье и увидеть, что там, по другую сторону. Что-то неестественное. Что-то ждущее.

– Вон там, – сказал Ибсен. – Что это?

Он сцарапывал пальцами изморозь со льда, и Капп присоединился к нему. Там, внизу, что-то было, может, в десяти-двенадцати футах, может, ниже, изображение было искажено, как будто смотришь сквозь толстое кварцевое стекло. Сцарапав изморозь, они прижались лицом ко льду и попытались понять, что видят. Не камень, принесенный древними талыми водами и вмерзший здесь. Нет, это было что-то другое, и форма его говорила, что это живое существо.

– Дерево? – спросил Капп. – Это дерево?

Ибсен не был в этом уверен.

Как будто действительно походило на дерево, но сказать было трудно. Искажающие и увеличивающие свойства льда делали картину неясной. Возможно, там горизонтально лежал продолговатый древесный ствол, в одном конце – путаница змеиных корней, в другом – разбухшие ветви.

Капп был рад хоть какому-то занятию. Он начал ножом сцарапывать изморозь, чтобы лучше разглядеть, что внизу.

– Еще один! – крикнул он.

В пяти футах от первой виднелась такая же похожая на ствол фигура с корнями с одной стороны и ветвями с другой. Капп смотрел на нее, и на него волнами накатывала какая-то необычная тревога. Тяжелая, зловещая, озадачивающая.

Ибсен расчищал лед в десяти футах от него.

– Еще один, – сказал он, но радости в его голосе не было. Наверно, он чувствовал то же, что Капп.

– Они здесь повсюду! – крикнул ему Капп.

Они на животе ползали по льду, открывая все новые фигуры, которые пролежали здесь немыслимо долго и могли быть чем угодно.

Это были не деревья. Теперь Капп был уверен, что это не деревья. Какие-то органические формы, да, но не растительные. Что-то в них вызывало у него отторжение. Тревога все усиливалась. Капп хотел прорубить лед и посмотреть, что это, и в то же время приходил от такой мысли в ужас. Чем бы эти фигуры ни были, они мертвы уже много эпох… однако это нисколько не успокаивало. Каппа охватил какой-то детский, суеверный страх; он искренне боялся, что эти… существа выплывут наружу, как каракатицы, как чудовища из пропасти, снабженные щупальцами ужасные твари из глубины.

Капп пополз к Ибсену, а Ибсен пополз к нему.

– Мне все равно, что это, – сказал Ибсен. – Что бы это ни было.

– Они мертвы, – ответил Капп, но сам в свои слова не поверил.

Что-то в них говорило не о смерти, а о приостановке жизни; они были как статуи из сказки, ждущие оживления. Оба мужчины чувствовали жуткий, ползущий ужас и не могли оторваться друг от друга. Лежали на льду плечом к плечу, не решаясь рассказать друг другу, о чем думают. Но он был здесь, тот ужас, который испытывают потерпевшие крушение моряки, когда смотрят в воду со своего плота и видят поднимающихся к ним огромных акул с черными глазами и острыми зубами.

Снег падал тяжелыми потоками, безжалостный резкий ветер разносил его. Лед, на котором Ибсен и Капп лежали, теперь завалило снегом, и они больше не видели, что находится внизу. Но продолжали это чувствовать. Ощущать загадочный магнетизм.

– Может, они не мертвы, – вполголоса произнес Капп.

И несмотря на вой ветра, Ибсен его услышал.

– Мертвы. Должны быть мертвы миллион лет, если не десять миллионов.

Капп ничего не ответил, но оставался рядом с другом. Он хотел бы оказаться в другом месте, где можно заказать горячий крепкий напиток и прогнать привидений и духов. Но здесь были только холод, и лед, и летящий снег, и вой ветра, как траурный плач сотен выбравшихся из могил призраков.

И Капп подумал: «Может ли быть так, что нечто было мертво все это время, физически мертво, но его разум каким-то образом жив? Жив и сознает?»

Это безумие, он понимал, но не мог избавиться от ужасного ощущения, что твари внизу осознают, что происходит на поверхности льда. Что, погребенные в ледяном склепе, они следят за ними, думают о них, видят их во сне, может, даже тянутся к ним своим разумом, пагубным и заразным, не знающим подлинной смерти…

– Слушай, – сказал прямо ему в ухо Ибсен.

Капп слышал ветер, надрывающийся, создающий сплошную стену шума. Но было что-то еще, и он это знал. И хотя определить на мог, с ощущением пустоты внутри понимал, что оно определенно здесь.

И оно становится сильней.

Странный шум пробивался сквозь бурю, свистящий, жужжащий звук, как будто приближается дюжина самолетов. То приближался, то удалялся. А потом вдруг оборвался, и Капп был уверен: то, что издавало этот звук, близко, рядом, может, в пятидесяти футах, в урагане. Но из-за летящего, хлещущего снега его не видно. Снег громоздился вокруг, создавая тени и фигуры, которые могли быть реальными или миражами. Капп ожидал, что этот безымянный ужас, как твари, замороженные внизу, вот-вот появится.

