Не следует думать, что человек – самый давний или самый последний из хозяев Земли и что существует только обыденная жизнь. Старцы были, Старцы есть и Старцы будут. Они безмятежны и первобытны, неизмеримы и невидимы для нас.

47

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

Через час после того, как Хейс отправился в свою миссию, Катчен появился у дверей биомеда.

– Тук-тук, – сказал он.

– Открыто, – ответила Шарки. Она смотрела на экран своего ноутбука, очки держались у нее на носу. – Если тебе нужны колеса, ответ «нет».

Но Катчену было нужно не это.

У него на лице была дерзкая улыбка. В глазах – типичное выражение «я-знаю-то-чего-не-знаешь-ты»

– Как дела? Происходит что-нибудь такое, о чем я должен знать?

Шарки не отрывала взгляда от ноутбука.

– Брось, Катчи. Я знаю, чего ты хочешь. Ты похож на мальчика, который хочет притащить в школу змею. Выкладывай.

– Это касается нашего мистера Хейса.

– Правда?

– Да, примерно час назад я вышел из купола и увидел самое, черт возьми, невероятное зрелище. Я увидел, как взревел бульдозер, проехал по лагерю, врезался в стену строения номер шесть и смял его. Превратил в посадочную полосу «джеймсуэй», в котором Гейтс держал свои образцы. Разве это не поразительно?

Шарки продолжала смотреть на экран.

– Да. Порой случаются безумные вещи. Видимость там плохая.

– Значит, ты знаешь, о чем я? О, так даже лучше. Я видел, как Хейс вышел из бульдозера и протолкался через группу людей у дома Тарга, не объяснив, зачем он это сделал. Его продолжали спрашивать, а он не отвечал, все улыбались, а некоторые даже аплодировали.

– Правда? – На этот раз Шарки подняла голову и улыбнулась. – Похоже, Хейс поступил очень безрассудно… но это всех подбодрило, верно?

– Еще бы. Боже, да до этого все бродили, как толпа гребаных зомби. Боялись собственной тени… а теперь это. Да, им это нужно было. Настоящая встряска. Может, это даже дало людям надежду, которой им не хватало. – Катчен рассмеялся. – Мне это точно помогло. Хейс теперь наш мятежный предводитель, наш Панчо Вилла, наш Робин Гуд. Но ты ведь уже знала об этом?

– Да.

– И ты его подтолкнула?

Шарки пожала плечами.

– Я лишь предложила. Наш мистер Хейс очень импульсивный человек, знаешь ли.

– Теперь, кажется, все на него смотрят так, будто главный он, а не ЛаХьюн. Я склонен согласиться. Хейс теперь наш духовный лидер. – Катчен сел напротив нее. – ЛаХьюну это, конечно, не понравилось.

Катчен рассказал, что рассерженный ЛаХьюн явился в камбуз и спросил у Хейса, что тот делает, а тот ответил, что сохраняет образцы Гейтса, чтобы те окончательно не сгнили. Что он снес строение исключительно из заботы о сохранении образцов.

– ЛаХьюн, естественно, грозил Хейсу всевозможными последствиями.

– Правда?

– Да. Хейс сказал ему, чтобы он шел к черту. – Катчен рассмеялся. – Как можешь догадаться – новые аплодисменты.

– Могу себе представить.

Качен сидел какое-то время, глядя на Шарки, которая казалась поглощенной своим ноутбуком.

– Скажу тебе правду, Элейн. Я пришел сюда не для того, чтобы рассказать об этом.

– Да?

– Конечно. Уже какое-то время вы с Хейсом втягиваете меня в свой заговор, и, признаюсь, я не вижу общей картины. Я знаю, что мне снилось, что я чувствовал и что видел здесь… и во «Врадазе». Но вам двоим пора перестать кормить меня объедками. Так что давай. Расскажи мне все.

– Забавно, что ты об этом попросил, потому что я сейчас в том положении, когда наконец-то могу все рассказать. Я сейчас изучала файлы доктора Гейтса. Я взломала его систему, потому что у меня было ощущение, что в тот вечер в камбузе он сказал нам не все. И я была права. – С помощью мышки она перелистала несколько страниц. – И здесь не только это, но гораздо больше. Гейтс посылал письменные сообщения со своего ноутбука в сдвиге «Медуза» в свой настольный компьютер здесь. Последний отчет отправлен два дня назад.

– Вы хитрый дьявол, мадам.

– Так и есть.

– И что?

– С чего начать? – Она откинулась на спинку. – То, что мы видели в русском лагере, Катчи… как бы ты это классифицировал?

Он пожал плечами.

– Призраки, вероятно. Воспоминания, запертые в мертвых оболочках, как сказал Хейс. Чувствительные разумы вступают с ними в контакт, а может, вообще любые разумы, и выскакивают эти воспоминания: звуки, привидения и все такое. Никогда раньше не верил в этот вздор, но сейчас у меня нет выбора.

– Ты называешь это призраками?

– Да. – Он наклонился вперед. – Если у тебя, конечно, нет термина получше… может, такого, который позволит мне крепче спать по ночам.

Шарки покачала головой.

– У меня нет. Пусть будут призраки. Потому что, по сути, это они и есть. Гейтс описал некоторые подробности психических манифестаций вблизи Старцев. Люди здесь уже давно видят привидения, у них кошмары и странные ощущения. И думаю, ты понимаешь почему. Отражения, как называет Гейтс эти феномены, проекции мертвых тел, разум которых не умер в том смысле, в каком мы понимаем смерть. Может, он не работает полноценно, не осознает, а дремлет. И то, что мы улавливаем, это проекции мертвого разума – интеллекта, массового сознания, которое при жизни было таким мощным, что даже смерть не может его уничтожить. Уничтожить полностью. Гейтс во многом не уверен, он знает только, что этот разум каким-то образом активен, не жив в подлинном смысле слова, но функционирует, как автоматическая радиостанция, продолжая передачи. Наш разум вступает в контакт с ним, мы воспринимает эти сигналы, и тогда начинаются неприятности.

Катчен кивнул.

– Я с этим согласен. Логично. И может, когда они оттаивают, их разум становится сильней. Может, это и подействовало на Мейнера и Сент-Ауэрса.

– Возможно, они были чувствительней остальных. Как, наверно, и Хейс. У Гейтса на этот счет другая теория. Он думает, что эти мертвые разумы получают энергию не только от нас, но и от гигантского мощного разума внизу, в озере. Что живые существа действуют как своего рода генератор, а получатель – мумии.

– Это только догадка.

– Конечно. Знать точно невозможно. – Шарки перелистнула несколько страниц на экране. – Хейс рассказал тебе о своих переживаниях? В доме и в тракторе?

– Да. С ним сделали почти то же самое, что с Мейнером и Сент-Ауэрсом, – ответил Катчен.

– А рассказал о телепатическом контакте с Линдом после событий в доме? – Шарки поняла, что нет, поэтому решила рассказать сама. – Линд видел то, что происходило миллион лет назад. Город в Антарктиде до того, как континент был поглощен льдом. А перед смертью он был…

– Одержим. – Катчен сам произнес это слово, так что ей не пришлось. – Вот что все говорят. Линд был одержим этими тварями.

– Да, это можно назвать одержимостью дьяволом. Он демонстрировал все симптомы, которые мы наблюдаем в таких случаях: телепатию, телекинез и тому подобное. Он описал первоначальную колонизацию этой планеты, и мы были способны чувствовать и обонять то, что чувствовал и обонял он. Густую ядовитую атмосферу другой планеты, жару, а потом страшный холод глубокого космоса.

– Гейтс говорит, что они пришельцы? То есть я хочу сказать, что они перелетают с одной планеты на другую…

– Да, он в этом уверен. Понимаешь, он и его команда раскодировали их письменность, смогли прочесть их иероглифы и барельефы. В древнем городе, который он нашел, очень много надписей, которые, по существу, представляют историю Старцев: откуда они пришли, что планировали сделать… и что сделали.

– Он это прочел? Всего за месяц?

Шарки кивнула.

– Да, потому что нашел что-то вроде Розеттского камня, только на нем был ключ к их языку и символам. Он назвал его камнем Дайера – в честь профессора Дайера из экспедиции Пабоди. Мыльный камень размером со столешницу. С его помощью он смог прочесть надписи.

– И… и что он узнал?

– В этих руинах есть барельефы, Катчи. Древние карты Солнечной системы и других систем. Десятки и десятки. Бесспорные доказательства, говорит Гейтс, межпланетных и межзвездных путешествий, и это, вероятно, еще до того, как остыла наша планета. Дайер упоминал некоторые старинные книги и легенды, которые намекают на Плутон как на первый аванпост Старцев в нашей звездной системе. Может, так оно и было. Гейтс считает возможными также Уран и Нептун. А до этого – кто может сказать?

– Уран? Нептун? Плутон? – Катчен покачал головой. – Это все мертвые миры, Элейн.

– Конечно, сейчас мертвые, но пятьсот миллионов лет назад? Миллиард лет? Может, они потому и явились сюда, что знали, что их планета обречена. И возможно, они пришли в поисках наших теплых океанов. Гейтс считает, что первоначально они были морскими организмами, но, учитывая их долговечность, они способны приспособиться к любой среде. Он считает, что легенды о крылатых демонах и летающих чудовищах – это расовые воспоминания о них, впечатления рассвета человечества, дошедшие до нас в форме фольклора и легенд. Как бы то ни было, они были здесь с самого начала. С нашего начала и с начала жизни на этой планете.

– Я надеялся, ты до этого не дойдешь, – сказал Катчен.

– Приходится. Потому что в этом все дело – в жизни. Когда Линд был… ну, одержим, он начал бредить о спирали. Нет никаких сомнений, что он говорил о ДНК, о плане жизни на этой планете. Он был связан с этими мертвыми разумами, говорил о спирали, о том, что они создали спираль. Создали спираль и засевали ею планету за планетой.

– Примерно об этом же говорил Хейс. – Катчена все это словно придавило своей тяжестью. – Что они посеяли жизнь здесь и хотят пожать ее, собрать урожай.

– Да. Звучит так, словно для Старцев спираль – это Бог. И это, по-моему, совпадает с тем, что говорят специалисты по эволюционной биологии. Жизнь, любой живой организм – это лишь вместилище, сосуд, предназначенный для распространения и сохранения генетического материала.

– Как приятно.

Шарки кивнула.

– Помнишь, что Гейтс сказал нам в тот день? Лейк, биолог из экспедиции Пабоди, нашел окаменевшие отпечатки на докембрийской скале, которой по меньшей мере миллиард лет. Отпечатки Старцев. Вероятно, одной из древнейших колоний на Земле. Немного погодя, как пишет Гейтс, началась массовая миграция, которая продолжалась миллионы лет. Их первоначальный аванпост был обречен и непригоден, поэтому они явились сюда. Пришли на Землю, чтобы колонизировать ее, и обнаружили, что планета мертва, поэтому разработали очень амбициозный план, как создать на этой планете не просто жизнь, а разумную жизнь.

– Но это безумие, – сказал Катчен. – То, что человечество – конечный результат того, что они запустили миллиард лет назад. Это бред.

– Правда? Подумай. Эти существа засевали жизнь на десятках и десятках планет, вероятно, еще до того, как родилось наше солнце. И делали они это с очень конкретной целью: создать разум. Разумных созданий, которыми они могли бы завладеть, модифицировать их и покорить. И так как здесь жизнь не существовала, они ее создали. Бог знает, сколько колоний они основали. Может, сотни их, если не тысячи, рассеяны в пространстве, аванпосты на бесчисленных чуждых планетах. Вероятно, и на планетах нашей солнечной системы есть руины городов, подобных тому, что нашел Гейтс. И вероятно, на планетах, вращающихся вокруг сотен звезд, если не тысяч. – Она замолчала, может, чтобы переварить сказанное или дать возможность это сделать Катчену. – Это фантастично, безумно, я знаю. Этот город, найденный Гейтсом… он, вероятно, располагался на равнине или в долине, которая миллионы лет спустя стала горой. Гейтс говорит, что, согласно легендам, есть и другие города… в Азии, в австралийской пустыне, на затонувшем континенте в Тихом океане. Может, наши сказания об Атлантиде, Лемурии и Му – тоже древние воспоминания об этом месте.

Катчен искал пробел в ее логике (или в логике Гейтса), и Шарки это знала. Либо этого пробела не было, либо он был так велик, что Катчена уже втянуло туда, причем он сам этого не заметил.

– Хорошо, – сказал он. – Но как эти существа попали сюда? Не в кораблях, как мы их понимаем, я полагаю.

– Нет, согласно Гейтсу, они не обладают материальной, механической технологией. Не так, как мы. Он говорит, что они обладают органической технологией. Это живая технология, поддерживаемая высоким уровнем механизации… но не такими механизмами, как у нас. Не совсем. Они опередили нас на световые годы, их мысль может манипулировать материей и энергией, может, даже временем.

Что касается твоего вопроса, как они прилетели сюда. Они впадают в состояние сна и, по словам Гейтса, плывут в том, что он называет солнечным ветром. Вероятно, именно так они прилетели в нашу солнечную систему. Гейтс упоминает, что они, возможно, могут манипулировать четырехмерным пространством. Ты должен помнить, если когда-нибудь изучал квантовую физику… в четвертом измерении можно перейти из пункта А в пункт Б. А и Б могут находиться в десяти футах друг от друга, а могут – в десяти миллионах миль, это неважно. Можно преодолевать неисчислимые расстояния так же легко, как человек сходит со своего порога. Наверное, так они преодолевают межзвездные пространства. Но если воспоминания Линда верны – а я думаю, они верны, – ты засыпаешь и в таком состоянии летишь.

– Вздор, Элейн, на это ушли бы целые эпохи! – возразил Катчен.

– Ну и что? Для таких существ это не имеет значения. Тысяча лет или сто тысяч – все равно для того, кто, по сути, бессмертен и бесконечен. Линд был в контакте с этой памятью, Катчи, с памятью в миллиард лет, а может, в два и три миллиарда. И он испытал это… сон и полет. Даже холод и отсутствие атмосферы для них не препятствие. Их ничего не останавливает.

– Мне все равно трудно это принять, – сказал Катчен. – Только послушай, что ты говоришь. Что-то вроде… создать план, грандиозный план для планеты, который принесет плоды спустя сотни миллионов лет. Это слишком невероятно. Такое количество времени…

– Ты смотришь на это как существо с конечной продолжительностью жизни. Но для них время ничего не значит, совсем ничего, – сказала Шарки, поняв, что использует те же аргументы, что использовал в разговоре с ней Хейс.

Катчен вздохнул. Грандиозность, длительность такой операции, огромные масштабы – все это его ошеломляло и подавляло. Не говоря уже о том, что слова Шарки делают совершенно незначительной историю человека, его значение, его культуру. Делают человечество в общей схеме вещей ничтожным, как простейшие на лабораторном слайде. Это отрезвляло.

– Хорошо. Эти Старцы прилетели сюда, зародили жизнь по своему грандиозному плану, а что потом? Просто надеялись на лучшее?

– Вряд ли. На протяжении веков за нашим эволюционным развитием тщательно наблюдали, – говорила Шарки, время от времени поглядывая на экран. – Помни, они колонизировали эту планету и не собирались ее оставлять, до сих пор не оставили. Они ничего не оставили бы на волю случая. Гейтс написал, что в истории окаменелостей есть большие периоды, когда эволюция без всяких видимых причин прыгает вперед на целые эпохи. Например, 500 000 лет назад мозг наших предков неожиданно удвоился, если не утроился в размерах, когда палеозойская эра стала мезозойской, а потом кайнозойской. Когда наши предки развивались по предусмотренным для них линиям. Я думаю, что иногда всю популяцию забирали в города, переделывали и возвращали на место, установив избранные мутации. Они ждали и наблюдали, и теперь, Катчи, мы готовы к тому, чтобы нас пожали, готов урожай. Наш интеллект настолько продвинулся, что они могут его использовать. Там, в теплом озере, Катчи, остатки расы, древней, как сами звезды.

– И теперь мы пришли, – сказал он. – Они знали, что мы придем.

– Совершенно верно. Человека всегда тянуло сюда, на полюс, верно? И если то, что говорит Гейтс, верно, это не просто стремление к исследованиям. Как расу нас влечет к местам, где память сильней всего.

Катчен вспотел и не мог справиться с собой. Сама подобная мысль приводила его в ужас. Человечество никогда не распоряжалось своей судьбой. Это шокировало.

– Похоже на… что? На семена, посаженные в проклятом саду? Культивировали, скрещивали, обогащали… пока они не стали нужной породой, нужным для них гибридом. – Он покачал головой. – Но чего они хотят, Элейн? Что они задумали? Покорить нас?

Она пожала плечами.

– Я этого не знаю, и Гейтс тоже не знает. Но одно точно: им нужен наш разум, наш интеллект. У них единый разум, единое сознание, ментальность улья. И именно этого они хотят от нас. Мы должны стать ими в человеческой форме. – Она перелистнула несколько страниц в ноутбуке. – Согласно Гейтсу, они вложили нам в сознание некоторые черты. Вероятно, есть дремлющие дары, которые у нас в мозгу, в нашем старательно разработанном и подготовленном мозгу, которые они теперь начнут эксплуатировать. Они пробудят в нас свойства, которые мы давно забыли, но которые оставались в нас глубоко зарытыми…

– Какие, например?

– Способности, когда-то давно помещенные в нас. Способности, которые сделают нас подобными им. Механизмы, внедренные в наш мозг, специальные приспособления, передающиеся через гены… невероятные способности, которые иногда проявляются в виде телепатии, телекинеза, способности видеть будущее… способности, которые, созрев, сделают нас подобными им – единым зловещим разумом улья. Все это в сочетании с главным, первостепенным инстинктом – стремлением слепо служить им. Важнейшее семя, которое они поместили в мозг наших предков и которое еще сейчас там.

Катчен сказал:

– Значит, все, что мы есть, наша история, наша культура… Старцы архитекторы всего этого? Мы… синтезированы?

– Да и нет. Наша культура, наша цивилизация – они, думаю, наши собственные. Хотя многое в них может быть отражением архетипов, когда-то вложенных в наше сознание. Даже наша концепция Бога, верховного существа, творца, несомненно, основана на архетипе, впечатанном в наше подсознание. Они хотят, чтобы мы видели в них богов, хозяев… тогда и сейчас… и мы, в сущности, созданы, чтобы быть их инструментом, продолжением их органической технологии, чтобы нас использовали с целью, о которой мы даже не догадываемся. Но оно должно быть в нас, это знание, оно дремлет, пока они не решат разбудить его. И когда это произойдет… когда это произойдет, Катчи, человеческая раса перестанет существовать.

Лицо Катчена было покрыто потом, глаза широко раскрыты, в них застыло страдальческое выражение.

– Это безумие. Ты, и Хейс, и Гейтс – вы просто психи.

Она улыбнулась.

– Надеюсь, мы психи. Потому что если нет…

– Но нельзя ли это остановить? То есть… я хочу сказать… если это действительно происходит.

– Не знаю. – В голосе Шарки звучала горькая безнадежность, признание неизбежности. – Бог знает, что они поместили в нас, каким контролем, какой властью они обладают… прямо сейчас, когда готовятся привести человечество к его окончательной судьбе.

– И что это за судьба?

Но Шарки только пожала плечами.

– Не знаю и не думаю, что хочу знать.

– Нам конец, Элейн. Если Гейтс прав, нам конец. – Катчен пытался облизать пересохшие губы, но во рту пересохло. – Я надеюсь, что Гейтс сумасшедший. Очень надеюсь на это.

– Не думаю, – сказала Шарки. – И самое страшное: никто уже сорок восемь часов не получал от него никаких сообщений.

48

Как это представлял себе Хейс, он заплатил за танец, и ЛаХьюну придется потанцевать с ним, нравится ему это или нет. И ЛаХьюну это определенно не нравилось. Но он знал Хейса. Знал, что избавиться от этого парня все равно что пытаться стряхнуть пятно с шортов.

Хейс цепок.

Хейс безжалостен.

Хейс прицепится к нему, как тату к заднице, пока не получит желаемое. Не больше. И не меньше. Конечно, ЛаХьюн считал, что хватит с него Джимми Хейса и его параноидального бреда. Он сыт им по самые гланды и так и сказал об этом Хейсу, не пытаясь приукрасить выражение. Хейс – паршивая овца в стаде. Он навязчив, как пчела. Он кошачья моча в пунше.

– Хватит с меня вас, Хейс, – сказал ему ЛаХьюн. – Меня от вас тошнит. От одного вашего вида у меня сводит живот.

Хейс сидел в административном офисе, положив ноги на стол, хотя его десять раз просили убрать вонючие грязные башмаки со стола. ЛаХьюн пытался проявить терпение. Сохранить достоинство, которое этот человек разжевал, выплюнул и еще наступил на него. Да, он пытался сохранить достоинство и не наброситься через стол на этого умника, на бородатый комок грязи.

– У меня такое чувство, что я вам не нравлюсь, – сказал Хейс.

– У вас правильное чувство, Хейс. Совершенно правильное. И уберите проклятые ноги с моего стола.

Хейс положил одну ногу на другую.

– Значит, говорите, это все между нами? Больше никаких разборок в генераторной?

– Это не смешно, Хейс.

– Конечно. Спросите кого угодно.

ЛаХьюн тяжело вздохнул. Да, Хейс наплевал на его достоинство и власть, на его самоуважение. Но так или иначе это закончится – и закончится громко. Он не привык иметь дело с такими, как Хейс. Может, Хейс хорош в своей работе, но он умник, никого не уважающий и никому не подчиняющийся.

– Я вам скажу, кто вы такой, Хейс, – сказал наконец ЛаХьюн. – Вы безрассудны, ребячливы и параноидальны. Такому человеку, как вы, здесь не место. Вас не должно тут быть. И когда придет весна – а она придет, и никакие пришельцы, летающие блюдца и ужасные снежные люди этому не помешают, – я позабочусь, чтобы вы никогда больше не получили здесь контракт. И если вы думаете, что я шучу, попробуйте проверить.

– Не будьте придурком, ЛаХьюн.

– Хватит!

Хейс убрал ноги со стола.

– Нет, не хватит, ЛаХьюн. И не хватит, пока вы не вытащите голову из задницы и не начнете видеть, что происходит на самом деле. Мы здесь в беде, и вам пора понять это. Вы руководите этой станцией, и жизнь людей в ваших руках. И пока вы не примете на себя ответственность, я буду преследовать вас, как дешевая шлюха. Можете на это рассчитывать.

ЛаХьюн ничего не сказал.

– Я больше не желаю слушать ваши параноидальные фантазии, Хейс.

– Вот что это? Паранойя?

– А чем еще это может быть?

Хейс рассмеялся.

– Эти проклятые мумии сводят людей с ума. У вас три человека умерли и еще один исчез… что еще вам нужно?

– Мне нужны факты, Хейс. Сент-Ауэрс, Мейнер и да, Линд умерли от кровоизлияния в мозг. Если не верите мне, спросите доктора Шарки. Черт возьми, Хейс!

Хейс снова рассмеялся.

– Кровоизлияние в мозг? Правда? У трех человек подряд? Я не знал, что это заразно. Послушайте, ЛаХьюн, не кажется ли вам, что три случая взорвавшегося мозга – это слишком для теории вероятности?

– Я не медик. И не моя работа проводить судебно-медицинскую экспертизу.

Хейс покачал головой.

– Хорошо, давайте я попробую снова. Помните, мы звонили Николаю Количу на станцию «Восток»? Конечно помните. Так вот, старина Николай нам кое-что рассказал. Помните заброшенный лагерь, который нашли Гейтс и его ребята? Это был русский лагерь еще времен холодной войны с Советами. Он назывался «Врадаз». Колич сказал, что там все сошли с ума. Знаете, что свело их с ума? Привидения. Конечно, я понимаю, что вам это кажется фантастичным, слишком невероятным, потому что вы никогда ничего подобного не слышали, но готов поспорить, что, если напряжете свой маленький мозг, что-нибудь поймете.

Понимаете, там все началось с того, что ученые пробурили лед и нашли там этих тварей. Назовем их мумиями, ладно? Вскоре после этого все ученые-комми начали видеть кошмары и слышать странные звуки. Стук и удары. Советы сказали, что с них достаточно этого вздора, и послали отряд, чтобы позаботиться об этих ребятах, выжечь инфекцию, так сказать. Разве не забавная история?

На ЛаХьюна это не подействовало.

– Все это пустые слухи.

– Вовсе нет. Когда мы с Шарки и Катченом отправились проверять метеорологическую станцию, мы на самом деле поехали во «Врадаз». Чтобы посмотреть, что там произошло.

– Вы не имели на это права, Хейс. Эта станция, заброшенная или нет, принадлежит Российской Федерации.

– Нет, они от нее отказались много лет назад, ЛаХьюн. Точнее, больше двадцати лет назад. – Хейс загнал ЛаХьюна в угол и не собирался отступать. – Ну ладно, мы приехали туда – и что же увидели? Пулевые отверстия в стенах, кровь и кресты, чтобы отогнать злых духов. А потом внизу нашли яму с телами. Все ученые, кроме трех спятивших, которых русские увезли с собой, были застрелены и сожжены. Да, вы верно расслышали. Мы нашли также одну мумию, разрезанную на кусочки. И Иван проделал все это, потому что понимал то, что боитесь понять вы: эти пришельцы опасны. Они проникают в разум и уничтожают его так же, как сделали здесь. Русские убили этих людей и похоронили вместе с «моим любимым марсианином»[44], потому что эти мертвые чужие разумы заразны, они распространяются и пожирают здоровые человеческие мозги, как они всегда делали. Да, это было то еще зрелище, ЛаХьюн. В этой яме было даже несколько русских солдат, и знаете почему? Потому что пришельцы добрались и до них.

ЛаХьюн ничего не сказал.

Ему нечего было сказать.

Но Хейс видел, что ЛаХьюн ему поверил. Полностью поверил. И не был ни шокирован, ни удивлен. Хейс решил, что великий администратор из ННФ знал, что произошло во «Врадазе».

– Вы спросили меня, ЛаХьюн, зачем я снес стену строения номер шесть. Я сделал это, чтобы заморозить гребаных марсиан, прежде чем они уничтожат всю эту гребаную станцию. Прежде чем у нас всех взорвутся мозги. Думаю, мозги этих тварей еще полностью не растаяли, но если бы это случилось… ну, вы поняли.

– Вы сошли с ума, Хейс.

– О, позвольте поделиться с вами еще кое-чем. Мы позвонили Николаю на «Восток», и знаете что? Он сказал, что вообще ничего нам об этом не говорил. Его кукловоды подергали за ниточки, и он теперь пляшет, как пляшете вы. – Хейс встал. – Все в порядке, ЛаХьюн. Я устал спорить с вами. То, что произошло с русскими, произойдет и с нами. Эти разумы сожрут нас живьем. А вы будете сидеть на своей блестящей белой заднице и ничего не делать. Отлично. Ваш мозг уже принадлежит какому-то ослу в Вашингтоне. Но меня это не касается. Я буду сражаться не на жизнь, а на смерть, и, если вы встанете у меня на пути, я вас растопчу. Вот это я вам обещаю.

Хейс вежливо поклонился и вышел из кабинета ЛаХьюна.

49

Следующие два дня прошли в размеренной, вялой медлительности, тягучей, эластичной и до едкости нереальной. На станцию опустилась клаустрофобная злобная тень, порождая напряжение и страх, едва скрытый, как заплесневелый череп под погребальной вуалью.

Оно было почти осязаемо, это удушающее ощущение зла, которое вы чувствовали, куда бы ни пошли. Вы могли сказать себе, что это игра воображения, нервы и изоляция, но сами в это не верили, потому что это было везде, висело над станцией, как похоронный саван, терпеливое и разумное. Оно было у вас за спиной и вокруг вас, оно смеялось и скалило зубы. Как к собственной душе, вы не могли прикоснуться к нему пальцем, но оно было здесь, чуждое, дышащее и разрушительное. Оно было в ваших костях и крови, как болезнетворная бактерия, в ваших мыслях, как ужасное воспоминание. И чем бы оно ни было, оно родилось в темноте, как могильные черви.

Персонал «Харькова» не говорил об этом.

Как кучка старых дам на церковном обеде, которые отказываются говорить о неприятных вещах, например о раке или о соседском мальчике, который вернулся с войны в похоронном мешке, эта тема была под запретом, о ней все думали, но никто ее не затрагивал.

Такие вещи не для общества.

От них дурно пахнет, и они открывают темные подвалы, которые лучше держать запертыми на цепь.

Ученые продолжали проводить исследования и эксперименты. Контрактники обеспечивали работу всех механизмов. Люди собирались в камбузе на ланч или ужин и говорили о спорте и обычных событиях, вели обычную жизнь и не смотрели друг другу в глаза, потому что так было проще. А Гейтс и разрушенный город, мумии и озеро Вордог никогда не упоминались.

Психолог назвал бы это избеганием и был бы прав. Когда открыто не обсуждаешь проблему, она кажется несуществующей.

Так было на станции «Харьков».

Так люди сохраняли здравый смысл – путем сплошного обмана и силы воли, порожденных самосохранением и отчаянием. И всегда витало в воздухе гнетущее и всеобщее ощущение насилия, надругательства, вторжения. Люди ощущали, что их разум, их мысли перестали принадлежать им, а может, никогда и не принадлежали. Но такие идеи ядовиты и заразны, поэтому маленькая колония отказывалась от них и оставалась трудолюбивой и невежественной, а древняя сеть все плотней ее окутывала.

Люди вели и чувствовали себя именно так, как должны были. Как давным-давно задумал архитектор их сознания.

Но Хейса, конечно, среди них не было.

Со всеми, кто желал его слушать, он открыто обсуждал угрозу. Но в том-то и дело: его отказывались слушать. Кивали, когда он говорил, но его слова пропускали мимо ушей. Считали, что он положил конец всему, снеся стену строения № 6. И если опасность и была – а они в этом не уверены, – сейчас ее нет. Назад к реальности. Но Хейс им не верил, потому что чувствовал, что чувствуют они, и видел едва скрываемый ужас в их глазах.

– Понимаешь, что меня убивает, – сказал он Шарки, когда они лежали в теплой темноте ее постели. – Эти люди знают, что их обманывают, но не признают это. Ни один не признает.

– Это стадный инстинкт, Джимми. Вот и все. Они справляются с этим, погружаясь в повседневную жизнь. Они прячут свое маленькое тело в стаде и делают вид, что никакого льва поблизости нет, – сказала Шарки. – Так они остаются живыми, остаются в здравом уме. Такова человеческая природа. Если что-то огромное и страшное грозит сожрать твой разум, ты изгоняешь это из мыслей и делаешь вид, что все в порядке.

– Наверное, – сказал Хейс.

– А как, по-твоему, люди переживали концентрационные лагеря? Думали о своей неизбежной смерти или о том, что за дым поднимается из труб? О том, что им тоже скоро предстоит идти под душ? Конечно нет. Иначе ни один человек не смог бы пережить этот ужас и не сойти с ума. А его пережило поразительное количество людей.

– Да, прослеживается параллель, док, аналогия неплохая, но я слишком взбешен, чтобы понять это. Ненавижу самодовольство. Терпеть не могу людей, сидящих сложа руки и делающих вид, что мир не рушится. Вот что с нами не так, американцами: мы слишком эгоистичны, чтобы снять шоры с глаз. Миллионы людей убиты в Руанде? Мы случайно разбомбили школу в Ираке? Да, это ужасно. Но не мое дело. Слава богу, и передай мне подливку, мам.

Шарки улыбнулась.

– Я не знала, что в глубине души ты политический активист.

Хейс слегка расслабился, рассмеялся. Он закурил сигарету и пустил струю дыма в темноту.

– Мой старик был неустрашимым консервативным республиканцем. Он верил всему, что говорило правительство. Он думал, что оно не способно лгать. Политики процветают на таких людях. Соль земли, но безмозглые. У меня в университете был учитель, мистер Хенгиш… настоящий радикал шестидесятых годов, который всегда противостоял тем, у кого власть… Думаю, он на меня повлиял. Он не просто сидел и все принимал, а требовал, чтобы правительство отвечало за все, что делает и о чем лжет. Я с ним соглашался и соглашаюсь сейчас. У нас с отцом были серьезные стычки из-за разных взглядов. Но я и сейчас так думаю. Не доверяю людям, у которых слишком много денег или слишком много власти, я ненавижу тех, кто смотрит в другую сторону, пока богачи грабят мир.

– И здесь ты видишь примерно то же в миниатюре?

– Да, определенно. Я спрашиваю себя, заслуживают ли эти люди спасения.

– И что?

– И я не уверен. Самодовольство заслуживает наказания.

Шарки какое-то время молчала.

Они оба молчали.

Хейс не знал, о чем она думает. Может, о хорошем, а может – о плохом. Она ничего не говорила. Молчание было тяжелым, но не неловким. Оно казалось естественным и приемлемым. Это совсем не то, что Хейс назвал бы флиртом. Нечто гораздо большее. Что-то обладающее весом, объемом и плотностью, и он был почти рад, что положение такое безумное, что он может не думать об их отношениях. Иначе, считал он, можно до смерти испугаться.

У тебя были женщины, приятель. Но эта – что-то особенное, и ты это знаешь.

– Скажи мне кое-что, док, – заговорил он, затянувшись. – Будь честна. Думаешь, я схожу с ума? Подумай об этом. Ради меня. Потому что иногда… я тебя не понимаю. Ты, конечно, знаешь, что парни здесь считают тебя Снежной королевой. Думаю, ты окружила себя стеной. Своего рода защитным барьером. Я понимаю, что женщина, вынужденная проводить много времени в лагере в окружении мужчин, должна сохранять дистанцию. Поэтому я тебя не осуждаю. Но, как я сказал, иногда я тебя не понимаю. Может, ты считаешь меня чокнутым или еще каким-нибудь, но ты слишком вежлива, чтобы сказать это.

Он почувствовал ее ладонь в своей; ее длинные пальцы сжали его руку так, словно она хочет никогда не выпускать ее. Но Шарки ничего не сказала. Он слышал ее дыхание, слышал тиканье часов на полке, стон ветра в поселке. Но больше ничего.

Поэтому он сказал:

– Иногда я говорю всякое. Излагаю свои теории, а ты ничего не говоришь. И я гадаю почему. Может, это все у меня в голове и у меня как раз случай… как ты это называешь?

– Ложной беременности?

– Да, именно.

– Нет, я не думаю, что ты спятил. Ни в малейшей степени. Иногда я ничего не говорю, потому что мне нужно время, чтобы подумать, а иногда ты меня просто удивляешь. Ты такой… интуитивный, такой импульсивный и инстинктивный. Ты не похож на других знакомых мне мужчин. Думаю, именно поэтому, даже когда у нас не было никаких реальных доказательств существования этих… инопланетян, я верила твоим словам. Ни на мгновение не сомневалась.

Хейс был польщен и смущен.

– Скажи мне, Джимми, – продолжала Шарки. – После того как ты снес стену строения, ничего не происходит. Никто не приходит ко мне за успокоительным, поэтому я считаю, что наша эпидемия кошмаров прекратилась, когда ты заморозил этих тварей. Но как ты сам? Видишь сны?

– Нет. Ни одного. Закрываю глаза и сплю как убитый. Не могу вспомнить, когда я спал так крепко… с тех пор как перестал курить траву.

– Это хорошо, правда? Хороший знак.

Хейс пожал плечами.

– Не знаю. Мозг говорит, что у меня все в порядке, но внутри убеждение, что назревает буря. С кем бы я здесь ни поговорил, у меня дурные ощущения. Происходит что-то такое, чего никому не избежать… Я улавливаю от людей какие-то плохие вибрации, Элейн, которых не было раньше. И от этого чувствую… что-то ненормальное внутри.

Ему трудно было выразить словами свои ощущения.

– Словно бо́льшая часть людей уже включилась в коллективный разум пришельцев. Словно они уже потерялись в этом разуме. Что бы это ни было, у меня от этого все сводит внутри.

– Я тоже это чувствую. Будто у людей пустые глаза, – призналась Шарки. – И так по всему лагерю… у меня мурашки по коже, но я не знаю, отчего это.

Хейс потушил сигарету.

– Думаю, скоро узнаем. Я знаю, что ничего не кончено. Жду, когда петух жареный клюнет…

50

И когда на следующий день петух клюнул, Хейсу повезло… и не повезло одновременно. Шарки, Катчен и он говорили о том, что нужно делать, – вообще ничего. Просто продолжать работать и не упоминать о том, что уже произошло… и что еще может произойти.

Но держать ухо востро.

У Хейса всегда была работа. Энергию на станцию «Харьков» подавали пять дизельных генераторов, два генератора приводились в действие ветряными турбинами, была сеть реактивных бойлеров и бойлеров на горючем. И все это управлялось центральной контрольной системой. Бо́льшую часть времени Хейс сидел за компьютером в рубке электростанции, изучал показания и следил за тем, чтобы все было в порядке. Но бывали дни, когда требовалось физическое обслуживание. И сегодня как раз был такой день.

Он был рад этому.

Рад надеть комбинезон и взять в руки инструменты. Рад испачкаться, вспотеть и замерзнуть, что-нибудь делать, не позволяя разыграться воображению.

Он последовательно отключал дизельные генераторы, менял масло, менял топливные и воздушные фильтры. Проверял сопла ввода горючего и осушил охладительную систему. Осмотрел очистители и разрядники, проверил регуляторы. Снова включив генераторы, занялся бойлерами. Проверил топливную систему и насосы подачи горючего, отремонтировал предохранители и осмотрел ртутные переключатели, записал показания давления топлива, проверил кулачки и контрольные ограничители. Потом отключил ветровые турбины и осмотрел их генераторы и регуляторы. Провел за этим бо́льшую часть дня.

Работа была ответственная и требующая много времени.

Когда Хейс закончил, болело все тело, но он был доволен, как всегда после физических усилий. Физический труд успокаивает человека. Может быть, когда напряжены мышцы, интеллект отдыхает, и это хорошо.

Особенно внизу, на льду.

И особенно зимой.