Собаки лаяли и делали это уже какое-то время.

Но лаяли так, как раньше Капп никогда не слышал.

Лаяли и выли, ворчали и хрипели, просто сходили с ума. Они уловили запах, который доводил их до безумия, вызывая страх и отвращение. Они были как бешеные звери, готовые разорвать всех, кто посмеет к ним приблизиться. Капп хотел бы, чтобы они замолчали, потому что был уверен: он должен что-то услышать, а они заглушают это лаем.

Ибсен так сильно сжал ему руку, словно хотел сломать ее.

– Они взбесились, – сказал он, задыхаясь и дрожа. – Совершенно взбесились.

И тут раздался новый звук, резкий и истерический писклявый звук, который долетал короткими всплесками. Громкий и пронзительный. Непрерывный вой, который ветер разрывал на фрагменты.

Капп не шевелился.

Он не мог шевельнуться, словно тепло тела вдавило его в лед.

Ибсен осмотрелся, лицо его побелело от изморози и снега, рот выглядел как кричащая дыра, а глаза были полны паники и ужаса. Он посмотрел в одну сторону, потом в другую. Каппу показалось, что Ибсен хочет что-то сказать, но не может.

Еще один жуткий звук прорезал лай собак.

Не жужжание и не писк, а низкий вой, который становился все громче, пока Ибсен и Капп не стиснули зубы, ожидая, что вот-вот лопнут барабанные перепонки. Одна из собак вырвалась из стаи, пробежала мимо, покрытая снегом, глаза у нее были остекленевшие и безумные.

Потом, будто кто-то щелкнул выключателем, собаки замолчали.

Только выл ветер, снег бил в лица, стояла совершенно неуместная здесь тишина. Капп чувствовал, как по коже бегут мурашки; внутри что-то сжималось. Он потел, и мерз, и потерял всякую уверенность в себе. Буря окружила его коконом из галлюцинаций, и он запутался в этом коконе. Увидел в буре тень, смутную и неопределенную. Потом еще одну и еще. Это были не люди, определенно не люди.

– Ружья, – сказал Ибсен, скрипя зубами. – Ружья в палатке.

– Нет… – Капп попытался удержать Ибсена, но тот пополз в сторону еле видной палатки. Снег летел в него отовсюду, окружал, облеплял, ветер толкал в разные стороны. И вдруг раздался крик, резко оборвавшийся.

Снег рассеялся, и Капп увидел очертания палатки, но Ибсена не увидел.

Жужжащий звук разрезал ночь, пролетел прямо над головой.

Капп держал в руке в варежке нож, готовый применить его.

Ему грозила опасность, опасность из бури. Он видел вокруг себя фигуры, аморфные и туманные, движущиеся из стороны в сторону. Страх оставил его. Теперь он рассердился. Кровь забурлила в венах, ожила вся врожденная свирепость расы. Он не знал, что выйдет из бури, но был уверен: когда оно выйдет, он его убьет.

Снег залепил лицо, Капп вытер его.

Что-то двинулось за ним, и он с криком взмахнул ножом. А когда повернулся, увидел фигуру, большую, неземную, дрожащую.

– Боже, – произнес Капп, прежде чем его схватили.

14

Фокс шел среди обломков и руин и обнаруживал один за другим холмы архейских развалин, как и описал в своем дневнике Блекберн. Подземный лабиринт тянулся миля за милей, накрытый ледником, сохраненный и защищенный от воздействия стихии.

Потребовались бы сотни людей и многие месяцы исследований, чтобы подробно изучить все это. Фокс все шел и шел, уже не понимая, где находится, подавленный древностью, и таинственностью, и архитектурной сложностью того, что видел. Он брел среди руин, и некоторые заставляли его отворачиваться с едва скрываемым отвращением, другие – вскрикивать от ужаса. Он почти обезумел. Перестал быть разумным, мыслящим существом, превратился в примитивного дикаря, бродящего по кладбищу своих богов.

В этом подземном мире он по-прежнему слышал писклявые звуки и шум хлопающих крыльев, но спустя какое-то время перестал обращать на это внимание. За ним наблюдали, его изучали, внимательно разглядывали, но в этих глазах не было угрозы. Если бы они хотели причинить ему вред, уже сделали бы это. Обладатели этих глаз оставались в тени, в темных карманах ночи, невидимые и неизвестные. В рюкзаке у Фокса лежал револьвер, но он не думал, что ему понадобится оружие.

Казалось, он должен увидеть все это.

Увидеть и почувствовать, позволить увиденному заполнить его, чтобы он мог запомнить. И самое безумное то, что он это вспоминал. Он помнил город. Не такой, как сейчас, в мумифицированном состоянии, не как скопление изъеденных костей, разломанных позвоночников и разрушенных сооружений, но каким этот город был в древности – высокий, черный, глянцевый, с призрачными шпилями и башнями, которые устремлялись так высоко в небо, что сами становились небом. Величественный и злой город, достигающий самих звезд. Таким видел Фокс город, в нем раскрылась и высвободилась какая-то немыслимая ячейка памяти, чтобы он мог заполнить ее, уничтожив такие прозаичные, ничтожные и скучные явления, как душа, личность, судьба, которые, в сущности, иллюзия и не более материальны, чем клубы дыма, раздуваемые сильным ветром.