Наконец Хейс решил, что пора заканчивать, и надел свой КЧПХ, который состоял из полярной шерстяной куртки и шерстяных брюк, шерстяной шапки и варежек, балаклавы и защитных очков. И как только вышел в темноту, ветер попытался унести его в черное небо или швырнуть на снег. Хейс ухватился за направляющий трос и не выпускал его.

Предсказание Катчена об урагане первой категории сбылось. Ветер выл и ревел, здания станции «Харьков» тряслись и скрипели. Снег проносился по поселку, заметая все, снижая видимость до десяти футов. Трехфутовые сугробы перегородили тропы. На паковом льду плясали снежные вихри.

Хейс шел, ветер практически рвал его, тонкие кристаллики льда резали лицо. Он видел охранные огни на сооружениях, в бурю они выглядели как прожекторы в тумане. Они светили оранжевым и желтым светом и дрожали на столбах.

Держась за трос и идя к дому Тарга, Хейс неожиданно увидел во всех окнах лица.

Неужели его страдания так забавны?

Ветер изменил направление, и теперь он услышал то, что вначале принял за рычание какого-то зверя на ледяном поле, но сейчас понял, что это двигатель. Он остановился и всмотрелся сквозь ветер, снег бил в лицо. Он видел огни поселка, но ничего больше. Буря почти сбила его с ног… но потом немного стихла, продолжая завывать, но словно постарев и нуждаясь в отдыхе.

И тут Хейс увидел, что мимо метеорологического купола из бури едет машина. Он услышал гул двигателя, включили пониженную передачу. Скрежет механизмов.

Черт возьми, это «спрайт» из лагеря Гейтса. Это может быть только он.

«Спрайт» – небольшой служебный экипаж на гусеницах для перевозки людей и припасов. Похож на ярко-красный ящик на гусеницах.

Какого дьявола?

Буря на мгновение стихла. Ветер был еще сильный, но не настолько, чтобы помешать Хейсу удовлетворить любопытство. Они несколько дней ничего не слышали от Гейтса, и теперь приходит «спрайт». Хейс отпустил направляющий трос и пошел в поселок. Гул приближающейся машины стал громче, ее огни – ярче.

Теперь из дома Тарга выходили люди, в очках и парках, сгибаясь под ветром. Они несли лампы и фонарики. И выглядели как толпа рассерженных крестьян из старого фильма о монстре Франкенштейна.

Сзади к Хейсу подошел Рутковский.

– Что происходит, Джимми?

– Будь я проклят, если знаю.

Он стоял на ветру, глядя на приближающийся «спрайт». За ним толпой стояли другие. Должно случиться что-то особенное, чтобы люди вышли в такую ночь, но что-то притянуло их, как магнит – металлические опилки.

– Содермарк попытался связаться с ними по радио. Но они не отвечают, – сказала Шарки, присоединяясь к группе.

Хейс смотрел в ночь через очки. Его борода почти смерзлась. Дыхание его и остальных вырывалось большими белыми клубами, которые уносил ветер. Удивленные люди ждали с напряженными от холода лицами. Пошел легкий снег, тонкий и белый, как песок на пляже.

– Смотрите! – воскликнул кто-то. – Вы это видите?

Хейс видел.

Сердце на мгновение застыло в груди, как птица в клетке, влипшая в смолу.

Кто-то за его спиной ахнул, кто-то другой негромко выбранился.

«Спрайт» вел безумец. Он прорвался сквозь заснеженный «гипертат», раздавил два небольших помещения для согревания, затем проехал через «джеймсуэй». Развернулся и, как будто увидев толпу у дома Тарга, направился к ней.

– Черт возьми! – сказал кто-то.

– Рутковский! Принеси мне винтовку! – рявкнул Хейс. – И проверь, заряжена ли она.

И он побежал. Ветер толкал его вперед и пытался заставить свернуть. Хейс прорывался через сугробы, поскользнувшись только раз. Остальные тоже бежали, но держались за ним, как будто хотели, чтобы он увидел все первым.

Огни «спрайта» горели, в лучах вился снег. Хейс видел смутную фигуру в кабине.

Где Рутковский с ружьем?

Хейс услышал, как Шарки окликает его; он махал, пытаясь остановить «спрайт». Если водитель его увидел, он никак этого не показал. Вначале Хейс подумал, что у водителя какой-то приступ и он потерял контроль над машиной, но теперь он так не думал: «спрайт» громил все планомерно, методично.

Теперь «спрайт» направлялся к нему.

Он изменил направление и шел точно на него.

– Вот дерьмо, – сказал вполголоса Хейс, поворачиваясь и готовясь убежать.

Рутковский стоял рядом с ним с винтовкой в руках, он потерял дар речи.

– Стреляй в этого подонка! – сказал Хейс.

Но Рутковский его не слышал.

Хейс отобрал у него винтовку.

Это была малогабаритная автоматическая винтовка двадцать второго калибра. Хейс поднял ее и выстрелил в ветровое стекло. Щелкнул затвором, послав второй патрон. Тот, кто сидел в кабине, поднял руки.

«Спрайт» остановился.

Хейс сбоку подошел к кабине, подняв винтовку; если кто-то попытается его остановить, получит прикладом по голове.

Но никто его не остановил.

Люди подошли, но держались на расстоянии. Здесь были Катчен и Шарки. Корицкий и Содермарк. Сайпс и Рутковский. Еще несколько. Все молчали. Двигатель «спрайта» умолк, дверца кабины открылась, и ветер рванул ее. Потом она снова хлопнула. Тот, кто сидел в кабине, вышел и ступил на гусеницу.

Это был Холм.

Геолог из группы Гейтса. Он стоял на гусенице, как политик, готовый произнести речь. Он был в парке, но без шапки. Седые волосы шевелил ветер. Лицо было цвета прокипяченной кости.

– Холм? – сказал Хейс, гадая, попал ли в него из винтовки. Холм казался невредимым. – Холм? Что ты, черт побери, творишь?

– Осторожней, Джимми, – сказал Рутковский. – Что-то здесь неладно.

Это уж точно.

Холм соскочил с гусеницы в снег и шагнул вперед, а Хейс отступил. Холм был худой и невысокий, и Хейс мог переломить его через колено, даже не вспотев… но в этот момент трудно было представить себе более опасного человека. В нем было что-то холодное и безжалостное.

– Холм, – сказал Хейс.

Холм посмотрел на него, его глаза были полны ледяной пустоты. В них не было ничего. Ничего человеческого, во всяком случае. Он смотрел на Хейса совершенно равнодушно. Бледное лицо выглядело измученным, а два влажных черных глаза заставили все перевернуться в животе Хейса. Они были словно окна в какой-то безбожный мертвый тупик.

Хейс с трудом сглотнул.

Эти глаза пронзали его, опустошали.

В них была сила, темная, мрачная и древняя. Хейс чувствовал то же самое, когда смотрел в круглый красный глаз твари в строении № 6… что он поглощен, сожран, будто скользит в какой-то темный пищевод.

Он смог издать горлом слабый звук, но это все.

– Джимми, – сказала Шарик. – Уйди от него… уходи немедленно.

Ее голос был как удар по лицу. Хейс моргнул, шагнул назад и едва не упал: ноги разъехались в противоположных направлениях. Но он пришел в себя, и картина мира снова сфокусировалась. И тут он вспомнил тот вечер, когда они разговаривали с Гейтсом онлайн. Он все еще видел эти угрожающие слова на экране:

если холм появится будьте осторожны они его контролируют

И Хейс понял, что петух все же клюнул.

Он поднял винтовку.

– Так, Холм, стоять. Следующая пуля попадет тебе между глаз. Где Гейтс? Брайер? Остальные? Что ты с ними сделал?

Холм слегка наклонил голову, как щенок, но это было нисколько не мило. Напротив, агрессивно и отвратительно, словно паук распрямляет лапы у вас на ладони. У Хейса это вызвало чувство атавистического отвращения.

– Где Гейтс? – снова спросил он, заметив, как жалко звучит его голос в ледяной черноте ночи.

– Застрели его, – сказал Рутковский. – Убей это гребаное животное.

Холм шагнул вперед, остановился, посмотрел на Хейса с каким-то непонятным, таинственным выражением удовольствия. Так смотрят на собаку, которая научилась сидеть и просить подачку, или на обезьяну, которая умеет вертеть ручку шарманки. Никакого страха или обеспокоенности при виде человека в отчаянии с винтовкой в руках, только удовольствие, забава.

– Кто-нибудь, сделайте хоть что-то, – произнес другой голос. – Прежде чем я совсем свихнусь.

Вокруг сгустилась ночь. Ветер продолжал дуть, снег валил, плясал в лучах фар «спрайта». Холм дышал очень часто, и звучало это так, словно воздух пропускают через хрустящее сухое сено. Каждый раз, когда он выдыхал, возникало и развеивалось густое белое облако.

Хейс слышал, как ветер воет вокруг строений, слышал неуверенные звуки шагов по жесткому паковому льду.

Холм снова шагнул вперед, словно бросал Хейсу вызов. Он перемещался быстро, какими-то гибкими, почти текучими движениями. Хейс понял, что, хоть между ними шесть футов, Холм доберется до него раньше, чем он успеет нажать на курок. Глаза у него были влажные и блестящие, ужасно расширенные, так что радужная оболочка и склера оказались поглощены невероятно раздавшимися зрачками.

Холм открыл рот, издав что-то похожее на рычание и показав белые зубы – скорее всего, зубные протезы. Из его горла донесся легкий свистящий звук, который постепенно усилился и стал голосом:

– Гейтс? Гейтс мертв.

Хейс едва не застрелил его.

Голос – это уже слишком. Он был совершенно нечеловеческий, словно эхо подземных вод пытается произносить слова. Холм улыбнулся, сказав это, и бросился на Хейса. Он был не так быстр, как казалось сначала, и Хейс уклонился и ударил его прикладом по виску. Холмс упал на колени, но не издал ни звука. Если только ветер не был его голосом, когда кричал в ночи над одинокой древней полярной равниной.

– Хорошо, – сказал Хейс. – Кто-нибудь, принесите веревку или цепь. Мы свяжем его и занесем внутрь.

Вперед вышли Рутковский и Сайпс, а также Содермарк и один из ученых, сейсмолог по имени Хинкс, который бо́льшую часть времени проводил на отдаленной наблюдательной станции и особо не участвовал в безумных событиях в «Харькове». Хейс передал винтовку Шарки, и они окружили Холма.

– Встань, – сказал ему Рутковский.

Холм посмотрел на них почти с той же безжизненной пустотой в глазах. Взгляд его был как у кузнечика, разглядывающего стебель ржи, лишенный разума. По крайней мере, в этот момент. Но Хейс знал этот взгляд, знал, на что он способен. Только что эти глаза были пусты и безжизненны, а в следующее мгновение в них все знания космоса.

Рутковский и Хинкс были раздражены.

Как будто перед ними агрессивный алкоголик, которого они хотят выбросить в переулок, может, двинуть головой о мусорный бак. Оба протянули руки и поставили Холма на ноги. Хейс схватил его, то же самое сделал Сайпс. Холм начал двигаться, дергаться и извиваться так, словно у него нет костей, драться, бить. Он отбросил Хинкса в сторону, свалил Рутковского. Хейс быстро ударил его в челюсть, голова Холма откинулась, и тут что-то произошло.

Хейс чувствовал, что это приближается, – энергия, нарастающее напряжение, как статическое электричество перед ударом молнии. Послышался грохот, лед под ними словно задрожал. Они все почувствовали, как вибрация проходит через ноги и поднимается по костям. Этот звук Рутковский слышал в ту ночь, когда умер Сент-Ауэрс, и этот же звук Хейс, Катчен и Шарки слышали во «Врадазе»: ритмичная пульсация, которая становится все громче. Как гудение какой-то огромной машины. Потом раздался треск, какой-то электрический звук, от которого волосы у всех встали дыбом.

А потом Сайпс и Хинкс неожиданно упали.

Окно в двери кабины «спрайта» и ветровое стекло разлетелись вдребезги. Хейс почувствовал, как прямо через него прошла волна жара – такая горячая, что растаял лед у него на бороде, – подняла Рутковского и Хинкса в воздух и отбросила на шесть футов.

Кто-то закричал.

Кто-то завопил.

Холм просто стоял, лицо его почти светилось. Вибрация и треск становились все сильнее и громче, перешли в пронзительный вой, всем захотелось зажать уши и стиснуть зубы. Вокруг раздавался писклявый мелодичный звук, который Хейс слышал в строении № 6, когда мумии едва не завладели его разумом. Звук окружал их, резкий и пронзительный, и Хейс увидел в темноте какие-то фигуры… приближающиеся к ним продолговатые тени.

А потом прозвучал выстрел.

Гулкий выстрел, и Шарки стояла, держа в руках винтовку. Шум неожиданно прекратился, исчезли кружившиеся вокруг тени. Не было ничего. Только потрясенные лица, и Холм с аккуратной дыркой размером с десятицентовую монету во лбу. Из этой раны на лицо текла кровь, которая в полутьме казалась черными чернилами. Холм покачнулся и упал, ударившись головой о гусеницу «спрайта».

Люди начали расходиться. Хейс стоял, глядя, как они уходят. Они знали, что все кончено, и торопились убраться прочь.

– Не волнуйтесь! – крикнул им вслед Хейс. – Мы обо всем позаботимся.

Остались только он, Катчен и Шарки. Стояли молча. Ветер продолжал выть, снег шел, и полярная ночь окружила их.

Наконец Шарки выронила винтовку.

– Я… я только что убила человека, – сказал она, очевидно не понимая, что должна чувствовать.

Катчен покачал головой.

– Не знаю, кого ты убила, Элейн. Но это не человек.

51

– Меня на самом деле удивляет, Хейс, – сказал Катчен, когда они тащили закутанный в брезент труп Холма в «джеймсуэй», чтобы положить к телам Мейнера, Сент-Ауэрса и Линда, – что достаточно мне было присоединиться к вам, и я сразу попал в неприятности. Я здесь всех знаю, и все считают меня хорошим парнем…

– О боже, – сказала Шарки.

– …но когда я с вами, сразу оказываюсь в дерьме. Почему так?

Хейс не обращал на него внимания. Отбросив снег от двери «джеймсуэя», они втащили внутрь тело, сняв его со снегоуборочной машины. Теперь оно в импровизированном морге вместе с остальными. Хейс посмотрел на другие тела в виниловых чехлах и покачал головой. «Их стало больше и будет становиться все больше», – подумал он. Катчен продолжал болтать. Он нервничал. На самом деле он был испуган. Хейс это знал. Некоторые затихают, когда встревожены, но Катчен – противоположный случай.

– Увидев Холма, я сразу понял, что что-то неладно. Я сразу увидел в нем что-то… нечеловеческое, за отсутствием лучшего слова, – сказал Катчен, освещая фонариком тело Холма. – То же самое, наверно, я чувствовал во «Врадазе», – что, совершенно не случайно, было еще одной забавой Джимми Хейса, – когда появился призрак. Это ощущается внутри, верно? Глубоко внутри. Помню, у меня было такое чувство, когда я ребенком едва не утонул… Что это ты такое делаешь, Элейн?

Она снимала виниловый чехол с тела Холма.

– Хочу его осмотреть. Раз никто не хочет, чтобы я производила вскрытие…

– Плохая мысль, док.

– …мне нужно что-то записать в отчете.

Катчен пожал плечами в оранжевой парке, но это было едва заметно под слоями его КЧХП.

– Позволь сформулировать за тебя. Причина смерти – пуля в башке. Следующий случай, пожалуйста. – Он посмотрел на Хейса. – Мы не можем просто пойти внутрь? У меня замерзла часть, которую я наделся в будущем пустить в ход.

– Пусть док делает свое дело, – сказал Хейс.

Катчен замолчал. Он был обижен. Хейс заставил его держать фонарь, пока сам помогал Шарки освобождать труп. Шарки была недовольна тем, что ей не разрешили провести вскрытие. Она считала это важным. Но Хейс с ней не согласился. И как ни странно, с ним согласился ЛаХьюн. Хейс считал, что, если принести тело в дом Тарга, это приведет к еще большему упадку духа команды. ЛаХьюн считал, что лучше предоставить Холма группе следователей ННФ, которые прилетят весной.

Катчен держал фонарь, но смотрел в сторону, когда они осматривали тело. Кровь и мозг, вытекшие на лицо и засохшие, в сочетании с искаженным лицом и открытыми глазами – это для него было слишком. И пока они делали свое дело, он болтал о таймшере на Таити, куда вложил средства, и о том, что после этого сезона он никогда не вернется в Антарктику. Ничего, абсолютно ничего не может заставить его сделать это.

– Держи свет ровно, – сказала Шарки.

Вздохнув, он направил свет на обнаженные плечи Холма. Снаружи ветер продолжал выть, гремели линии крепления, трещали сооружения, хлопали флаги… и все это были одинокие, безлюдные звуки. Жуткие звуки заброшенности.

Шарки нашла что-то между плечами трупа.

– Что это, док? – спросил Хейс.

– Не знаю. Паразит?

Катчен обеими руками держал фонарь, чтобы он не трясся. На спине под кожей у Холма были отчетливо видны сгорбленное каплеобразное тело и распростертые лапы, как у паука. Это было отвратительно, и Катчен отвел взгляд.

– Мое предположение – это какое-то членистоногое, – сказала Шарки. – Но что это… Не могу даже догадку высказать.

– Похоже на тарантула, – сказал Катчен.

Хейс хмыкнул.

– Я был бы слишком большим оптимистом, если бы сказал, что это не имеет отношения к тому, как вел себя Холм.

Шарки достала из парки ручку. Тронула лапы, туловище этой твари. Тварь не шевельнулась, замерзла, как и Холм. Шарки закрыла тело чехлом.

– Без вскрытия мы ничего не узнаем, – сказала она.

– И позволим этой штуке оттаять в Тарге? – Хейс покачал головой. – Ни за что. Оно замерзло. Пусть таким и остается.

Он повел всех назад в дом Тарга, слушая голоса ветра.

52

Два часа спустя все собрались в камбузе, и ЛаХьюн провел общее собрание. Впервые ему не приходилось призывать к тишине: никто не разговаривал. Все смотрели в пол, на свои руки и на стол перед собой… куда угодно, лишь бы не смотреть друг на друга и на стоявшего перед ними ЛаХьюна.

– Уже какое-то время, – сказал ЛаХьюн, выглядел он неловко, – мистер Хейс предупреждал меня и, наверно, и вас тоже, что нам здесь грозит опасность. Эти… реликты, найденные доктором Гейтсом и его людьми, каким-то образом подвергли нас опасности. Мистер Хейс считает – как, несомненно, и некоторые из вас, – что эти существа не совсем мертвы. В них есть какая-то деятельность. Своего рода психическая энергия, если хотите, которую они излучают. До сегодняшнего вечера я не был готов это принять. Но сейчас, после всего случившегося в поселке, я не уверен.

Забавно, не правда ли, мистер ЛаХьюн? Все чувствовали, а вы нет. Поистине забавно.

Хейс сидел, сложив руки; он был возмущен. Он не знал, что задумал ЛаХьюн, но ему было плевать. Мысль о том, что этот человек на его стороне, вдруг стала еще неприятнее, чем когда он был против него. Хейс сам не понимал почему, но это его раздражало.

– Мистер Хейс позаботился об этих существах в строении… снова уложил их спать, так сказать…

Кто-то хихикнул.

– …но это вряд ли покончило с проблемой. Уже несколько дней мы ничего не знаем о докторе Гейтсе и его группе. Мне это не нравится, и вам всем наверняка тоже. Единственное, что мы получили от них, – безобразный инцидент сегодня вечером.

Безобразный? Хейсу это понравилось. Нет, это слово не подходит. Это просто кошмар, настоящая трагедия. А ведь никто из вас не знает об этом пауке, сидящем на Холме.

ЛаХьюн продолжал.

– Итог таков: мы здесь очень одиноки. Мы не можем ждать помощи от внешнего мира раньше весны, а весна еще очень нескоро. Мы должны направить группу на сдвиг «Медуза» и поискать выживших. Они могут уже быть мертвы или еще хуже, не знаю. Но кто-то должен отправиться туда, поэтому я…

– Я пойду, – сказал Хейс. – Думаю, доктор Шарки и мистер Катчен пойдут со мной. Если кто-то захочет присоединиться, буду благодарен за помощь.

Хейс встал и осмотрелся.

Никто не встретился с ним взглядом.

Сначала показалось, что Рутковский и Хинкс колеблются, но они один за другим опустили головы.

– Я и не ждал, что вы захотите, – сказал Хейс.

ЛаХьюн откашлялся.

– Мне отдать приказ вам троим идти туда?

– Не нужно, – сказала Шарки.

Она встала с Катченом и Хейсом. Они оглядели мрачные лица собравшихся в комнате.

– Думаю, это все, – сказал Хейс. – Выступаем через час. Если у кого-то к этому времени вырастут яйца, приходите в цех тяжелой техники.

Они вышли, и собрание закончилось. Все расходились молча. Нечего было сказать. Вернулись в темные углы своей жизни и поискали подходящую кучу песка, чтобы сунуть туда голову…

53

СДВИГ «МЕДУЗА» – В ДОРОГЕ

Два или три раза по пути в полевой лагерь Хейс обнаружил, что гадает, что задумал ЛаХьюн. Тревожил его этот неожиданный поворот. Хейса это беспокоило. Никакого удовлетворения он не испытывал. Не было никакого «слава богу, мистер ЛаХьюн, вы с нами, теперь все будет хорошо». Потому что ЛаХьюн, по мнению Хейса, был человеком с тайным умыслом, и Хейс пытался понять, чем этот неожиданный поворот может быть полезен администратору или его кукловодам.

Что-то должно стоять за этим.

И возможно, если бы он не так устал, он бы это понял. Но сейчас ему трудно было думать о чем-то кроме бури, и темноты, и грозящей им невероятной опасности.

– Что мы будем делать, – спросил Катчен, – если никого не найдем в лагере? Или еще хуже… если все мертвы… или одержимы, как Холм? Что тогда?

– Сделаем то, что сочтем правильным, – ответила Шарки.

– Что бы это ни было, – добавил Хейс.

В этом суть, верно? Что бы это ни было. Потому что Хейс понятия не имел, что им предстоит; только у него были такие же опасения, как у того, кто всовывает руку в гнездо гремучих змей в расселине. И беспокоил его не возможный укус, а яд – то, что сотрет его личность и вызовет нечто отвратительное и первобытное, заложенное в его гены сотни миллионов лет назад.

На самом деле ты этого не знаешь.

Однако он знал.

Может, это заложено в первобытных глубинах человеческой психологии, но оно есть, оно все время было здесь. Ждало. Терпеливо выжидало возможности. Призрак, воспоминание, привидение в глубинах подсознания ждало пробуждения, ждало активизации писклявым призывом сознания пришельцев.

Хейс решил, что не может быть ничего более ужасного.

Абсолютно ничего.

Он не знал, не мог знать, какова окончательная цель пробуждения спящего дракона, которого Старцы поместили в разум людей, но это было нечто огромное, колоссальное, конец истории, какой они ее знают, и начало чего-то совершенно иного. Продолжение первобытного посева, последняя ветвь дерева, окончательная цель.

Сама мысль об этом – чем бы это ни было – была непереносима.

Поэтому Хейс об этом не думал. Старался не думать.

Он смотрел на то, что показывали ему фары «снежного кота»: снег, белизну, зубчатые черные скалы. Они приближались к хребту Доминион, местность была пересеченная и холмистая, приходилось подниматься по замерзшим склонам и спускаться по рекам снега, подскакивая на вулканических булыжниках. Поднимаясь все выше по ледяной дороге.

– Боже, – сказал Катчен, когда «снежный кот» в очередной раз встряхнулся, как промокшая кошка, – это хуже, чем я думал. Нам нечего здесь делать, эти ветры дуют с гор и сносят все на своем пути, сдирают все до ледников с этого континента.

– Мы дойдем, – сказал Хейс. – Если навигатор не сдохнет.

– В такой ветер ничему нельзя доверять. ЛаХьюн сошел с ума, разрешив нам поездку в такую погоду.

– Конечно. Но он очень хотел, чтобы мы поехали.

– Почему?

Хейс ничего не ответил.

Он сосредоточился на буре.

Он видел ее в этой населенной призраками темноте; фары были забиты снегом, густым, как толстый слой опавших цветочных лепестков, как пыль в коридорах призрачного города. Это был не просто ураган первой категории, с нулевой видимостью, с ветром в семьдесят миль в час, со снегом, падающим сплошной стеной. Нет, это было что-то большее. Все бури разом, которые когда-либо бушевали на этом геомагнитном кладбище белого мертвого континента, тихоокеанские тайфуны и атлантические ураганы, торнадо Среднего Запада и белые шквалы, метели и штормы… все это собралось здесь, со всей своей разрушительной силой, возродилось здесь, в Трансантарктике, в кричащей ледяной белизне, создавая этот ландшафт из ледяных навесов, высасывая тепло, превращая кровь в слякоть и толкая все живое вниз, в метрополис черного льда.

И возможно, это нечто было гораздо более страшное.

Циклонические воющие ветры заставляли «снежного кота» ходить ходуном; его словно вот-вот унесет в арктическую бурю или погребет под горами снега. Но это все были явления физические, ощутимые, их можно было почувствовать, у них, несмотря на интенсивность, имелись границы.

Однако в этой буре было кое-что еще.

В этом вихре было то, что можно воспринять только душой, что-то подобное боли, безумию и страху. Может, все призраки и привидения, все обезумевшие сознания, затерявшиеся в бурях и ураганах, все когда-либо родившееся безымянное зло… вся зловредность, все земные яды, человеческие и не только, все извивающиеся тени, с древности ползущие от полюса к полюсу. Все это собралось здесь, выло, кричало, хрипело голосами миллионов погибших, потерянных душ.

Хейс слышал это в стонущем ветре, слышал, как «снежного кота» окутывает ледяной саван. Смерть. Невидимая, невыразимая и неудержимая, она заполняла легкие свирепой белизной, а голову – скрежещущим черным безумием. Хейс не отрывал взгляда от ветрового стекла, от того, что освещали фары: снег, ветер и ночь – все переплелось и погружало их в темноту. Хейс моргал, говорил себе, что не видит там смерть: вращающиеся расколотые черепа, рваные саваны бессмертных трупов, хлопающие, как паруса на мачтах, невидящие глаза. Не слышит, как они окликают его и скребут окна белыми костлявыми пальцами.

Это воображение.

Это стресс, и ужас, и усталость.

Слишком большая нагрузка.

Хейс чувствовал Шарки рядом, ее нога прижалась к его, их разделял лишь дюйм шерсти и винила. Он гадал, видит ли она то же, что он… и почему не кричит? Почему они оба не кричат? Что соединяет их так прочно, что даже это не может оторвать их друг от друга?

Боже, как он одинок.

Милосердный боже, о чем он думает? Что…

– Ты в порядке? – неожиданно спросила его Шарки.

Он не знал, как ответить.

Он думал о том, что Старцы погребли самую суть человеческой природы. А потом… потом он не знал. Галлюцинации. Страх. Неуверенность. Все одновременно обрушилось на него. Но все это не было реальным.

Он сглотнул.

– Да, я в порядке.

– В самом деле?

– Нет, черт побери! – честно сказал он.

– Мы близко, – сказал Катчен. Голос его звучал спокойно, но был полон опасений. – Согласно джипиэс, мы практически прибыли.

Хейс знал это, даже не глядя. Он чувствовал это нутром. Это древнейшая сенсорная сеть, и она редко ошибается.

Он затормозил и сказал:

– Приготовьтесь.

54

СДВИГ «МЕДУЗА»

Когда Хейс вышел из «кота», он сразу ощутил тишину. Ветер дул по-прежнему, снег шел, но здесь они были защищены нижними отрогами Трансатлантических гор. В небольшой долине, известной как сдвиг «Медуза», в которой Гейтс разбил полевой лагерь, было тихо и одиноко. Хейс слышал только отдаленные звуки бури. Небо было розовое, в снежных вихрях, оно почти светилось, и Хейс хорошо видел в полумгле.

Здесь хребет Доминион остановил ледяной купол, нагромоздив головокружительные утесы кристаллического голубого льда, похожие на куски стекла толщиной в несколько сотен футов. Снег смело до глянцевой черной вулканической породы, местность была полна неожиданных впадин и скалистых лощин. А выше часовыми стояли архейские холмы и высокие башни самих гор, мрачно устремляющихся в полярную пустоту. С них спускались облака ледяного тумана.

Стоя здесь, глядя на этот первобытный пейзаж, чувствуя населенную призраками атмосферу, Хейс подумал, что эту местность словно перенесли из далекого, во много световых лет, мертвого чуждого мира. Он видел не просто горный хребет, а кладку древнейшего кладбища, высокого, зубчатого, сюрреалистического, преисподнюю резких острых вершин, напоминающих монументы, обелиски, менгиры… как будто это не только геологические особенности, а скалистые шпили древних обветренных надгробий.

Да, здесь боги хоронили своих мертвых, решил Хейс. Здесь, в полярном морге, на дне мира. Разве не эти горы видел он во сне? В десятках кошмаров с самого детства? Разве не они наложили отпечаток на разум и душу каждого человека? Безумная география острых конусов, недрогнувшая линия предупреждающих бакенов?

Они вызывали ужас, такой чистый, такой бесконечный и древний, что Хейс не мог пошевелиться. Эти вершины и шпили казались какими-то неправильными. Они были пусты, безбожны и токсичны, их извращенная геометрия проникала в душу человека, выжимая ее как губку. Для разума человека они были как губительная песня сирен. Геометрически невозможным, нелепым выглядело это место, где сходились время и пространство, измерения и безумие, сходились и рвали реальность.

Хейс знал, что должен позволить этому овладеть им.

Вершины производили на него жуткое гипнотическое воздействие, заставляющее смотреть на них, ощущать их парящую высоту и древность. Он стоял бы час или пять часов, загипнотизированный ими, пока не замерз бы и не упал. Потому что чем больше смотрел, тем сильней хотел этого. Он видел жуткое призрачное свечение на этих вершинах и шпилях, как электричество или лунный свет. От этого бешено стучало сердце и кружилась голова, кололо кончики пальцев, а в животе словно раздували тлеющие угли. Хейс много лет не испытывал ничего подобного: возбуждение, живость, сверхъестественное благоговение, опустошающее голову, оставляя в ней только эти вздымающиеся первобытные конусы.

Глядя на них, Хейс буквально готов был впасть в истерику.

Но сильней всего он испытывал ощущение нарастающего удивления, предназначения, необходимости. Величие и грандиозность этих голых вершин таковы, что любого человека могут свести с ума. Свести с ума от осознания, кто он и что он. Какова его судьба. Вызвать ощущение, что он прошел полный круг.

– Джимми? – Казалось, Шарки зовет его с этих вершин. – Джимми? Джимми, ты в порядке?

– Да, – сказал он.

Он отвел взгляд от вершин, захвативших его разум. Посмотрел на Шарки, потом на Катчена. В свете фонаря у них были осунувшиеся, озабоченные лица. Он видел в них страх, предчувствие и много такого, что трудно описать.

– Я в порядке, – сказал он. – Правда.

– Ну, тогда лучше двигаться, – сказал Катчен. – Может, ветер и стихнет, но здесь все равно минус семьдесят, если не восемьдесят.

Хейс не обратил внимания на его слова. Он пытался разобраться в своих чувствах. С ним однажды было нечто подобное. Сразу после школы он работал на трансформаторной подстанции, где снижается напряжение тока, чтобы его можно было использовать в домашнем хозяйстве и в промышленности. Он уволился через три недели. Трансформаторы излучали энергию, которую, казалось, воспринимал только он. Когда он приближался к ним, у него начинали болеть зубы, а по спине словно ползли сотни муравьев. Но был и психологический эффект. Хейс нервничал и был возбужден, на взводе, словно выпил слишком много кофе. Позже один из инженеров сказал ему, что линии высокого напряжения и соединенные с ними трансформаторы производят переменные электрические и магнитные поля, и некоторые люди обладают к ним повышенной чувствительностью.

Хейс знал, что вершины оказывают на него такое же воздействие. Создают отрицательный заряд энергии, который, возможно, воспринимает только он один.

Шарки положила на его руку свою в перчатке.

– Ты чувствуешь это? – спросила она, касаясь своего лба, потом груди. – Здесь и здесь… притяжение этого места, магнетизм или что-то в этом роде. Тайная жизнь этих гор и того, что они скрывают.

– Да, – ответил он. – Еще как. Давай осмотримся, пока у меня еще есть силы.

– Наверное, мы что-то увидим, – сказал Катчен словно самому себе. – И услышим.

Они отошли от «снежного кота» и начали углубляться в долину к лагерю Гейтса. Хейс сконцентрировался на каждом своем шаге. Он опускал одну ногу на снег, потом другую. Он продолжал это делать, отстранившись от ауры этого места и того, что оно может с ним сотворить. Он ничего не видел, ничего не слышал, и это было прекрасно.

Дойдя до периферии лагеря Гейтса, они остановились, словно уткнулись в стену. Осветили фонарями. Все было тихо, спокойно и неподвижно, как спящий мрамор. Они могли бы быть на полуночном кладбище, атмосфера соответствовала… тихо, бездыханно, неприветливо. Лагерь был холодный и мрачный, заполненный черными скрытными тенями. Ветер выл, хлопали клапаны палаток.

В лагере стояла будка для генератора из листового металла, корпус «снежного кота». Лагерь был окружен для защиты от ветра стеной из снежных блоков, такая же стена защищала «гипертат». Виднелось несколько красных горных палаток для хранения вещей, закрепленных нейлоновыми шнурами и винтами для льда, с дверными засовами, открываемыми ручкой. Вокруг тоже лежали груды снега для защиты от свирепых антарктических ветров.

Типичный исследовательский лагерь.

Только совершенно безжизненный.

Безжизненный, но совсем не нежилой.

Хейс прошел к будке с генератором, посветил внутрь.

– Первичный и вторичный отключены, – сказал он. – Думаю, не работают уже несколько дней. Линии подачи топлива забиты слякотью. Тут никакой холодный запуск не поможет.

Он прошел к «гипертату». Внутри не было ничего необычного. Койки и матрацы, спальные мешки и виниловые вещевые мешки с личными вещами. На стене – обувь и несколько КЧХП. Две безопасные горные печки, ящики с консервированной и обезвоженной пищей, пропановая печь, кувшины с замерзшей водой. Полевое радио и голосовая спутниковая система для приема и передачи. Пробковая доска с записями и номерами теленета. Кто-то прикрепил рисунок Годзиллы и пририсовал улыбку на ее морде.

Катчен сглотнул.

– Выглядит нормально.

– Только ничего не работает, – сказала Шарки. – Генератор отключен. Локальная сеть не действует. Как будто все заброшено.

– Идемте, – сказал Хейс.

Они прошли в заднюю часть «гипертата». Гейтс и его люди использовали ее как полевую лабораторию. Стол был загроможден образцами окаменелостей, другие образцы лежали в корзинах и ящиках. Пара портативных микроскопов Никсона, несколько коробок со слайдами, подносы с инструментами. Ручная дрель и измельчитель. Несколько бутылок с химикатами, груда исписанных блокнотов и окаменевший аммонит как пресс-папье. Занавесом было отделено темное помещение с фотоаппаратами и фотомикроскопом.

Шарки просматривала записки.

– Ничего интересного, – сказала она. – Геологические и палеонтологические материалы… измерения и классификации… чертежи и рисунки стратиграфии и тому подобное. Записи о брахиоподах, криноидах, о слоях, богатых окаменелостями.

– Базовые геологические сведения, – сказал Катчен.

Шарки продолжала поиски.

На полках лежало много блокнотов в спиральных переплетах, свернутых карт, гроссбухов, коробок с CD-дисками. Она раскрывала папки, читала записи в полевых журналах.

– Проводишь инвентаризацию? – спросил наконец Катчен.

– Да, – ответила она, продолжая поиски. – Мне нужно установить, сколько рулонов туалетной бумаги они использовали.

Хейс нервно рассмеялся.

Катчен отмахнулся от Шарки… вернее, попытался это сделать в варежках.

Хейс не вмешивался, потому что знал: она не просто тратит их время. Если она решила просмотреть эти груды бумаг, значит ищет что-то важное.

Он прислонился к двери, думая о холоде.

На всех троих было свыше тридцати фунтов одежды: белье, свитеры, шерстяные носки. Изолирующие нейлоновые комбинезоны, парки, варежки, лыжные перчатки и «кроличьи сапожки» – эти большие лунные сапоги, накачанные воздухом для теплоизоляции. Но даже так длительное пребывание в антарктической ночи не рекомендовалось. Холодный воздух спускался с вершин и проносился над долиной со скоростью семьдесят миль в час, доводя температуру до восьмидесяти ниже нуля. Чем быстрей они отсюда уберутся, тем лучше. Хейс следил за Шарки и Катченом и за своим состоянием. Искал признаки переохлаждения: ступор, усталость, дезориентация и так далее.

Это произойдет.

Рано или поздно.

– Ничего, – сказала Шарки. – Совсем ничего.

– Но что ты ищешь? – спросил у нее Катчен.

– Не знаю… что-нибудь принадлежащее Гейтсу. Личный дневник или типа того. Может, это в «коте».

Снаружи холод показался еще сильней и безжалостней. Они слышали далекий треск ледников, хриплые звуки собственного дыхания, когда пар замерзал и оседал льдом на парках.

Задержались у горных палаток, но и в них не было ничего интересного. Все обычное: лопаты и ледорубы, кувалды и ручные ледобуры, запчасти для бурильного оборудования, койки и брезент. Шарки повела всех к «снежному коту» Гейтса. В нем тоже ничего не было. Во всяком случае, ничего похожего на дневник.

Но под сиденьем она что-то нашла. Выглядело это как пульт от телевизора.

– Что это?

– Детонатор, – сказал Катчен.

Хейс взял его у Шарки, осмотрел при свете.

– Да… к тому же заряженный.

Теперь все смотрели по сторонам. Наличие поблизости взрывчатки – это угроза, заставляющая забыть о пришельцах, которые могут похитить твой разум. Хейс положил детонатор на сиденье.

– Мы здесь в опасности? – спросила у него Шарки.