Да поможет ему бог, но он помнил.

Фокс знал то, чего не мог знать, видел этот город, когда тот был ульем, живым ульем с существами, рожденными не в этом мире, а в каком-то далеком космическом тупике. Этот город не был домом и местом размножения существ, которых нашел в мерзлой могиле Блекберн, – каким-то совершенно непостижимым образом город был его домом. Домом всех людей. Святотатственной маткой всей расы.

Он не подозревал этого.

Он не видел это во сне.

Он знал это, и это знание опустошило его.

И Фокс продолжал бродить, захваченный призраками воспоминаний и слишком реальным и ощутимым психическим воздействием расы, которая должна быть мертва, как этот город, но не мертва, полна ужасной жизни и бессмертна.

Да и сам город, несмотря на ветхость и разрушения, не казался мертвым. Только спящим. Одиноким, покинутым, забытым, брошенной Голгофой, но, несмотря на его древность и пустоту, где-то в глубине таилась жизнь, которая стремилась вырваться на свободу, словно какой-то гротескный зародыш пытался выбраться из разбитого яйца.

Фокс мог бы бродить, пока его сердце не разорвалось бы под действием этих мертвых разумов или пока он не замерз бы и не упал на землю, но тут он что-то увидел.

На склоне полуразрушенного лабиринта.

Среди руин его фонарик осветил восьмиугольное здание, требовавшее исследования. Возможно, он не случайно его увидел; может быть, сюда его привели. Он поднялся к зданию, сердце колотилось, крик застрял в горле. Заставил себя подойти к овальной двери не менее десяти футов в высоту. Прошел в дверь и на четвереньках прополз двадцать или тридцать футов по эллипсовидному проходу, напомнившему ему ход в пчелином улье.

Перед ним была другая дверь.

Овальная, как и проход, и, пройдя через нее, Фокс почувствовал какую-то странную атмосферную аномалию. Что-то вроде пузыря, не пропускающего внутрь. Не очень прочная преграда, но гибкая, эластичная, как будто здесь проходит более плотный слой воздуха. И само помещение будто было завязано какими-то невидимыми креплениями. Но преграда уступила, и он прошел через нее. Единственное последствие – заложило уши. Он попытался вернуться и встретил ту же самую преграду.

Фокс не считал это случайным, каким-то собранием газов. Это было какое-то устройство, закрывающее помещение. Но как и зачем – он не мог понять.

Внутри было тепло. Конечно, не тропическая жара, но примерно пятьдесят градусов. Приятная температура.

Комната была большая и восьмиугольная. Сводчатый потолок усеян зеркальными пластинами, на них – экзотические пятиугольные фигуры, похожие на пентаграммы, но слишком витиеватые геометрически и абстрактные, чтобы их можно было так называть. Знаки самых разнообразных видов. Называть их в таком месте «пентаграммами» – слишком языческая формулировка.

Но не они привлекли внимание Фокса, а то, что высветил его фонарь. Потому что комната была полна… предметов. Фокс не знал, что это такое. Они были всех форм и размеров, и их смысл был совершенно непонятен.

С потолка свисали какие-то металлические шары с десятками шлангов и трубок из какого-то прозрачного материала. В центре комнаты стояли большие прямоугольные блоки не менее семи футов в высоту, вырубленные из какого-то минерала. Их поверхность была покрыта множеством шишек, выступов и как будто тонких проводов. Фокс не мог понять, каково их назначение. Стояли также столы, похожие на металлические, и хрустальные линзы на треножниках, стеллажи с таинственными инструментами, вроде стеклянными.

Наверху, окруженный шарами, виднелся большой тройной цилиндр, из которого торчали длинные зубчатые лезвия. Они тоже казались стеклянными, но из стекла десятков цветов и разной ширины. Некоторые лезвия разной длины были объединены в группы, другие, отдельные, походили на штопоры и шила. Некоторые представляли собой полые трубки, другие – настоящие лезвия, очень острые. Некоторые выступы были такие тонкие, что пролезли бы в игольное ушко. Буквально сотни разновидностей, и каждая следующая загадочней предыдущей. Много рамок из гладкого голубого металла, похожих на рамы виселицы, но усаженных шнурами, острыми выступами и предметами, напоминающими щипцы из ярко-красного стекла.

Комната была загромождена этими предметами, и Фокс был вынужден признать, что это механизмы, малопонятные и таинственные, но все же механизмы.

Он был уверен только в одном: все это место, чем бы оно ни было, наполнено глубоким, пробирающим до костей ужасом. Что-то говорило ему, что это оборудование связано с болью, с мучениями и страхом, словно это какая-то сюрреалистическая, экспрессионистская комната пыток.