– Нет, не думаю. – Хейс огляделся. – Полагаю, здесь кто-то заложил заряд, может, для сейсмических исследований. Может быть.

Но думал он совсем не об этом. Учитывая, что тут произошло, он бы не удивился, если бы узнал, что весь лагерь подготовлен к взрыву.

– Мы здесь уже тридцать минут, – сказал он. – Пора связываться.

И он пошел к их «снежному коту», которого оставили с работающим двигателем, чтобы он не замер. Забрался в кабину и через несколько минут снова появился.

– Ничего, – сказал он. – Никого не могу вызвать.

– Должно быть, буря, – сказал Катчен.

– Да, наверно.

Они прошли между стенами из снежных блоков подальше от палаток лагеря к карнизу черного камня-песчаника, который поднимался на двести футов. У его основания стояла установка Гейтса, портативное бурильное устройство. Бур на треножнике, компрессор и катушка шланга были установлены на полозьях, и их пришлось откатывать от зияющей черной трещины, уходящей в глубину земли. Расщелина была эллиптическая по форме, примерно в двадцать футов в самом широком месте. Рядом была установлена лебедка, чтобы опускать припасы и поднимать образы.

– Знаменитая пропасть, – сказал Катчен. В голосе его звучала горечь, и никто его за это не винил. – Если бы они пробурили где-нибудь в другом месте, может, у нас бы не было неприятностей.

– О нет, были бы, – сказал Хейс. – То, что произошло там, внизу, должно было произойти…

55

Группа Гейтса оставила аварийную лестницу, по которой можно спуститься вниз. Посветив фонариком, Хейс увидел, что глубина спуска примерно тридцать футов. Внизу было темно, как в шахте, и от мысли о спуске защемило в груди. Но выбора не было. Он начал спускаться, в надутых воздухом сапогах это было трудно, словно идешь в туфлях клоуна по туго натянутой веревке. Он спускался медленно, и Шарки сверху освещала его. В воздухе плыли крошечные кристаллы льда от его дыхания.

Наконец Хейс спустился.

Пол был неровный, скалистый, покрытый изморозью и льдом. Хейс посветил вокруг и увидел, что он в проходе, который постепенно уходит в замерзшую землю.

– Все в порядке! – крикнул он наверх. – Следующий!

Очередь Шарки. Она легко спустилась по лестнице. За ней Катчен, все время говоря, что, когда он в последний раз спускался с ними, ему пришлось на станции выжимать свои трусы. Но вот спустился и он.

– Похоже на декорации старого фильма категории Б, – сказал он, поворачивая фонарь. – Естественная пещера, я бы сказал. Не вижу на стенах никаких следов обработки.

Хейс тоже не видел.

– Известняк, – сказал он, разглядывая слои один над другим.

– Конечно, естественная известняковая пещера. Вероятно, вырытая за миллионы лет водой, – сказал Катчен.

Шарки усмехнулась.

– И кто теперь говорит о базовых геологических сведениях?

Проход был примерно в восемь-девять футов в высоту и, может, пять футов в ширину. Хейс пошел первым, остальные за ним. Проход повернул сначала налево, потом направо, еще несколько поворотов, как водяная змея. С каждым шагом они все больше углублялись в гору. Через десять минут Хейс заметил, что стало теплей. Конечно, еще не пришло время для эпиляции бикини и стрингов, но определенно потеплело. Катчен тоже заметил это, сказав, что это вулканическое тепло или какие-то геотермальные источники.

– По крайней мере, здесь мы не замерзнем, – сказала Шарки.

Катчен кивнул.

– Знаете, я удивляюсь, как Гейтс и его ребята это выдерживали. Были здесь час за часом. Если бы не тепло, они бы отморозили яйца…

Шарки прижала палец к губам.

– Тише!

– Что?

– Заткнитесь! – прошептала она.

Теперь Хейс тоже прислушивался.

Он не знал, чего ждет, и какая-то его часть искренне не хотела этого знать, но он вслушивался. Слышал эхо от чего-то внизу… просто едва уловимый царапающий звук, который исчез так быстро, что Хейс не был уверен, что слышал его. Но через пять секунд он его снова услышал – словно палкой проводят по подземной стене.

Внизу, в подземном мире, многоэтажном и ужасном, как воображаемый замок Дракулы, вероятно, это было худшее, что можно услышать. Царапанье предполагает движение, а движение означает, что кто-то жив…

Может, это человек, один из группы… но может быть и что-то совершенно другое.

Они стояли, глядя друг на друга и на известняковые стены, ледяная дымка собиралась у их ног, как наземный туман. В свете фонаря Катчена видны были только пар от их дыхания, взвешенные ледяные кристаллы и клубящиеся пылинки. И тени. Потому что в этом жутком полумраке свет создавал огромные искаженные тени.

Хейс сделал еще несколько шагов; внутри было пусто. Он посветил фонарем дальше в стигийскую тьму, которая могла вести в сам ад.

Он снова услышал звук и вздрогнул.

По проходу к ним, казалось, приближалось царапанье, а еще через несколько секунд оно прозвучало словно из неимоверной дали. На одно-два мгновения стихло и началось снова… тот же самый царапающий звук теперь звучал ближе. Хейс почувствовал, как пот течет по спине. Все внутри напряглось. Он слышал собственное дыхание, и оно казалось невероятно громким. Потом неожиданно царапающий звук послышался совсем близко, так близко, что Хейс был уверен: тот, кто производит этот звук, появится в любое мгновение, что-то паукообразное с царапающими ветками вместо пальцев.

Потом звук внезапно прекратился.

– Что это? – спросила Шарки, стараясь держаться рядом.

Он хотел ей сказать, что, вероятно, ничего, что звук мог донестись сюда с поверхности. Но не сказал, потому что меньше чем через минуту царапанье сменил другой звук – писклявый трубный звук, как старая запись церковного орга́на, записанного на «Виктроле»[45]. Пронзительный и резкий, он становился все громче и настойчивей. Никакой ветер в подземном ходе не мог создать ничего подобного. Звук был неземной и тревожащий, аудиоэквивалент ножа, прижатого к спине и медленно передвигаемого вверх.

Хейс почувствовал себя онемевшим, у него подгибались ноги, он лишился координации.

Лишился настолько, что, если бы двинулся, упал бы лицом вниз. Но он не шевелился. Стоял, как статуя в парке, ожидающая, пока на нее нагадит птица. Язык словно прилип к нёбу. Звук стих на одну-две секунды, потом снова начался, резкий, пронзительный и какой-то злобный.

А потом стих навсегда, оборвавшись, разбившись на множество эхо, запрыгавших по пещере и подземным ходам.

То, что подумал в этот момент Хейс, он не решился бы произнести вслух: «Вот как они звучат… я слышал этот звук тем вечером в тракторе и в строении… голос живого Старца».

Но это он оставил при себе.

Он стоял, переступая с ноги на ногу, чувствуя, как внутри что-то испаряется. Может, храбрость, а может, здравый смысл.

– Ладно, – еле слышным голосом сказал Катчен. Он прочистил горло. – Я за то, чтобы мы отсюда убирались.

– Я тоже, – сказала Шарки.

Хейс покачал головой.

– Нам нужны ответы? Мы хотим знать, что произошло с Гейтсом и остальными? Эти ответы там, внизу.

Катчен посмотрел на него с гневом, который, однако, быстро рассеялся.

– Хорошо, Джимми, если ты этого хочешь. Но это наше с тобой последнее свидание.

Дурацкая шутка, но она заставила всех улыбнуться. Хотя Хейс знал, что это не шутка, просто так Катчен реагирует на ужас и неуверенность; его юмор был порожден презрением.

Они пошли дальше.

Через пять или десять минут проход сузился, превратившись в дыру, круглую, как сточная труба. Окружность этого отверстия составляла примерно десять футов, но оно было такое симметричное, что не могло быть прорезано талой водой. Хейс первым прошел в него и оказался в комнате правильной прямоугольной формы. В противоположном конце этой комнаты в темноту уходил другой проход. Хейс осмотрел его с помощью фонаря и увидел уходящие во тьму каменные ступени. Ступени были длинные и низкие, скорее плиты, и на каждой, казалось, можно поставить обеденный стол со стульями.

Требовалось время, чтобы спуститься по этой лестнице, потому что каждая ступень была в пять футов шириной. Ступени потрескались, края их обвалились. На них было много камней, словно принесенных древней рекой. То и дело Хейc видел небольшие выступы, похожие на бугорки, почти полностью стертые. Так что, может быть, это были вовсе и не ступени.

Они шли, шумно ступая, лучи их фонарей качались.

Спускаясь, Хейс испытывал возбуждение, наверное, такое же, как Гейтс и его люди, когда спускались первыми. Чувство открытия, предвкушение великого откровения.

Наконец Хейс остановился.

– Все в порядке?

Катчен только хмыкнул.

Шарки ответила:

– Отлично.

Они продолжали спускаться и наконец дошли до дна. Хейс подсчитал, что они спустились на сто футов, если не больше. Они оказались в невероятно огромном гроте. Пол был усеян упавшими карнизами осадочных слоев, камнями, столбами гигантских сталагмитов, теми же талыми водами сточенных почти до правильных конусов.

– Боже, – сказала Шарки, и ее голос отразился эхом и улетел в фантастические вершины над ними.

Они глубже прошли в грот.

Он был такой большой, что свет не доходил до потолка или окружающих стен. Отовсюду доносилось эхо.

– Тепло, – сказала Шарки. – Я начинаю потеть.

Катчен хмыкнул и взглянул на свой карманный погодный трекер. Выглядел он как мобильный телефон, но с его помощью можно было узнать все, от точки росы и ощутимой температуры до барометрического давления.

– Тридцать два градуса и держится устойчиво, – сказал он.

Разойдясь кругом, они двинулись вперед. Наверху, на высоте не меньше ста футов, они видели концы сталагмитов. Фонари высвечивали тонкую дымку в воздухе, пылинки. Пахло грязью и сухостью, как от реликтов из египетских погребений.

– Чтобы что-то разглядеть здесь, нужен прожектор, – сказал Катчен.

Они продолжали идти веером, переступая через камни и обледеневшие места. Пол разрезали трещины. Некоторые не больше нескольких футов в глубину и нескольких дюймов в ширину, но другие могли проглотить автомобиль, и свет не доходил до их дна. Шли, стараясь идти по тому, что казалось тропой в этом гигантском подземном мире. Все вокруг отзывалось эхом. Как амфитеатр, только увеличенный до огромных размеров. Время от времени падал дождь ледяных кристаллов. Воздух был странно разреженный, словно они находились на горной вершине, а не глубоко под землей.

Пройдя по гроту примерно два городских квартала, они неожиданно остановились.

Перед ними был гигантский овраг шириной в футбольное поле, забитый обломками. Огромные валуны, некоторые размером с двухэтажный дом, множество камней поменьше. Но не все природного происхождения. Были и другие предметы: овалы и столбы, части каменной кладки.

И не было никакого сомнения, откуда все это.

Из оврага поднимались остатки древнего города. Вздымались в туманную высь по крутым склонам. То, что можно разглядеть, было огромно и уходило далеко, туда, куда не достигал свет. Спящая окаменелость, гигантский город из кошмарной древности.

Глядя на это, Хейс сразу вспомнил скальный город анасази[46] и пит-хаусы, только те примитивны и обыденны, по сравнению с этим. Город перед ними представлял собой метрополис, вырезанный из камня: собрание кубов и рухнувших арок, конусов, пирамид и гигантских прямоугольных башен, изрезанных проходами. Когда-то, должно быть, две половины этого города были соединены, но потом между ними появилась гигантская пропасть, забитая обломками центра города.

– О боже, – сказала Шарки, и это выразило общее впечатление.

Катчен был слишком занят оханьем и аханьем, чтобы почувствовать атавистический ужас, переживаемый Хейсом.

Наконец Хейс смог отвести взгляд.

Это уж слишком.

Как и все связанное со Старцами, этот город жил в расовой памяти человечества. И с ним не было связано ничего даже отдаленно хорошего. Только ужас, боль и безумие.

– Идемте, – сказал Хейс чуть резче, чем намеревался. – Любоваться красотами будете позже.

Он прошел по краю оврага направо, пока не оказался у основания города. Хейс чувствовал высоту и тяжесть города над ним. Вначале идти можно было по плоскому камню, потом началось беспорядочное скопление углублений и высеченных в камне сводов, мегалитов и конических монументов, сам город несколько отступил. То же самое было в городе под озером, неправильные каменные сооружения, только сейчас Хейс шел среди них. Казалось, в городе нет никакого плана, никакого чертежа, просто безумное лоскутное одеяло из разбитых куполов и стоячих менгиров, узких обелисков и больших плоских плит, и через все это проложен извилистый, сбивающий с толку проулок, как тропа в лабиринте. На камнях виднелись участки замерзшего лишайника, полоски льда.

– Что это? – спросил Катчен, поворачивая фонарик, отбрасывающий ломаные тени. – Это все упало сверху?

Но Хейс так не думал.

Он сам не знал, что думает, но был уверен: это не случайность. Они перебирались через низкие стены и обходили высокие монолиты, постоянно помня об окружающих углублениях и сводах, сооруженных без всякого плана. Эти монументы, возвышающиеся со всех сторон, длинные и низкие, высокие и узкие, определенно вызывали клаустрофобию. Всюду были подъемы и спуски, каменные фигуры, сгрудившиеся, как поганки. Иногда приходилось протискиваться между ними.

Шарки неожиданно остановилась.

Она прислонилась к приземистому каменному сооружению с многогранной крышей. Осветила разбитые купола, похожие на окаменевшие черепа, разрушенные колонны, квадратные своды внизу, многие из которых были забиты льдом. Присела, вглядываясь в них.

– Когда-нибудь были в Париже? – спросила она. – На Пер-Лашез? Это как там… путаница мрамора, камней, мемориальных досок и склепов почти без выхода.

Катчен сказал:

– Но Пер-Лашез… это ведь кладбище.

– Это тоже, – сказала она.

Хейс стоял на месте, и в мозгу его рождалось нечто похожее на безумие. Кладбище пришельцев. Да, несомненно. Некрополь. Вот что это такое – собрание могил и надгробий, склепов и памятников. Кладбище, каким его видят Старцы. Для всех их построек была характерна дезориентирующая геометрия.

Катчен посмотрел на Хейса, словно искал у него поддержки: да, Шарки просто сошла с ума, так что расслабься, успокойся, здесь нет ничего тревожного.

Но Шарки не сошла с ума, и она точно не ошибалась. Поэтому Хейс ничего не сказал, и Катчен продолжал смотреть на него влажными глазами, похожими на яйца в грязном рассоле.

Теперь впереди шла Шарки, остальные двое следовали за ней. Может, она ошиблась, но Шарки считала все это невероятным, и это было заметно. Она шла кругами, не слушая, что Хейс говорит, что пора уходить отсюда, а Катчен заявляет, что он немедленно уходит. С ними или без них, но уходит.

Наконец она остановилась.

– Дай мне фонарь, Катчи.

Он что-то проворчал, но послушался.

Шарки присела перед одним из врезанных в камень помещений под сводом. Легла на живот и опустила фонарь. Ей не нужно было говорить Хейсу и Катчену, что она делает. В двенадцати-пятнадцати футах ниже они видели торчащие изо льда сморщенные верхушки трупов пришельцев. Сморщенные, они выглядели обезвоженными. Головы в форме морской звезды и прилагающиеся к ним глаза высохли и выглядели как вялые гроздья винограда.

– Они хоронили своих мертвых, – сказал Катчен. – Вертикально. И что?

Его научный интерес сильно ослабел.

– А почему бы не вертикально? – сказала Шарки. – Мы хороним наших мертвых, чтобы они отдыхали лежа. Эти существа отдыхают вертикально, так что это вполне естественно.

Катчен хмыкнул.

– Да, все это место чертовски естественно.

Шарки повела их дальше, заглядывая туда и сюда, вполголоса рассуждая. Наконец она подошла к одному из прямоугольных зданий и остановилась. В этом здании имелось длинное продолговатое отверстие, так что можно было заглянуть внутрь. И конечно, она это сделала.

– Смотрите, – сказала она. – Вы только посмотрите на это.

Катчен отказался, но Хейс послушался, главным образом потому, что уважал эту женщину и, может, даже любил ее. Иначе он сказал бы ей, что с него достаточно. Нервы у него были на пределе, терпение иссякало.

Он смотрел на что-то вроде мавзолея. Вдоль стен, как мексиканские мумии в катакомбах, – с десяток Старцев. Их продолговатые тела были прислонены друг к другу, многие сильно разложившиеся и превратившиеся в пустые оболочки, как почерневшие огурцы. Их придатки и глазные стебли напоминали мертвых червей. Тела распались, остались только какие-то жилистые бочонки, которые могли бы быть чем-то вроде примитивного скелета, но сейчас выглядели как кожистая сеть сухожилий и хрящей.

«Как какой-то мертвый инопланетный лес», – подумал Хейс. Мертвый мутировавший лес из изуродованных стволов, которые вросли друг в друга, вырастили тонкие трубки и разветвленные ветви, петляющую высохшую корневую систему и свисающие кукурузные початки.

Трудно было отказаться от мысли, что эти высушенные мумии гораздо древнее тех, что привез Гейтс. Эти высохли и мумифицировались задолго до того, как ледники превратили их в несомненные реликты. Они были отвратительны при жизни, но после смерти стали еще отвратительней… сморщенные, высохшие, кожистые, с переплетенными конечностями.

«И они не бессильны», – подумал Хейс.

Шарки как можно быстрей повела их по лабиринту, который, может, сверху и имел какой-то смысл, но на уровне поверхности был совершенно безумным. Она останавливалась, разглядывая что-нибудь, и все больше сердилась на остальных двоих за отсутствие у них научного любопытства. Одно это кладбище, говорила она им, на многие годы даст работу археологам и антропологам. Старцы почитали своих мертвых и, несомненно, разработали сложный корпус погребальных обрядов и обычаев.

– Ну и что? – спросил Катчен.

Она вздохнула и пошла, сопровождаемая Хейсом. Они дошли почти до конца этого могильника, когда что-то другое привлекло ее внимание. На одной из приподнятых платформ стоял огромный саркофаг из какого-то черного камня, украшенный резьбой – лозами и необычными существами, похожими на кальмаров, существами, похожими на клубок пузырей с многочисленными глазами. Возле головы возвышалась могильная насыпь из какого-то металла, похожего на платину. Внутри лежал Старец в колеблющемся саване изо льда. Почерневший от старости, он не прогнил и не разложился, как остальные.

– Этот важный, – сказала Шарки. Она дотронулась до мумии концом ледоруба. – Какой-то вождь, может, даже один из первых колонистов. Основатель. Кто может сказать? Но его сохранили для будущих поколений.

– А почему он лежит? – спросил Катчен.

– Похоже, упал, – сказал Хейс.

Он смотрел на это царственное чудовище и ненавидел его, как ненавидел их всех. Может, это был вождь, или царь, или один из первых совершивших перелет; может, он был архитектором жизни на Земле, но Хейс не мог его уважать. Можно закутать раздувшегося длинноногого паука в золотые ленты и дорогие кружева, он все равно будет вызывать отвращение. Ты по-прежнему будешь хотеть раздавить его. А паук, если подумать, для сознания человека гораздо привлекательней, чем то, что лежало в этом стилизованном ящике.

А Шарки не могла оторвать от него глаз. Она была зачарована им.

– Только посмотрите на этот старый лед и на то, что в нем. Как все темные и безымянные тайны древности, он заперт в этом саркофаге. Все первобытные страхи человечества, все кабалистические мифы и злые заклинания обретают плоть. Это архетип всех кошмаров и искаженных расовых воспоминаний, все сказки о ведьмах и легенды о крылатых демонах, – сказала она, глаза ее остекленели, тело дрожало. – Все то ужасное и страшное, что раса извлекла из черного котла коллективной памяти, все то непристойное, что она не смеет признать… это все здесь. Заключено в этом ужасе. Создатель расы и всех рас. И все это ждало здесь во льду возрастом во много миллионов лет. Ждало и ждало, мертвое и видящее сны, забытое сознанием, но запомненное подсознанием и мрачными преданиями человечества. Они всегда видели в снах нас, как мы видели их… потому что они были нами, а мы были ими, и теперь, о милосердный боже, миллионы лет спустя они просыпаются и требуют разум своих детей и детей своих детей…

Хейс взял ее за руку.

– Ты в порядке?

– Я… не знаю, – ответила она. Несколько раз сглотнула. – Да-да, я в порядке. Просто что-то на меня нашло.

Хейсу хотелось верить, что все, что она говорила, просто фантазия, но он знал, что это ужасная и неизбежная правда. Он чувствовал себя как дикарь перед могилой павшего жестокого бога.

Хватит.

Они все этим захвачены, и он это знал.

– Пошли, – сказал он серьезно. – Мы сюда пришли не за этим.

Он пошел первым, карабкался через плиты и низкие стены, ни на что не обращая внимания, глядя только на мертвый город. Он не хотел никаких споров. Шарки и Катчен шли за ним, и он подумал, что сейчас они пойдут за ним куда угодно.

– Посмотрите, – сказала Шарки, осветив основание полуразрушенной кладки.

Это был Гейтс.

Он был зажат между двумя камнями, несомненно упавшими сверху. Свернулся в позе зародыша, поджав колени к подбородку, лицо белое, как свежевыпавший снег, и искаженное невероятным ужасом. Из широко открытого рта текла кровь. Глаза выплеснулись на щеки желатиновыми полосами, как раздавленная медуза.

Это было ужасно. Как и все остальное.

И еще хуже, потому что чувствовались ужасные конвульсии Гейтса перед смертью. Невозможно было избавиться от впечатления, что он буквально умер от ужаса. Ни один человек не должен умирать так, одинокий, обезумевший в этой удушливой тьме, умирать безумной и безнадежной смертью, как крыса, застрявшая в сточной трубе. Кричащий, пока глаза превращаются в суп и растекаются по лицу. Когда мозг превращается в соус, а душа – в пепел.

Он заплатил окончательную цену за свое любопытство.

Но Хейс знал, что это был не просто научный интерес. Гейтс старался разгадать загадку веков. Пытался сложить все вместе и, может быть, спасти свою расу. Он герой. Один из величайших людей.

– Теперь мы знаем. Можно наконец уходить? – сказал Катчен.

Шарки склонилась к телу. Порылась в одежде и нашла полевой дневник.

– От него странно пахнет. Это не запах смерти, что-то другие… Резкое, кислое.

Хейс тоже это учуял – едкий, острый запах, как обезьянья моча.

Все трое ощущали напряжение, словно электрическое и режущее. Оно вызывало тошноту.

– А это что? – спросил Катчен, освещая какое-то отброшенное устройство, напоминающее реактивный ранец Бака Роджерса[47].

Хейс подошел к устройству.

– Думаю, это мойка высокого давления. – Она была ранцевого типа, с алюминиевыми баком, ручным пистолетом и соединительным шлангом. – Гейтс, вероятно, смывал мусор или… – Он принюхался к пистолету. – Фух! Керосин. Отличная мысль.

– Почему? – спросила Шарки.

– Потому что эта штука выпускает струю горящего керосина на тридцать футов.

– Примитивный огнемет, – сказал Катчен.

– Вот именно. Направляешь на врага и пускаешь в него огонь. Бум. И врага нет.

Катчен вздохнул.

– Непохоже, что это ему помогло. Они все равно добрались до него.

– Хорошо, – сказал Хейс, глядя на город. – Посмотрим, кто это сделал, кто испугал его до смерти.

56

– Нет, – сказал Катчен, держа фонарь. – Минутку. А это что?

Хейс переступил через несколько разбитых камней.

Шарки уже подошла и смотрела. Стояли раскладные столы, на них – каменные артефакты из города, молотки и дрели, сумки с инструментами, фонари. Много блокнотов и пара цифровых фотоаппаратов. Микроскопы. Корзина, полная свернутых листов, на которых были копии изображений на стенах внизу: фигуры, иероглифы, странные символы.

Катчен взял складной стул и сел. На столе стоял термометр.

– С меня хватит. Правда. Не могу на это смотреть.

– Сделай перерыв, – сказал ему Хейс.

Шарки и он порылись вокруг, нашли пару ракетниц и несколько зарядов для них. Вооружившись, они почувствовали себя лучше.

– Смотри, – сказал Хейс. – Генератор.

Так и было. Промышленная «Хонда» на тележке. От генератора исходила паутина кабелей, и все они уходили в руины. Несколько баллонов на пять галлонов с бензином. Хейс осмотрел генератор. 3800 ватт. Может осветить половину города, если есть достаточно ламп. Судя по тому, что он видел, ламп у Гейтса и его ребят должно быть достаточно.

– Сработает? – спросила Шарки.

– Думаю, да. Здесь достаточно тепло, чтобы запустить. – Хейс проверил бак. Он вмещал десять галлонов бензина и был заполнен наполовину. Хейс взял один баллон и долил в бак. Потом повернул автоматический выключатель и включил электронное зажигание. Генератор немедленно загудел. Безделье ему надоело.

– А где свет? – сказал Катчен.

– Минутку. Пусть согреется. – Хейс курил и ждал, пока машина изгонит из себя холод. На это ушло совсем немного времени. Он снова повернул автоматический выключатель, и в пещере стало светло.

– Черт возьми, – сказал Катчен. – Так гораздо лучше.

Лампы освещали первые триста футов города, и Хейс мог хорошо разглядеть древнее сооружение. Просто невероятно. Конечно, присутствовало неприятное ощущение, что эти старинные развалины скрывались в глубинах человеческого сознания. Но один взгляд на город сводил все это на нет. В телевизоре древние города всегда выглядят слишком аккуратными, слишком опрятными, слишком хорошо спланированными, но не этот. Город вздымался невероятно высоко, но во многих местах провисал, наклонялся, рушился. Хейс видел, что город уходит в высоту по крайней мере на двести футов, пока не встречается с куполообразной крышей грота… но даже тогда просто исчезает в сплошном камне. Как будто гора выросла вокруг него и поглотила. Такая невероятная древность просто не вмещалась в сознание. Но Гейтс сказал, что руинам не меньше 350 миллионов лет, и это была скромная оценка.

– Боже, вы только посмотрите на это, – сказал наконец Катчен. – Чувствуешь… какой он древний… прямо позвоночником чувствуешь.

Древний? Нет, это сфинкс и Акрополь древние, а это первобытное. Оно старше самых древних творений человека на сотни миллионов лет.

Это был город рассвета.

Реликт из какого-то развратного и злого древнего мира. И напоминал он не город, а какую-то огромную заброшенную машину, страшный механизм из средневековой камеры пыток. Глубоко синергетическое и в то же время бессмысленное устройство из поршней и труб, проводов и цилиндров, вентиляторов и шестеренок. Что-то поднимающееся и наклоняющееся, приземистое, но узкое и высокое, расходящееся под немыслимыми углами.

Человеческий мозг не готов воспринимать такое. Он автоматически ищет общий структурный план, единообразие, но не находит ничего, что имело бы смысл. Это извращенная и безбожная архитектура, рожденная умами, возникшими в каком-то многомерном пространстве.

– У меня от этого голова болит, – сказала Шарки.

Очень точно сказано: это утомляло мозг, истощало его. Слишком сложная, слишком обильная, слишком многообразная конструкция. Город состоял из арок и кубов, прямоугольных плит, безумный лабиринт конусов и пирамид, восьмиугольников и шестиугольников, сфер и башен, расходящихся спиралей и разветвляющихся мачт. Как разветвленный, спутанный скелет морского змея на ярмарке, составленный из десятков скелетов разных животных, превращенный в единое длинное целое, в безумную скульптуру из костей. Несуразная и ненадежная арматура, которая должна бы упасть, но не падает. Балансирует, как некий сюрреалистический эксперимент в абстрактной геометрии и неземной симметрии.

Хейс подумал, что это выглядит как невозможная, созданная природой случайность, выпотрошенные останки глубоководных организмов, нагроможденных друг на друга: кораллов и губок, анемонов и морских огурцов, панцирей крабов и трубокрылов. Странное и противоречивое скопление мертвых тел, вскипяченных, сгнивших и слившихся в одну массу, вросших один в другого, пока не стало ни начала, ни конца.

Отступив и глядя на все в целом, Хейс представлял себе черный глянцевый экзоскелет поднявшегося из земли огромного инопланетного насекомого. Безумный биомеханический гибрид из балок и ребер, позвоночников и тазовых дисков, проводников и пустых труб, которые поддерживают спиральные лестницы связок. Хитиновый и чешуйчатый склеп, выступающие циклопические соты, увенчанные узкими выступами, как трубы литейного завода или дымоходы гидротермальных печей.

Но даже это не давало правильного представления, потому что, как ни был произволен и противоречив этот город, не покидало тревожное ощущение, что здесь есть цель, что для хозяев эта структура очень практична, это симбиотический союз стали и плоти, камня и кости. Все это имело странный промышленный вид. Даже камень, из которого вырублен город, был не ровный или полированный, а ребристый, бугристый и необычно кристаллический, усеянный пилообразными, выступающими хребтами и зубьями. Как будто внутри был механизм, пытающийся прорваться сквозь эти наклонные зубчатые стены.

Назвать это городом – большое упрощение.

Это был не город, как его понимают люди. Ни один человеческий мозг не способен придумать такое, ни у одного человека нет такого инженерного мастерства, чтобы заставить все это стоять и не падать. Это не было местом для домов и для жизни. Жесткое и враждебное, утилитарное и механическое, произведенное безнадежно холодным механизированным умом. Муравейник.

Улей.

Хейс чувствовал, что сам взгляд на эту непристойную геометрическую матрицу делает его чем-то меньшим, чем человек. Капля за каплей из него будто выпаривалось сладкое молоко человеческой сущности. Слова, порожденные слабым, суеверным разумом, но он гордился этим разумом. Он был теплым и эмоциональным, а не машиной, как те твари, что создали этот город.

Он отвернулся, прежде чем его мозг совсем не высох.

Но даже стоя к городу спиной, Хейс чувствовал его до мозга костей. Головокружительное дежавю, дежавю в квадрате. Темное и туманное осознание чего-то давно забытого и вновь обретенного. Он чувствовал и нечто другое, нечто огромное, пытающееся блокировать его разум. Он находился в контакте с какой-то древней сетью и чувствовал наследие своей расы, искаженное и смутное наследие предков, переданное из неизмеримо древних и забытых дней. Расовая память об этом месте и о других подобных местах, о существах, обитавших в этих местах, – все это хлынуло в Хейса, погружая в болото атавизма и первобытного ужаса. Он знал, что все это записано и сохранилось в форме фольклора, легенд и мифов. Передано через века в виде сказаний о крылатых демонах, ночных призраках и Дикой охоте[48].

– Как сказал Гейтс, кажется, он уходит на мили, – заметил Хейс.

Невозможно было сказать, как далеко вглубь горы уходит этот город. Как сказал Гейтс, он уходил далеко, насколько хватает глаз, насколько доходит их свет, хотя части его были скрыты обвалами и поглощены рекам из ледникового льда.

Палеозойский мегаполис. Такое место способно породить дикие сказания о мистических странах, таких как Туле и Гиперборея, Лемурия и Лунные горы. Загадочный Коммориум и скрывшаяся Атлантида. Это прототип бесчисленных дочеловеческих кощунств, таких как Безымянный город и жуткий Кадат за Ленгом[49]. Было отчетливо видно, как ледники сметали и царапали город, дробили его между слоями льда, как кукурузную муку.

– Вы ведь не думаете идти в эту груду костей? – сухим, скрипящим голосом сказал Катчен. – Послушай, Джимми, это небезопасно. И я не боюсь признаться, что от одного взгляда на него меня бросает в дрожь.

Хейса, конечно, это тоже пугало.

Пугало так основательно, что он даже сам этого не сознавал. Это оскорбляло его, как оскорбляло каждого человека, дикаря или самого рационального, и у него было стремление вернуться сюда со всем динамитом, какой найдется в «снежном коте», и обрушить на проклятый город весь хребет Доминион.

– Это безопасно, – сказал он. – Гейтс и его люди прошли через это, значит, сможем и мы.

– Вздор! Мне все равно, что делали эти придурки в лабораторных халатах. Я туда не пойду! Вот и все! И мы не должны этого делать. – Катчен тяжело дышал. – Слушай, Джимми, не надо так со мной… ты только взгляни на этот проклятый город. У меня от одного его вида кошмары. Но идти туда… все равно что в могилу, все равно что лечь в гнилой гроб с открытой крышкой. Я… Джимми, я просто не готов к этому.

Хейс подошел к нему, положил руку на плечо.

– Подожди нас здесь. Мы ненадолго. Следи за генератором.

– Дьявольщина, да я даже в гребаной машине не могу сменить масло! – сказал Катчен.

Он стоял, подбоченясь, и смотрел, как они поднимаются по разбитой каменной колонне и уходят в овальное отверстие, одно из тысяч в этом выветренном городе.

– Неужели вы меня оставите здесь одного? – услышали они его крик. – Идиоты! Вы оба идиоты!

Не успели они войти, как Катчен побежал за ними, обзывая всеми ругательствами, какие мог придумать, и словами, не имевшими никакого смысла

Может, город и походил на гроб, но, по крайней мере, он не останется наедине с этим мрачным, бесчеловечным местом.

57

Внутри город был не менее поразителен.

Не менее безумен.

Лабиринт бесконечных прямоугольных коридоров, которые разветвлялись во все стороны, вверх и вниз, как тренажерный зал, в котором пустые трубы соединены друг с другом под прямым углом. Некоторые проходы были квадратные, другие треугольные. Круглые коридоры начинались и заканчивались у стен шарообразных помещений. Одни комнаты переходили в другие, как десятки узких кубов, вытянувшихся в цепочку или поставленных друг на друга. Одни большие и сводчатые, другие тесные, как монашеские кельи или соты в улье. Посередине пятнадцатифутовых стен – арочные двери. Иногда они приводили в цилиндрические проходы, уходившие на сотни футов, прежде чем сузиться и превратиться в маленькие кубические альковы или открыться в гигантские амфитеатры с безумно изогнутыми стенами; эти стены от пола до потолка на высоте в пятьдесят футов были усеяны овальными ячейками. У некоторых помещений не было потолка, просто невероятные шахты, ведущие в бездонную черноту вверху; другие помещения были без пола, просто узкие переходы над пропастью. Не было ничего похожего на лестницы, но время от времени вверх или вниз уходили рубчатые спирали.

Строительный план был по меньшей мере хаотичным.

Этажи не были отчетливо выделены и не отличались друг от друга. Не было первого этажа, второго, третьего и так далее. Они переходили друг в друга, помещения опускались или поднимались, переплетаясь в решетки, как кристаллы алмаза.

Уже через пять минут все трое вспотели, дрожали и с трудом дышали. Этот проклятый город вызывал клаустрофобию. Насыщенный, запутанный. Углы невероятно преувеличены, потолки становились полом. Пол переходил в потолок, который становился стеной. Помещения никогда не были строго прямоугольными, всегда чуть перекошенными и смещенными от центра. Коридоры были не ровные, а извилистые и наклонные, иногда высокие, иногда низкие, иногда узкие, иногда очень широкие.

Было что-то геометрически извращенное в разуме, создавшем это, который смог найти в этом смысл, не забившись в угол и не крича до потери рассудка. Идти по этому городу было все равно что пробираться по узким сюрреалистичным проходам в мозгу безумца в поисках разума, которого нет. Этот разум поглотили аморфные тени, обломки паранойи, как представляли себе немецкие экспрессионисты.

Они шли вдоль электрических проводов, закрепленных на стенах и переброшенных через темные глубины внизу. И вскоре им пришлось остановиться, чтобы отдохнуть. Конечно, ничего не было приспособлено для передвижения представителей человеческой расы. И передвигаться здесь было тяжело не только психологически, но и физически. Постоянно идешь по похожим на могилы помещениям, скатываешься по туннелям и перебираешься через обломки и рухнувшие перегородки.

Наконец они остановились перед вереницей комнат, которые были вовсе не комнатами, а затонувшими помещениями с прозрачным вогнутым полом, сделанным из просвечивающегося стекла или пластика. Если его потереть, можно убрать грязь и увидеть, что находится внизу.

– Это просто сумасшедший дом, – сказал Катчен. – Что было не так с Гейтсом? Это все следовало снести. Просто снести к дьяволу.

Шарки сказала:

– Это кажется безумным, но я думаю, что это тщательно разработанная система, если у тебя мозг, способный понять эту систему. Боюсь, наш простой мозг млекопитающих на это не способен… и, может, не будет способен еще миллионы лет.

– Нам нельзя уйти отсюда? – спросил Катчен. – Боже, я никогда раньше так себя не чувствовал… половину времени я так нервничаю и так угнетен, что готов перерезать себе запястья, а другую половину чувствую, что вот-вот выблюю все внутренности.

– Еще немного, и мы закончим, – сказал Хейс.

Катчен опустил голову на колени и закрыл глаза.

Хейсу было его жаль: он точно знал, что тот чувствует.

Этот город вскрывал внутри банку с чем-то ползучим и мерзким и встряхивал ее. Он узлами связывал внутренности, заставлял голову болеть, а глаза выпучиваться. Человеческий мозг создан для восприятия закономерностей, прямых линий и простых углов, форм и фигур, соответствующих друг другу. Но это место было математически искажено, превращено в четырехмерное безумие. Словно попал в инопланетное осиное гнездо. Для человека это непереносимо.

После короткого отдыха они двинулись дальше и неожиданно оказались в огромном дворе между двумя кварталами кошмарного города. Они шли между колоссальными семидесятифутовыми стенами, обходя высокие шпили, как будто ни для чего не предназначенные. Пол двора был выложен плитками, крыша отсутствовала, над головой – чернота, уходящая на головокружительную высоту. Здесь были расставлены куполы, но, чтобы попасть в них, нужно было подняться по гладкой стене и спуститься через отверстие в крыше. Встречались также высокие пустые фасады без всякого входа; в пятидесяти или шестидесяти футах вверху на этих фасадах виднелись прямоугольные выступы, похожие на насесты для грачей или ястребов.