Он зажег фонарь-«молнию» и поставил на один из столов.

Фонарь разогнал мрак, но создал коварные тени, ползущие, как живые существа. Фокс был зачарован механизмами, но не мог догадаться об их цели. Он ходил, наклоняясь под паучьими выростами труб и большими линзами, протискивался между цилиндрами, поднимавшимися от пола до потолка. Механизмы были повсюду, и Фокс почти ощущал призрачный запах крови и плоти, как на давно заброшенной скотобойне, где сохраняются воспоминания об убийствах и расчленениях.

Почему-то это вызывало у него клаустрофобию, ощущение замкнутости и угрозы.

Он стоял перед одним из семифутовых прямоугольных блоков, освещал его поверхность, рассматривал выступы, кнопки и ромбовидные пластины. Сглотнув, Фокс прижал руку к одной из пластин… и отскочил. Да, она была прочная, но при прикосновении покрылась рябью, как жидкость. Рябь усилилась, потом исчезла, и на ее месте появилось углубление – точное соответствие человеческой фигуре, стоящей вертикально, с руками, упершимися в бока, с расставленными пальцами и с большими пальцами, отведенными назад.

«Прямо как анатомический чертеж», – подумал Фокс, в голове будто гудело безумие.

Очевидно, сюда можно было поместить человеческое тело. Фокс протянул руку и нажал на углубления. Материал был мягкий, как глина, словно готовый обволочь то, что в него поместят.

Теперь у Фокса начали появляться мысли, которые ему не понравились.

Впереди виднелся арочный проход, и Фокс направился к нему, лишь бы убраться из этой комнаты пыток, которая словно кричала ему в уши. Комната тоже была прямоугольная, с высоким потолком, одна стена прозрачная, там стояли контейнеры в форме песочных часов, заполненные мутной жидкостью. Посветив фонарем, он увидел плавающие в жидкости объекты, но не стал смотреть внимательней.

Он повернул фонарь.

Кто-то стоял прямо перед ним.

Фокс вскрикнул и шагнул назад. Да, человек, но не живой. Обнаженное тело, подвешенное в двух футах над полом, руки расставлены, как у акробата, идущего по проволоке. Это был мужчина, голова обрита, глаза удалены. Плоть бледная и бескровная, немного сморщенная, как будто обезвоженная. Красная линия тянулась от промежности до горла, как будто его разрезали, а потом соединили части.

Он висел в воздухе… но его ничего не держало.

Фокс присмотрелся, но не увидел ни шнуров, ни лент, ни рамы. Человек просто висел в воздухе, и по обе стороны от него стояли два черных металлических шеста. Фокс перевел дыхание и тронул труп кончиком ледоруба. Труп качнулся назад, потом вперед, как на невидимых нитях. Здесь снова ощущалась необъяснимая силовая мембрана. Голубые электрические вихри поползли по ледорубу, рука на несколько мгновений онемела.

Фокс понял, что это один из членов группы Блекберна, никем другим он не мог быть. Здесь, внизу. Хотя вначале Фокс испугался: труп был как привидение из могилы, – сейчас ему стало жаль этого человека. Он посветил в сторону и увидел еще одно тело. Еще один мужчина, но лежащий на столе. Что-то в нем было необычное, что-то…

Милостивый боже!

Человек был обнажен и тоже обрит… и разрезан.

Разрезан, как туша говядины, на тонкие ломти. Тело от макушки до подошв было разрезано на секции толщиной в долю дюйма. И все секции отделены друг от друга, так что между ними можно было просунуть карандаш.

Это было отвратительно.

Ничего более ужасного и мерзкого Фокс не видел. Но не было ни крови, ни другой жидкости. И хоть выглядело отвратительно, но и захватывало. Какие инструменты при этом использовали? Пилу? Нет, никакая пила не может разрезать так тонко и совершенно. Все секции были одинаковой толщины, и Фокс готов был поручиться, что микрометр не покажет никакой разницы. И что еще поразительнее, секции были отделены друг от друга, но не падали, не наклонялись. Они должны были бы упасть, как костяшки домино в цепной реакции. Но не падали.

Фокс был уверен: кошмар, который он видит, останется с ним до конца жизни. Он ненавидел то, что собирался сделать, но этого требовало любопытство. Сняв варежку и шерстяную перчатку под ней, он протянул руку к животу трупа. Борясь с тошнотой, взял одну секцию большим и указательным пальцами, как лист бумаги. Поднял ее и увидел, что она такая тонкая, что просвечивается. И не мягкая, как плоть, а жесткая, словно обтянутая шеллаком. Он отпустил ее, и она легко встала на место, не задрожав и не шевельнувшись.

Во главе стола было нечто вроде треугольного светло-зеленого стекла, поставленного на треножник. Фокс коснулся его, и ничего не произошло. Просто стекло… или что-то очень на него похожее. Фокс просунул руку под стекло и отчетливо увидел ее. Потом изображение удвоилось, утроилось.