Теперь заранее развешанные лампы остались позади, и они двигались при свете фонариков. Увидели еще один купол, но в нем были овальные отверстия, проходы как будто вели вниз.

– Дай мне лампу, Катчи, – сказал Хейс. – Я пойду туда.

Шарки покачала головой.

– Нет, Джимми… Это слишком опасно.

Он взял лампу.

– Я буду осторожен.

Он выбрал проход и вошел в него.

Коридор у входа был пяти футов в диаметре, и Хейсу пришлось идти согнувшись. Это было все равно что оказаться внутри горки в парке развлечений: полая труба шла в одну сторону, потом поворачивала, все время спускаясь. Но стены и пол были испещрены мелкими бугорками, так что не было риска потерять опору или соскользнуть вниз, в темноту. Хейс продолжал идти, горло у него сжалось, лицо заливал пот. Наконец проход привел в серию помещений с закрытыми потолками.

Он посветил фонариком. Снова начало преследовать ужасное ощущение дежавю, кроющегося в сознании.

– Да, – прошептал он, – я и это место помню, но почему?

Он двинулся дальше, прошел под аркой и обошел груду обломков. И оказался в огромном помещении, которое могло быть только моргом, собранием старых костей: черепов в маленьких ячейках в стенах, полных собранных скелетов людей и вымерших животных, огромных птиц, свисающих с потолка, которых как будто ничего не поддерживало. Пол был усеян костями, как будто большинство витрин здесь – а их, должно быть, были тысячи – за века разбились, может, под собственной тяжестью или из-за сейсмической активности, сбросившей их.

Перебираться было трудно: лампа бросала искаженные тени, в воздухе кружила пыль, – но необходимо. Как ни тревожило Хейса это место, он знал, что здесь не просто собрание образцов из естественной истории.

Нет, это нечто гораздо большее.

В дальнем конце стояли цилиндрические пластиковые контейнеры. Пришлось соскребать с них грязь, чтобы увидеть, что внутри. А внутри обнаружились человеческие скелеты, но в основном маленькие и сгорбленные, не совсем прямые, черепа были с мощными надбровными дугами и покатыми лбами, полости для мозга – гораздо меньше, чем у современного человека. У некоторых черепов были непомерно длинные клыки и резцы, тяжелые челюсти. Анатомически все они отличались. Скелеты человекоподобных обезьян и квазичеловеческих существ – рамапитеков и австралопитеков, их первых предков, первобытных антропоидов. Homo erectus, и неандерталец, и что-то очень похожее на архаичную форму Homo sapiens.

Хейс соскреб грязь с десятка таких цилиндров, но их тут были сотни.

«Ты ведь знаешь, что это такое? – подумал он. – Знаешь, что это за ужасное, отвратительное место?»

Да, он знал.

Сама мысль о том, что он видит, осознает, вспоминает, что создало его расу, заставляла Хейс похолодеть.

В следующем помещении – снова черепа и кости.

Все они были старательно разложены на столах или подвешены к стенам… останки людей и протолюдей, живших на протяжении миллиона лет. Страна чудес для палеонтолога. Хейс рассматривал черепа, многие распадались от прикосновения, как хрупкая изящная посуда, но он заметил, что во многих зияли отверстия, либо высверленные, либо выжженные. На нескольких столах скелеты доисторических людей были связаны каким-то пластиковым проводом, который частично сохранился. И то, что они связаны, убеждало Хейса в одном: когда их связывали, они не были скелетами.

Следующее огромное сводчатое помещение было от пола до потолка уставлено пластиковыми контейнерами, но гораздо меньше по размерам, как лабораторные сосуды. Стерев с нескольких грязь, Хейс увидел плавающие бледные органы, словно застрявшие в янтаре. Это были анатомические образцы: железы и мышцы, связки и позвоночники, мозги и гениталии, глаза, плавающие, как оливки, и сотни других, которые он просто не мог определить.

В следующем помещении – снова столы из какого-то похожего на кварц материала, пятьдесят или шестьдесят столов. Спирали бесцветных пластиковых труб и паутина шлангов и проводников из шаров над головой – напоминало биомедицинскую лабораторию. Стеллажи с инструментами – Хейс решил, что это инструменты. Некоторые были сделаны из прозрачного, похожего на стекло материала, возможно, какого-то инопланетного минерала. Таких предметов было великое множество. Крюки, лезвия, зонды и еще что-то плоское и полое, похожее на волшебные палочки. Сотни предметов, покрытых грязью и пылью, и повсюду спирали труб, и из стен тянулись нити, похожие на оптическое волокно. Огромные вогнутые зеркала и плоские линзы, установленные на треножниках. И многое другое, распавшееся в пыль, ставшее обломками, и бо́льшая часть помещения была погребена под обвалом.

Дальше – еще одно просторное помещение, но вход в него был загроможден обломками. Хейс забрался на груду и посветил внутрь. Через трехдюймовую щель наверху он увидел гигантское помещение, уставленное пыльными спиралями чуждых механизмов, устройств, которые выглядели как черные волокнистые скелеты с тысячами похожих на кнуты придатков. А также другие предметы, такие как гигантские серые продолговатые блоки, поверхность которых была усеяна биомеханическими ручками и ребристыми возвышениями, рифлеными шестами, змеиными свитками проводов и переплетающимися дисками. И в этих блоках были углубления по форме человеческого тела, в которые это тело можно поместить. И другие столы и огромные глянцевые колеса, состоящие как будто из зеркал и пыльных линз. А сверху свисал тройной цилиндр, похожий на три микроскопа, только из этого оптического механизма выступало множество похожих на стеклянные лезвий… некоторые лезвия были короткие и зубчатые, другие – длинные и раздвоенные, как язык змеи, а какие-то состояли из тысяч обломков разной формы и текстуры.

Были и другие машины, от которых Хейса бросало в дрожь и холод, и он не мог больше смотреть.

Все это место – таинственная биомедицинская лаборатория, и Хейс это знал.

Уровня этой специализированной технологии человек не сможет достигнуть и через десять тысяч поколений.

Хейс соскользнул с груды обломков, прижал руки к голове, пытаясь вытеснить воспоминания об этом месте, о муках и пытках, о разрезах, ожогах и вскрытиях, о выкачивании телесных жидкостей, взятии образцов крови, костного мозга и тканей головного мозга. Инъекции, пересадки, метаболические манипулирования.

Да, именно здесь все это происходило.

Здесь источник подлинного происхождения человечества.

Это фабрика спирали и первобытного белого желе, о котором бредил Линд. Здесь внеземной разум изучал и каталогизировал эволюцию земной жизни. Здесь родился и модифицировался человек. Сюда помещали предков Хейса, их классифицировали, прикалывали, как редких насекомых, вскрывали и помещали в сосуды. Да, на протяжении всей предыстории, может, через каждые пятьдесят тысяч лет все население людей или антропоидов, которые еще только должны стать людьми, отлавливалось, привозилось сюда, в эти отвратительные катакомбы, и изменялось и совершенствовалось с помощью микрохирургии и вивисекции, евгеники и генетической инженерии, принудительной мутации и специальной адаптации, тщательных и точных модификаций на атомном и молекулярном уровнях. И все это с одной целью: создать разум, который смогут пожать Старцы.

Хейс лежал у основания груды обломков, мысли его разбегались в тысячах направлений, вызывая замешательство, оцепенение и даже, может быть, немного сводя с ума. На него столько обрушилось, слишком много. Понимание правды о своем происхождении привело к тому, что он чувствовал себя… искусственным, синтетическим. Не человеком, а холодной протоплазмой, которую заставили принять человеческий облик. Хейс чувствовал, что его душа высохла, сморщилась, превратилась в пепел. Он лежал в мрачной дьявольской мастерской, и призраки предков преследовали его, вторгались в сознание и кричали ему в лицо.

Его использовали и опустошили, и внутри остались только кости, и кровь, и сердце, бившееся в глухом ритме; снаружи – только отражение человека, мрачно поджатый рот и мертвые глаза, как грязные монетки, глядящие на вас из сточной канавы.

Голоса и резкие крики, смутная расовая память, вопли давно мертвых разумов – все это вскипело в нем и превратилось в поток серой грязи. И в глубине сознания звучал единственный голос: «Разве это не откровение, Джимми? Все эти годы люди гадали, кто они, кем они были, какова их судьба, ты был одним из этих людей… но теперь ты знаешь правду, и в этой правде нет радости. Только безумие и ужас. Коллективное сознание человечества не готово к этому. Мужчины и женщины еще, по сути, дикари, суеверные, гремящие тыквами и произносящие заклинания… и такое знание их совершенно уничтожит. Знание, что мы можем быть сведены к уравнению, к пробирке, к химическим и атомным преобразованиям, проведенным руками грозных пришельцев, что мы – это только амбициозный эксперимент в молекулярной биологии… Это сокрушит наш простой языческий ум, и от него ничего не останется. Многое годы спорили креационисты и эволюционисты, и оказалось, что они одновременно неправы и правы… жизнь может возникнуть почти везде из фиксированного набора переменных, и действительно существует Творец. Только этими переменными манипулирует холодный пагубный разум, а Творец явился из водосточной канавы вне пространства и времени.

Забавно, не правда ли?

Жизнь, вероятно, возникла бы здесь и без них, но людей, скорее всего, не было бы. Не в том смысле, в каком мы понимаем. Каким безмятежным и мирным местом была бы Земля. Раем. Но теперь, Джимми, ты знаешь, кем был ползучий змей в Эдеме и что он породил – твою расу».

Хейс с трудом встал и побежал, он был почти вне себя. Он скулил, дрожал, и сердце его отчаянно билось. Мозг его был опутан паутиной. Он, как пьяный, бежал из комнаты в комнату, падал и вставал, запинался о скелеты, о механизмы, перебирался через столы, заваленные пирамидами черепов и пробирался через древние останки, как крыса через груду костей.

И вот он оказался в туннеле, стал подниматься, тяжело дыша и плача, чувствуя, как его преследуют доисторические воспоминания. И упал к ногам Шарки.

Она обнимала его, успокаивала со слезами на глазах, и постепенно искаженная гримаса сошла с его лица, а взгляд перестал был невидящим.

– Боже, Джимми, – сказал Катчен. – Что ты там видел? Ради бога, что ты видел?

И он рассказал им.

58

Тридцать минут спустя Хейс должен был признать обескураживающую истину: они заблудились. Генератор продолжал работать, огни горели, но, в какую бы сторону они ни пошли, к огням как будто не приближались. Здесь был проход, который должен был провести их в сам город и вывести из этих первобытных руин. Проблема в том, что они не могли найти этот проход.

– Знаете что, – сказал Катчен, когда Хейс вынужден был признать, что не знает, где выход. – С меня хватит. Я помогал вам двоим в том, во что нельзя было соваться. А теперь вот мы где… это дерьмо какое-то. Можете делать что хотите, но я ухожу. Не буду ждать, Джимми, пока ты заведешь нас еще дальше.

Если у них были аргументы, они не могли их вспомнить.

Они тупо стояли со своими фонариками, глядя на уходящего Катчена, его фонарь раскачивался и подскакивал, освещая кристаллы льда в кладке.

– Мы не можем позволить ему уйти, Джимми, – сказала Шарки.

– Конечно. Дадим ему минуту или две. Он успокоится. Если нет, я сам его успокою и притащу назад.

Он хотел, чтобы это прозвучало шутливо, но шутка затерялась в этом месте и в том, что они видели и испытали. Хейс сунул фонарик в карман парки и поцеловал Шарки. Она ответила на поцелуй, их языки коснулись друг друга; хотелось, чтобы так продолжалось вечно.

Наконец Шарки оторвалась от его губ.

– Что это было?

– Всего лишь побуждение.

– Побуждение?

– Думаю, я просто хотел напомнить себе, что я все еще человек.

Она улыбнулась.

– Поговорим об этом позже. А что с Катчи?

– Нам стоит пойти за ним…

Раздался резкий возглас, который они вначале приняли за крик, но это был не крик. Катчен сердито звал их, он был в истерике.

Они обежали стену, за которой он исчез, и увидели свет его фонаря. Обогнули несколько высоких прямоугольников и проломленных куполов, несколько груд обломков. Катчен был здесь, он стоял в огромном дворе не менее двухсот ярдов в окружности, окруженном со всех сторон самим городом, который нависал и где-то вверху соединялся. При свете фонаря Хейс видел проход в пятьдесят футов шириной. Но прямо перед Катченом была круглая дыра в каменном полу, в три раза шире.

Он посветил с края вниз, и свет поглотила тьма внизу.

– Мы здесь не проходили, – сказал Хейс. – Я этого никогда не видел.

– Пойдем назад, – предложила Шарки. – В сторону тех огней.

Хейс видел эти огни. Они освещали ходы этого архитектурного чудища, как призрачные огоньки, делая город еще более жутким.

Они повернули, и Хейсу показалось, что он что-то услышал, опять этот царапающий звук, но он исчез, прежде чем остальные его услышали. И Хейс не стал говорить об этом.

Потому что в этот момент лампы, питаемые генератором, погасли, и стало совершенно темно.

Тьма была кромешная. Словно забили крышку гроба.

– Черт возьми! – сказала Шарки и столкнулась с Хейсом.

Катчен вздохнул.

– Только этого не хватало.

И тут земля под ними задрожала, эту дрожь они чувствовали через обувь. Гулкое режущее эхо доносилось словно из глубины города, как будто включилась гигантская инопланетная машина. Хейс слышал такое раньше, всегда перед одной из встреч с призраками… но это было гораздо мощнее, больше, и громче, и свирепее. Вибрации едва не сбили их с ног. Трудно было стоять и оставаться на месте. Бешено метались лучи фонариков. Город дрожал, словно по нему пробегала сейсмическая волна, части его отпадали, отслаивались, как мертвая кожа.

Фонарик Катчена осветил три бледных, полных отчаяния лица, три пары исполненных ужасом глаз.

Город двигался, он гудел, трещал и раскалывался. Резкие скрежещущие металлические звуки доносились из ямы, они становились все громче и громче. Воздух казался тяжелым и напряженным, с вторжением потоков энергии он сворачивался в вихри. Хейс и остальные цеплялись друг за друга, и на них падали обломки скал и куски льда. Теперь из ямы доносились громкое гудение, дикие визгливые звуки и удары, безумный скрежет и треск помех.

Катчен вскрикнул и отшатнулся, выронив фонарь. Его лицо в свете фонаря Хейса было жестким и напряженным, губы оттянуты назад, обнажая стиснутые зубы. Слюна капала изо рта. Глаза были широко раскрыты, в них застыло дикое выражение. Он словно внезапно сошел с ума.

– Идут, идут, идут! – кричал он, перекрывая шум города. – Они идут, они все идут… рой спускается с неба… рой здесь, и спрятаться негде… они вас ищут… найдут… найдут ваш разум и ваши мысли… они идут… это жужжание, жужжание, жужжание… приход роя… древнего роя… он заполнит небо…

Он снова закричал, зажимая руками уши. Он пускал слюну, бредил и бежал то в одну сторону, то в другую, падал на четвереньки и полз, как мышь. Потом вскакивал и размахивал руками, как обезьяна. Рычал, хрипел и издавал жуткие пронзительные звуки.

От дрожи города Хейс сел, под его ботинками разбегались трещины. Он видел Катчена и понимал, что тот чувствует, улавливал отрывки того, что происходит в его мозгу. «Милостивый боже, он живет в этом, переживает весь этот ужас, – думал Хейс, стараясь держаться за Шарки. – Это место за время своего существования впитало в себя столько ужаса, боли и безумия из лихорадочных, свихнувшихся мозгов, что больше не может удержать это в себе».

Именно это и происходило с Катченом.

Воспоминания – не пришельцев, а людей – выплеснулись наружу и заполнили его, он вспоминал то, что помнили они, проживал то, что проживали они. Он вспоминал древние ритуалы, практиковавшиеся Старцами, когда они роями заполняли небо, а крылатые демоны уносили образцы, а иногда и все население, чтобы подвергнуть их своим экспериментам и модификациям. Он был первобытным человеком, потом человекообразной обезьяной, потом чем-то средним между тем и другим, знал ужас всего вида перед роем, вторгшимся роем пришельцев.

Дико размахивая руками, скрежеща зубами, Катчен прыгнул в яму.

Шарки закричала.

Словно приняв жертву, яма ожила шквалом вибраций, и писков, и электрического треска. Она засветилась, из нее поднимался сияющий туман. Чем бы это ни было: полем фосфоресцирующей энергии или просто электрифицированным туманом, – но яма закипела, как ведьмин котел. Дрожащие щупальца и нити тумана высовывались из ямы и сверкающей наземной дымкой расплывались по полу.

Хейс чувствовал, как эта дымка движется по его рукам и ногам, завиваясь, поглощая; по коже словно ползли муравьи. Дымка была живая и полная кинетической энергии, как форма разумной жизни, пришедшая поглотить его.

Он как будто не мог пошевельнуться, и Шарки тоже.

А потом снизу, из глубины, но все больше приближаясь, из этого сплетения тумана раздался звук, который они слышали раньше: безумный диссонирующий писклявый звук; из ямы доносились бешеные голоса Старцев. Звук поднимался, разворачивался, становился какофоническим резким воем, словно опустилась стая саранчи. Рой шел снизу, шурша, свистя, жужжа, звук начал разрывать уши, словно вы сунули голову в осиное гнездо.

Хейс знал. Они идут.

Рой.

Да, из темных заплесневевших проходов рой, как в древние дни, приходил за образцами для своих мрачных экспериментов. Но на этот раз приходил не с неба, а из подземной сети, вероятно связанной с озером Вордог под ледяным куполом.

Чары были разрушены.

Хейс и Шарки встали, жуткий туман доходил им до пояса, абсолютно белый и светящийся. И тут же раздался звук, одинокий мрачный писклявый звук, как рев флейты Пана под действием ураганного ветра. И они увидели это существо, Старца, его красные глаза сверкали на мясистых стеблях, крылья были расправлены, придатки-конечности сведены вместе.

Потом появилось еще одно существо и еще.

Но они не были реальны… призраки.

Проекции.

Воспоминания, высвободившиеся в гробнице внизу потоком человеческой психической энергии, может быть подкрепленной разумами тех, кто находился в озере. Они ныряли и плыли, хлопали крыльями, клубы белого пара, эфирные создания, нематериальные, но зловещие и пугающие, глазные стебли извивались, как вялые белые черви. Они выбрались из чрева города, как сверкающие змеи из нор, они проходили друг через друга и, как холодное дыхание, через Хейса и Шарки. Теперь они были безобидны, как блуждающие огоньки.

Хейс отказывался бояться их, созданий, которые уже миллионы лет как мертвы.

Он взял Шарки за руку, она подняла фонарь Катчена, и они пошли прочь от ямы и ее призраков. Город был населен призраками, кишел духами и призрачными разумными существами, которые опасны, только если ты им позволишь, если разрешишь этому мрачному разуму коснуться тебя, питаться твоими страхами и бесценной психической энергией. Но если это произойдет, здесь достаточно ненаправленной потенциальной энергии, чтобы проникнуть в твой разум и выпотрошить весь мир.

Хейс и Шарки не стали поддаваться этим разложившимся разумам. Они отказались это делать.

Но потом пришло нечто другое.

И это был не призрак.