Оно увеличилось в десять раз.

Потом в сто раз. Линии на ладони выглядели как неровные скалистые долины, как сложная дренажная система пересохшей реки. Но рука продолжала увеличиваться. Поры стали пещерами. Волосяные фолликулы превратились в ямы, а растущие из них волосы – в деревья. Изображение продолжало расти. Эпидермис, дерма, сальные железы. Потом, когда изображение увеличилось в тысячи раз, Фокс отчетливо увидел живые клетки кожи. Плоские и уложенные плотным защитным слоем. И теперь эти клетки увеличивались, пока треугольный экран не заполнила одна клетка. Изображение сфокусировалось и еще больше увеличилось, пройдя плазменные мембраны и перейдя в цитоплазму, стали видны органеллы: рибосомы и митохондрии, лизосомы и центриоли. А вот и само ядро, его мембраны; затем Фокс увидел хромосомные тела – гены. Увидел вращающуюся спираль, состоящую из тысяч, миллионов энергетических орбит, которые были молекулами, а дальше…

Он отступил, пытаясь перевести дыхание. Пытаясь не дать своему разуму разлететься на куски в сотнях направлений от масштаба увиденного.

«Милостивый боже, – думал он, – эта штука как микроскоп, созданный миллион лет назад! Она смотрит прямо в живую ткань, слой за слоем, клетка за клеткой, прямо в молекулы, в атомы и в бесконечность! Глаз Бога! Глаз самого Бога!»

Фокс распрямился.

Нет, эти существа не могли создать такую науку за миллионы лет до появления человека. Это просто невозможно. Он уже какое-то время подозревал это, но теперь был уверен: они не с Земли. Они не могут быть с Земли.

Он отвернулся от разрезанного человека и линз, направил свет на другие механизмы, на заполненные жидкостью сосуды, сделанные из чего-то вроде стекла, посветил на дальнюю стену.

– Боже! – вполголоса произнес он.

Стена была из какого-то темного блестящего материала, а на ней – анатомия человека. Его различные анатомические системы. На стене висел ничем не закрепленный скелет человека со всеми его подробностями. Рядом – выложенные в точном порядке и в соотношении друг с другом мышцы. Дальше кровеносная система, сердце, все артерии и вены в точном расположении. Пищеварительная система. Эндокринная система. Репродуктивная система. Нервная система с мозгом на вершине, мозговые ганглии, пучок центральных нервов, разветвляющиеся боковые нервы, все вплоть до самых крошечных нервных нитей. Каждая система была представлена так, словно видишь ее сквозь ткани и рассматриваешь в живом организме. Все эти системы были извлечены из человека без малейших повреждений. Напоминало иллюстрацию в медицинской книге, только это была не иллюстрация и даже не трехмерная модель, а сама система, совершенно нетронутая.

Дальше были другие помещения.

Фокс сказал себе, что видел уже слишком много. Но чем больше видел, тем больше хотелось увидеть. Потея в меховой парке и костюме «Берберри», он через высокую арку прошел в другое помещение с экзотическими механизмами. Здесь было много больших баков и сосудов, соединенных прозрачными трубами. Некоторые баки стояли отдельно. Они были похожи на перегонные кубы и реторты, но только очень большие и фантастические по форме. В светлом растворе что-то плавало.

На этот раз Фокс посмотрел.

Боже. Органы. Образцы тканей. Это какая-то биологическая лаборатория. Он не знал, принадлежат ли эти органы человеку или животным, но догадывался. Разглядывал образцы плоти в сосудах и баках. По коже бежали мурашки, в животе все переворачивалось.

Но он удерживался от крика, пока не увидел кое-что еще.

Руку человека.

Человеческую руку, плывущую в сосуде.

Потом пару человеческих глаз.

И наконец, в круглом баке с мутной розовой жидкостью… человеческий зародыш. Мертвый, с бледной плотью, но у этого зародыша, как у уродца на ярмарке, имелся дополнительный набор конечностей. Фокс не мог сказать, руки это или ноги, но первое казалось вероятней. Они росли прямо из-под мышек, но были бескостные и изгибающиеся, как щупальца. И усажены присосками, как у осьминога.

Фокс отступил, обливаясь холодным потом.

Он дрожал, кружилась голова, мутило. Ей-богу, что это за ужасное место? Что здесь происходит и что происходило в далеком прошлом? Он даже представить себе не мог.

Потом он нашел нечто еще хуже.

Больше зародышей в баках, целая уставленная ими стена, только зародыши более сформировавшиеся, больше похожие на эмбрионы.

Они как будто плавали в кипящем желтоватом желе, в желчи.

Плавали, привязанные прозрачной пуповиной, и как будто ожидали рождения. Борясь с тошнотой, Фокс в ужасе подошел ближе, тяжело дыша. Коснулся одного из баков. Это было не стекло. Он словно прикоснулся к плоти, мягкой и податливой. Синтетическая матка. Один из эмбрионов вздрогнул. Другой дернул розовой рукой.

Живые.

Они были живые.

Спотыкаясь, Фокс прошел в другую комнату. Снова машины, необычные химические аппараты. Еще один человек. Только это был не человек. Плавающий в огромном цилиндрическом баке, он был меньше современного человека, примитивное существо, скорее обезьяна, чем человек. Низкорослый, приземистый, он был мертв, но, очевидно, очень силен при жизни, с мощными мышцами, с сильными свисающими руками. Лицо было обезьянье, тело покрыто густой шерстью.

Человек каменного века.

Обитатель пещер.

Обезьяночеловек, каких Блекберн видел в городе и описал в дневнике. И как и у них, у этого на спине между плечами торчал похожий на краба паразит. Многоногая тварь, покрытая плотной оболочкой, кремового цвета, с придатками, впившимися в тело обезьяночеловека.

Шестеренки в голове Фокса вращались, делая быстрые и, возможно, иррациональные выводы. Но он не сомневался в том, что видит, в выводах, которые делал его мозг. В том, что это за место и что оно означает для человечества.

Он отвернулся и увидел еще один бак.

В нем в растворе плавали десятки таких паразитов. Они свернулись, как мертвые пауки, но не казались мертвыми. Фокс постучал по стенке бака, и один паразит развернул конечности, потом снова свернул их. Живой. Как и зародыши. Чем бы ни была это ужасная лаборатория, она не заброшена, она продолжает действовать.

Фокс готов был бежать, но в следующем помещении увидел еще одно тело, современного человека, лежащего на столе. Человек был обнажен и выбрит, как и те, кого он видел раньше, но этот был приколот к столу, как бабочка в коллекции насекомых. Верхней части головы не было. Она была очень аккуратно срезана.

Фокс подошел ближе.

Мозг человека был удален.

В черепе ничего не было, только какая-то путаница проводов, ведущих к предмету, похожему на коробку для шляпы. Провода – тысячи, и каждый из десятков сплетенных тонких нитей, как конские волосы, – уходили в этот предмет. Фокс прикоснулся к нему. Поверхность предмета была усеяна выступами и углублениями. Напоминало какую-то невероятно сложную электронную схему. Фокс коснулся проводов: они были теплые и при прикосновении как будто становились теплей. А тело, белое, словно фарфоровое, казалось не просто бескровным, а безжизненным, почти искусственным в своей гладкости.

Коробка становилась все теплей.

На ее поверхности играли и трещали крошечные электрические вихри. Фигуры и символы на поверхности коробки были еще сложней, чем ему показалось вначале; они располагались друг над другом, связанные в невероятном изобилии. Как трехмерная схема поразительной сложности. Фокс отвел руку, и на поверхности коробки загорелись ветвящиеся линии и круги, с бесчисленными светящимися точками между ними. Они светились мягким голубым светом.

Труп открыл глаза.

Белые и мутные.

Открылись губы, и оттуда начал исходить бурлящий поток звуков. Это была не речь. Не совсем. Но очень похоже.

Фокс был в ужасе. Он был потрясен тем, что еще способен испытывать ужас. Он думал, что в нем вообще ничего не осталось, но, похоже, ожил какой-то нетронутый запас.

Тело дрожало.

Потом застыло, глаза закрылись.

Фокс снова коснулся коробки, хотя это было ему жутко неприятно. Отвел руку, и схема засветилась. Тело содрогнулось. Руки задрожали. Открылись невидящие глаза, зашевелились губы. И труп заговорил. «Один человек угрюмый брел по дороге угрюмой, – прохрипел голос, – и нашел монету под забором, так что не сочтите его вором…»

Он был мертв.

Этот человек был мертв, но говорил. У него не было мозга. Это тело не могло двигаться, не могло говорить. Нет, придурок. Оно не двигается и не говорит… его заставляет двигаться и говорить машина, к которой он подсоединен. Она сама как мозг…

«…и нашел он котишку, который поймал угрюмую мышку, – произнес труп сухим, скрипучим голосом, – и жили они все трое в угрюмом доме, не зная горя»[43].

Потом, словно его отключили, голос смолк, глаза закрылись.

Фокс снова провел рукой по коробке. Она засветилась. Труп шевельнулся. Но на этот раз голова медленно повернулась на шее, и мутные глаза посмотрели в глаза Фокса. Глаза были мертвые и невидящие. Рот растянулся в жуткой улыбке. «Давайте провозгласим таинство веры. Христос умер. Христос воскрес. Христос придет снова. Покажи свою веру, Уильям. Пусть будет известно…»

«Он назвал меня по имени. – Фокс подумал, что сходит с ума, сердце его отчаянно колотилось. – Он знает, как меня зовут. Он знает, кто я». Это откровение едва не бросило его на колени. Кровь хлынула в голову, в висках застучало, все вокруг закачалось.

Это уж слишком.

Просто слишком.

Фокс, спотыкаясь, побежал, прихватив по пути фонарь. Прошел по овальному проходу в ночной подземный мир снаружи, спускался, падая, по склону, полз на четвереньках, бежал, карабкался, почти вне себя.

Может, не все ответы он получил, но получил достаточно. Потому что невозможно было не понять, что это за место: биологическая лаборатория, в которой изучаемые образцы – люди. И во тьме, в которую никогда не проникнет свет, Фокс знал: существа, достигшие такого уровня в науке, интересовались человеком, потому что сами его создали.

15

Подъем.

Фокс не помнил, как бежал среди руин по проклятому склону, покрытому монументами и надгробиями. Знал только, что он это проделал и что он не один.

Нет, он был не один с того момента, как оказался в этом подземном мире, в этом очаге стигийской древности, скрытом под ледяным куполом. Эти немертвые разумы внизу все еще активны, столь же нечисты и пагубны, какими были при жизни. И если этого недостаточно, если недостаточно кошмарного мира, населенного привидениями возрастом в миллионы лет, есть еще живые твари. Они тоже там, внизу. Фокс чувствовал их, видел их, слышал, может, даже чуял их запах.

Они там.

И они активны.

Фокс выбрался, но они следовали за ним. Через руины, через пещеры и ледяной грот… они шли за ним… они все время шли за ним, его окружали вязкие тени, ужасы из могильной тьмы, они свистели, шипели, трубили, вторгались в его разум, наполняя его безбожной первобытной тьмой, протягивали к нему свои сплетенные щупальца и бескостные конечности.

Боже, он не должен о них думать,

Он не должен позволять им вселять в него ужас, контролировать его разум, как они контролировали все человечество, которое для них всего лишь кишащие микробы на лабораторном слайде, культура в чашке Петри.

Не думай, не думай! Поднимайся, поднимайся, поднимайся!

Да, все время наверх, напрягая мышцы, с болтающимся на поясе фонарем. Фокс впивался «кошками» и цеплялся за веревку, пропущенную через упряжь, подтягивался и поднимался все выше и выше. Добрался до первого карниза, потом до второго. Не тратил времени на отдых. Никогда раньше он не был так полон адреналина. Мышцы его не знали усталости. Страх, холодный безжалостный ужас заставлял его подниматься. Ужас перед тем, что ждет внизу, что схватит его, если он замедлится.

Вверх, вверх, вверх.

В двухстах футах над дном «кошки» отцепились, и Фокс повис в воздухе, раскачиваясь в удушающей полярной темноте, как маятник. Ударился о стену из голубого льда, чувствуя, как тьма тянет его вниз. Снова вцепился в лед и продолжил подниматься. Такое бывает часто. Не нужно паниковать.

Но он запаниковал.

Потому что знал: они там, внизу.

Сразу под ним, порхая, как светляки, наблюдая за ним, оценивая его, увеличиваясь в числе. Он слышал жужжание их крыльев, чувствовал черное господство их приближающихся разумов. Однако Фокс знал, что они не нападут на него. Это не в их духе. Простое физическое насилие ниже их достоинства. Им нравится играть с сознанием. Раскрывать темные шкафы и пыльные чемоданы на чердаке человеческого разума, выпускать наружу иррациональные страхи, детские фобии и унаследованные ужасы, которые поставят жертву на колени или превратят в безмозглое, бормочущее существо, которым легко распоряжаться.

Нет, они его не сломают. Он этого не позволит.

Фокс спускался и поднимался в десятках трещин и расселин. И никогда не испытывал страх. Уважение, но не страх. А сейчас они проникали в его разум, незаметно, но настойчиво. Сажали темные семена, которые прорастут абсолютным неконтролируемым ужасом.

Он ухватился за веревку и поднимался все выше. Поднялся на последний карниз и теперь находился всего в шестидесяти футах от верха. Отчетливо видел мир наверху. Оттуда ветер приносил тучи снега, облеплявшие Фокса. Буря. Проклятая буря наконец разразилась.

Он поднимался, и ничто не могло его остановить.

Он не позволит этим существам опустошить его голову. Он сузил свое сознание до отверстия вверху и не допускал в него ничего иного. Да, выше и выше. Мышцы болели, и Фокс понял, что так происходит уже какое-то время. Дыхание вырывалось с хрипом. Ноги становились резиновыми. Он чувствовал собственную тяжесть.

Жужжание внизу становилось громче. Слышались хлопки. Донесся высокий, пронзительный, писклявый звук. Хотя это было невозможно, Фокс подумал, что слышит, как его зовут по имени.

А вот и верх.

Он знал, что поднялся, хотя и не видел мир вокруг. Яростно кричал ветер. Фокс с трудом держался за веревку. Если бы не упряжь, он выпустил бы ее и потерял. Напрягая последние силы, он вонзался ледорубом в лед, карабкался, цеплялся усталыми пальцами, пока не оказался наверху. Он выбрался из трещины и ушел от того, что внизу.

Поднялся прямо в бурю.

Буря со всей мощью ударила по нему, но Фокс был сильным мужчиной и мог подняться на триста пятьдесят футов без единой передышки. Тело болело, все в синяках и царапинах, но он не останавливался. Пользуясь ледорубом, с белым от снега лицом, он подтягивался вперед, пока не оказался в двадцати футах от края трещины.

Ветер выл, снег громоздился вокруг, но Фокс пробивался сквозь сугробы и наконец поднял лицо к небу и закричал:

– Капп! Ибсен! Вы меня слышите? Я здесь! Я здесь!

Голос его поглотила буря… сжала, раздавила, разбила, как лед, на кусочки. Всматриваясь сквозь белый ревущий ветер, Фокс увидел палатку. Всего лишь возвышение в сугробе. Он радостно начал пробиваться к палатке.

– ИБСЕН! КАПП! – кричал он, открывая наружный и внутренний клапаны.

Пусто.

Фокс стоял, снег хлестал его обмороженное лицо. Их нет. Он не думал, что они ушли в бурю и заблудились. Знал, что это не так. Знал, что с ними случилось, и гадал, какие кошмары показали им эти твари. Как они страдали? Что они видели?

– ИБСЕН! – крикнул он в сердце бури. – КАПП! ОТВЕТЬТЕ МНЕ! МИЛОСТИВЫЙ БОЖЕ, ОТВЕТЬТЕ МНЕ!

И ему ответили голоса, пронзительные, нечеловеческие.

Они смеялись над его словами, их забавляло его горе, они были как жестокие дети, которые мучают беспомощного старика. Фокс всматривался в бушующую белизну. Увидел тени, танцующие в шквале.

Неожиданно он перестал бояться.

Теперь он был просто разгневан.

Он вошел в палатку, достал винтовку Энфилда и зарядил ее, не торопясь, зная, что эти твари окружают его. Он чувствовал их разумом; они хотели показать ему то, чего он не желал видеть. Эти города. Эти катакомбы внизу. Человеческих существ – или обезьяноподобных тварей, которые когда-то станут людьми, – которых согнали в темницы внизу для экспериментирования и модификации. Он отказывался это видеть. И упорно отвергал ужасы детства, которыми они хотели ослабить его волю… крадущиеся болезненные воспоминания. Ожидание возвращения отца, корабль которого со всем экипажем затонул у Азорских островов. Смерть матери. Гибель лучших друзей под немецкими залпами в болотах Фландрии.

Теперь все это для него ничего не значило.

Он оказался за пределами этого.

То, что он видел внизу, то, что ему показали, высосало из него весь ужас. Возможно, эти существа создали человека, но кое-чего они не учли; не учли ненависти, гнева, стремления отомстить, которые расцвели в душе человека. Но сейчас они узнают. Боже, сейчас они узнают, какую врожденную ненависть к себе заронили в человеческую душу.

– Покажитесь! – крикнул Фокс теням, прячущимся в буре.

Ветер ревел, снег мел, резкие голоса звучали и стихали. Фокс стоял у палатки, посылал свои мысли, давал понять, что не боится. Что хочет увидеть их во плоти. Хочет посмотреть на своих создателей: пусть попробуют смирить его.

Снова прозвучал писклявый звук: в своем высокомерии они ждали, что он преклонится перед ними.

И такая ледяная, мертвенная ясность появилась в его сознании, что они не увидели, какую наживку он им предложил. Это была приманка, сочная и теплая, и они набросились на нее. Тени в буре собрались. Они больше не ускользали. Писклявый звук превратился в какофонический вой, от которого болели ушли, болел мозг от надвигающихся на него волн.

– Подойдите, – сказал им Фокс. – Подойдите, чтобы я мог вас увидеть.

Он чувствовал, как они вгрызаются в его разум, отгрызают кусочки, но не пускают в ход всю свою ужасную психическую силу, потому что считают это ненужным. Перед ними – покорное примитивное существо. Добровольная жертва, готовая лечь у ног своих богов. Игрушка, питомец, ждущий хозяина. Хороший песик, плохой песик, ложись и притворись мертвым.

Фокс смел снег с лица, его кровь кипела. Он поднял винтовку и положил палец на спусковой крючок.

Одна из тварей вышла из бури, своеобразно двигаясь из стороны в сторону, огромная и неприятная, щупальца-придатки дрожали, красные глаза глядели из складок плоти.

Она остановилась.

Фокс улыбнулся. Тварь прочла истину в его сознании.

– Какой уродливый ублюдок, – сказал Фокс.

Тварь издала пронзительное гудение, от которого, казалось, разлетались мысли, а мозг разбухал в черепе. Продолжая улыбаться, Фокс щелкнул затвором, нажал на спусковой крючок и начал стрелять. И прежде чем его мозг превратился в желе и потек из ушей и глаз, как серая рвота падает на белый снег, Фокс испытал непередаваемое наслаждение и ликование, слыша, как чудовище кричит от боли.

Он выпустил три очереди в кожистую шкуру и обрызгал потоками сине-зеленой крови белый снег, прежде чем упал лицом в сугроб.

С учетом всех обстоятельств это была достойная смерть.