Хейс почувствовал, как оно пролетело над его головой, почувствовал созданный им ветер и зло, исходящее из него токсичным облаком.

Старец. Древний.

Не мертвый и прозрачный, а высокий, полный и упругий. В свете лампы его плоть была маслянисто-серая, а глаза – как сверкающие рубины. Крылья были расправлены, как огромные перепончатые воздушные змеи, ищущие ветер, они хлопали, издавая жуткое жужжание, которое вместе с воем становилось сплошной стеной звука, терзающей нервы. Старец стоял на разбитом столбе, вцепившись ногами-щупальцами. Разветвляющиеся придатки на груди терлись друг о друга, как царапающие ногти.

Да, он был живой, высокий, не меньше восьми футов, гротескный, чуждый и необычайно реальный. Он возвышался над Хейсом. Трубный звук перешел в писклявые визги, похожие на речь. Возможно, это и была речь. В этих звуках было что-то вопросительное, но Хейс мог только стоять, как безмозглый дикарь, и смотреть на своего мессию. До него долетел отвратительный химический запах формалина, зловоние существ, замаринованных и погруженных в лабораторные сосуды.

Хейс почувствовал холодное вторжение в свой разум.

Фонарик и ракетница выпали у него из рук.

Взгляд Старца опустошал… казалось, он на самом базовом уровне разбирает на части. Такие явления, как разум и свободная воля, съеживались в алом солнце этих глаз, темнели и разбивались на части. В этом существе чувствовалось беспрекословное господство. Ни гнева, ни ярости, ни простой ненависти, потому что это побочные продукты человечности и не соответствуют природным ритмам. Старец смотрел на Хейса с равнодушной пассивностью, может, чуть раздраженно или слегка забавляясь, как смотрит хозяин на любимого щенка, который запачкал ковер. Да. Я пришел. Хозяин пришел, малыш. Ты устроил беспорядок, не так ли? Неважно. Я приберу, мой пустоголовый маленький зверек. Может, именно так Старец смотрел на него. Как на что-то глупое, неразумное, к чему нужно относиться терпеливо и научить дисциплине.

Так ощущал в голове это Хейс: хозяин считает, что он, Хейс, и все такие, как он, только загрязняют мир, но теперь этому пришел конец, потому что папочка дома и все будет в порядке. Мы сделаем тебя, малыш, таким, каким ты должен быть. Мы тебя создали, но можем и уничтожить.

Так оно и было.

Таковы были мысли, возникшие в свистящем вакууме мозга Хейса. Этот ужас вел себя как отец, глядящий на ребенка – не с ненавистью, а всего лишь с разочарованием.

Это было теперь в его голове, легко овладевая мыслями, небрежно собирая его воспоминания, эмоции, подсознательные стремления. Мозг Старца был такой господствующий, такой превосходящий, что он делал это почти как нечто само собой разумеющееся. Как и все остальное, разум, психика были для него лишь очередными объектами для препарирования и изучения.

Хейс почувствовал, как в нем что-то зарождается.

Возможно, существо действительно не испытывало к нему неприязни, но и теплых чувств к нему и его расе оно тоже не питало. Оно было чуждое, холодное и высокомерное. А Хейс – теплый, и слабый, и тупой. Но в нем было что-то такое, чего оно не ожидало, что-то живущее в самом его сердце, и он с жаждой убийства в глазах набросился на Старца.

Он удивил старого хозяина.

Старец не мог понять этот невероятный мятеж. Восстание против своих творцов – такое они не программировали в разумах людей. И поэтому Старец был захвачен врасплох. Хейс с криком набросился на него, схватил руками в перчатках торчащие, как палки, придатки и почувствовал, будто коснулся линии высокого напряжения или раскаленной стали. И был мгновенно отброшен, его перчатки расплавились и задымились.

Но и существо отшатнулось от него, может, в удивлении или страхе. Да, как старый док Франкенштейн, отшатнувшийся от ковыляющего чудовища, которое создал. Старец было потрясен поведением Хейса. Белый и раздувшийся, волосатый и наполненный газом гриб, симметрически и анатомически непристойный, отвратительный представитель низшего порядка – вот каким он был. К Хейсу он относился так же, как ученый к большому пауку, с которым играет… но когда паук восстает, то ему нужно преподать урок.

Хейс чувствовал, как ненависть покидает его.

Как и следовало, Старец взял над ним верх.

Круглые ярко-красные глаза неподвижно застыли на концах стеблей. Призматические ресницы на верху головы в форме морской звезды засветились пурпурным и стали того же цвета, что глаза. Старец был раздражен. Волна непреодолимой силы обрушилась на мозг Хейса. Глаза его распахнулись, рот широко раскрылся в крике; Старец сжал его мозг и начал выжимать из него сок.

И тут раздался выстрел.

Поток искр и огня ударил в голову Старца, и тот отскочил, размахивая крыльями, издавая высокие пронзительные звуки, в которых были боль и ужас. Шарки в упор выстрелила из ракетницы.

Этого было достаточно.

Хейс нащупал свою ракетницу.

И в тот момент, как почувствовал, что поток обжигающей энергии устремился в его мозг, нажал на спусковой крючок. Осветительная ракета ударила твари в голову, оранжево-красным огненным шаром охватив глаза и глазные стебли. Старец закричал, взмахнул крыльями и исчез в темноте, воя от боли.

«Да, так собака кусает руку, которая ее кормит, – подумал Хейc. – Вы могли когда-то владеть нами. Могли держать в своих лапах нашу судьбу, но больше нет. Теперь уже нет».

Словно в ответ на агонию существа, снизу раздался такой пронзительный вопль, что у Хейса чуть не лопнули барабанные перепонки.

Снизу ли?

Прислонившись к Шарки, Хейс видел высоко над ямой в бездонной черноте десятки Старцев. Но они выглядели искаженно, как в испорченном телевизоре.

– Они не реальны, Джимми! – крикнула Шарки. – Они совсем не реальны!

Так и было.

То, что они там видели, было чем-то вроде трансляции. Как будто смотришь через окно в далекую комнату или заглядываешь через зазеркалье в ползущее по ту сторону безумие. Изображения были расплывчатыми и приплюснутыми, видения из какого-то бесконечно далекого, неизвестного и безымянного космического тупика, когда-то населенного Старцами, может, их родная система, а может, какой-то антимир где-то посредине. Другое измерение, другая реальность, какое-то ядовитое кладбище за кровоточащим краем Вселенной. Только блестящие прозрачные пузыри отделяли материю этого измерения от того, безбожного.

Но, должно быть, не просто пузыри, потому что выйти из них эти твари не могли. Они парили там, кружили у окна, как мошки, привлеченные светом. Хейс знал, что они видят его, чувствуют его. Точно так же, как знал, что они хотят пройти, им необходимо пройти, но они в ловушке, они не могут открыть дверь.

Там, по другую сторону, их были тысячи, сотни тысяч, может, миллионы. Они заполняли пустое нереальное окно и кладбищенское пространство за ним, разгневанный гудящий рой, пытающийся прорваться, чтобы глотать и пожирать, опустошать головы людей, превратить зеленые холмы в огромный инопланетный улей.

Он чувствовал их даже через бесконечное пространство, через трансгалактическую пропасть безграничного космоса. Чувствовал их прожорливость, потребность насытиться спящей психической энергией человечества. Им нужно было то, что есть у человеческой расы, но барьер не пропускал их, даже их хищный разум не мог преодолеть его… во всяком случае, самостоятельно.

Поэтому они собрались извивающейся прилежной массой, живым кипящим воплощением жужжащего облака, инопланетного вторжения. Миллион писклявых голосов превратился в громовой взрыв звука, похожего на царапанье по металлу, звон разбитого стекла, скрежет вилок.

Если они прорвутся, то за несколько дней высушат коллективный разум человечества. Этого нельзя было допускать. Это было бы неописуемо чудовищно.

И как только Хейс подумал о том, что орава, ждущая по другую сторону, – это самое ужасное, что только может вообразить человеческий разум, вдруг стало гораздо хуже.

Улей начал расступаться, и из его загадочной черноты вырвалось нечто – кипящая атомная гниль, живой ядерный хаос, поток отвратительной плазмы, гигантский, живой и кристаллический. Многомерная хроматическая мерзость заполнила пространство и сознание. Она способна была сжечь плоть дотла и высосать душу. Она устремилась вперед, ее хрустальная анатомия пульсировала цветами и ярким жидким огнем.

От одного это вида в животе Хейса прокатились тошнотворные перистальтические волны.

Если у таких отвратительных злобных существ, как Старцы, мог быть бог, то это и был он. Предельный ужас. Хейсу пришлось отвести взгляд, потому что от одного взгляда на это в голове у него все полыхало. Существо было ядовитым и зловещим, врагом всех живых существ, в душе которых сохранилась хоть капля чистоты. Мозг его – тлеющий реактор, а плоть – не плоть, а огонь, и дым, и тающие кристаллы грязи, ползучая многомерная спираль из радиоактивной плазмы. Кристаллический дьявол, раскаленный кошмар, ползущий во тьме по извилистым коридорам между пространствами, понятными людям, безумный цвет космоса, о котором бредил Линд.

Это был он.

Цвет вне пространства.

Если Старцы прорвутся, этот гибельный рак пройдет с ними, и тогда в опасности будут не только Земля и человеческий разум, потому что эта тварь, этот сознательный космический вирус прогрызет дыру во времени, пространстве и материи, свернет внутренности Вселенной влажными отвратительными клубками и будет кормиться ими.

Хейс наконец очень многое понял.

Он сжал руку Шарки, и вдвоем они побежали прочь от всего этого, потому что глаза человека не предназначены для того, чтобы смотреть на подобное. И когда они побежали, их сознание вышло за пределы досягаемости этого пространственного окна, или зеркала, или бог знает чего, и картина этого ужасного места поблекла, стала статичной, а потом исчезла. Они увидели, что картина погасла, как экран выключенного телевизора, и знали, что этот телевизор работал на энергии их мозга и заставлял их думать о том, что они не могли осознать и правильно оценить.

Но хотя этот межпространственный телевизор отключился, пронзительные пискливые звуки продолжались, буря резких и дисгармоничных звуков, как горячими иглами, пронзала слух. И не было сомнений в причинах этого: Старцы, рой из озера, поднимались из ямы жужжащим облаком, как гигантские тараканы с машущими крыльями, и их диссонирующие громкие голоса резали, как бритвой. Старцы плыли и ныряли, собирались и рассеивались, заполняли город, как миллионы лет назад. Улей. Колония. Как саранча, они пришли, чтобы разрезать, разорвать и сожрать, чтобы завладеть еще двумя разумами.

«Это и есть рой, – подумал Хейс, – воспоминание о котором превратило Катчена в испуганное животное. Звук, вид, запах этих существ, слетающихся, как стая кошмарных птиц».

Но времени на раздумья уже не было.

Они бежали, пытаясь найти выход в свете фонариков и с помощью инстинкта, и это казалось невозможным. Не было времени подумать, куда они идут и что станут делать, когда доберутся. Они бежали мимо циклопических стен, и десятки Старцев сидели на этих стенах, как хищники, ждущие добычу. Каждый раз, когда они приближались, Хейс и Шарки направляли на них лучи фонариков, и они исчезали. Вначале Хейс думал, что это как-то связано с ритмом их полета: они собираются гудящими толпами, потом распадаются на пары. Но дело было не в этом.

Старец, в которого Шарки выстрелила из ракетницы, испугался не жара, а света. Может быть, предки Старцев жили при свете дня, но эта их эволюционировавшая версия была исключительно ночной и была такой миллионы лет. Когда рой в древние дни прилетал собирать образцы, он прилетал по ночам, выползая из дыр в земле из своих городов, вероятно, через ледяной купол. А этот конкретный рой эпохами жил во тьме озера.

Когда Хейс и Шарки вернулись в сам город, Старцы решили, что с них хватит игр, и опустились жужжащей толпой. Хейс взял у Шарки ракетницу, зарядил ее и выпустил вспышку в кишащую массу. Ракета взорвалась ослепительным красным шаром, выбрасывая оранжевые и красные языки пламени. И Старцы немедленно рассеялись.

И Хейс понял, что нужно делать.

Они с Шарки сломя голову бежали по городу, позволяя инстинкту вести себя через эти кубы, цилиндры и трубы, и через двадцать минут пришли к одному из сотовых отверстий. Они были в десяти футах над поверхностью и не в том месте, где вошли. Но достаточно близко. Прыгнули, отдуваясь, в поту, чувствуя резь в легких. Добрались до генератора, и Хейс включил его. Город взорвался ярким светом, и Старцы с жужжанием отступили в тень.

Хейс поднял мойку Гейтса и пристегнул ее.

– Может пригодиться, – сказал он.

– Минутку, – сказала Шарки, схватив его за руку. – Что это?

Лампы, работающие от генератора, освещали фасад города, маленький участок реальности, но внутри него по-прежнему было очень темно. Вернее, должно было бы быть темно. Но где-то в мрачных закоулках этого ужасного места они видели тусклое зеленоватое свечение.

Хейс покачал головой.

– Не знаю.

– Оно движется.

Они видели, что фосфоресцентное свечение приближается, словно из руин выбирается гигантский светлячок.

– Джимми.

Его не нужно было подталкивать. Он схватил Шарки за руку и повел ее, лучи их фонариков прыгали в темноте. Откуда бы ни приходило это свечение, у Хейса было ощущение, что оно предназначено для них, и он нутром чувствовал угрозу. Они двигались быстро, перебирались через груды обломков, обходили сталагмиты, карабкались на камни, направляясь к арке. Огни за ними погасли, и город снова погрузился в темноту… но что-то светящееся продолжало приближаться.

Хейс оглянулся и увидел, что оно выходит из города в кладбищенские реликты за городом. И выглядит как переливающиеся клубы болотного газа.

Когда они вошли под арку, Хейс споткнулся и упал лицом вниз. Если бы этого не произошло, они бы не увидели, что собирался сделать Гейтс, какую тайну он пытался защитить своей смертью. Луч фонарика Хейса осветил темные углы под аркой, куда они не заглядывали.

– Это что такое? – спросила Шарки.

Хейс ответил не сразу. Он увидел тонкие пластиковые трубки, обернутые вокруг камней и вокруг самой арки. Это был шнур, ведущий к электрическим взрывателям; шнур тянулся на семьдесят или восемьдесят футов. Достаточно, чтобы вызвать большой взрыв.

Вот для чего был детонатор в «снежном коте». Хейс догадался: Гейтс хотел навечно запечатать это место.

– Не трогай, – предупредил Хейс Шарки. – В этом шнуре пластиковая взрывчатка С-8.

– Детонатор…

– Понял.

Свет не подпускал рой, но долго это не продлится. Хейс чувствовал, как эти разумы там собираются, получают дополнительную энергию, заряжают свои батареи, чем бы они ни были. И когда они обратят эту энергию против генератора…

Хейс и Шарки начали подниматься по ступеням.

На этот раз Хейс остановил Шарки.

– Слушай, – сказал он. – Слушай…

Где-то за ними, в пустоте грота, они слышали кошмарный воющий звук, дисгармоничный вой, словно хрюканье десятков диких свиней. И этот звук становился все громче.

– Оно ближе, – сказала Шарки.

Они как можно быстрей поднимались по широким каменным ступеням, бежали и карабкались, падали и вставали, пока не нашли нужный проход. Сзади, отражаясь громким эхом, доносился гудящий вой. Теперь он нарастал. Злобный, решительный и направленный.

– Беги в «кота»! – крикнул Хейс Шарки, а в сам помчался к брошенному оборудованию Гейтса.

Они побежали в разные стороны.

Взяв в руки детонатор из «снежного кота» Гейтса, Хейс обернулся. Пропасть была заполнена зеленым свечением. Что бы ни приближалось, оно поднималось по ступеням, его вой становился все более высоким и неземным. Хейс начал подниматься вслед за Шарки и, добравшись до нее, оглянулся. Тварь, преследовавшая их, выбралась из пропасти, и он едва не закричал, увидев ее.

Освещенная собственным зеленым свечением, это была судорожная, извергающаяся масса, черная переливающаяся слизь, набухающая и расширяющаяся, сгущающаяся в соус с розовыми прослойками, волнообразное желе из пузырящейся протоплазмы, фонтанирующее скопление трясущихся пластиковых пузырей… и в каждом пузыре – красный глаз с черным зрачком. На глазах у Хейса по центру массы прошла трещина, и масса разверзлась, словно зияющая рана, и из нее хлынула сочащаяся мякоть. И эта трещина оказалась ртом, который испустил оглушительный вопль, подобный шквальному ветру; и этот вопль превратился в крики тысяч детей, с которых ножами срезают кожу. И в этот момент волна обжигающего жара обрушилась на Хейса, не давая дышать и заставляя опуститься на колени. От острого химического запах формалина и зловония гангренозного гноя желудок подскочил к горлу.

– ДЖИММИ! – закричала Шарки.

Времени не было. Чувствуя, как его обдает влажным жаром от этой твари, выбирающейся из пропасти, как огромный зародыш, Хейс добежал до «снежного кота» и поднялся на гусеницы. Забрался в теплую кабину, схватил детонатор… и нажал на пусковую кнопку.

Вначале был только вой твари, и Хейс подумал, что детонатор не сработал или что они слишком далеко, но потом послышался громкий подземный грохот: внизу началась цепная реакция разрушения. Земля тряслась, холмы дрожали, «кот» качался на гусеницах, и лагерь Гейтса неожиданно исчез в дымящейся пропасти. Они услышали страшный рев агонии и поражения, и тварь втянуло в мерзлые глубины, зеленоватое свечение мелькнуло где-то глубоко внизу и погасло.

И все.

– Поехали, – сказала Шарки.

И Хейс повел машину.

59

Ночь была черная.

Холодная и смертоносная ночь бурь и кричащих ветров.

Ночь откровений и исполнения страшного пророчества. Старые призраки, преследовавшие человечество с самого младенчества, вернулись, как ночные ведьмы из полуночной берлоги, чтобы потребовать то, что принадлежит им по праву.

Этой ночью ветер обрел голос… и он кричал.

Голос полярных могил и бессмертного белого небытия, и, если вы хотите его услышать, прижмитесь ухом к стене из обдуваемого ветром льда, и он расскажет вам, откуда вы пришли и какова ваша конечная цель, кем вы были и кем не были. Да, великое откровение и ужасная правда, которая проберет вас до самого мозга костей.

Нелегко смотреть в хрустальный шар и знать все, что произошло и что еще произойдет, слышать голоса ваших создателей и знать, точно знать, откуда вы пришли. Потому что, когда знаете, трудно посмотреть в зеркало и не закричать, видя, что глядит на вас оттуда, что таится в тумане первобытного кошмара. Знать, что вы и вся ваша раса созданы для определенной цели, что вы скот, которому предстоит быть забитым, что с помощью органической технологии вас опустошат, сделают бессмысленным и непристойным. Что ваше общество и все общества, сама человеческая культура в той или иной степени синтетические. Что даже ваши могучие боги и великие религии – всего лишь искаженные воспоминания и архетипы, основанные на разумных первобытных ужасах вне времени и пространства.

Вы марионетка.

Как и все мужчины и женщины. Существа из плоти и крови, обладающие душой, которые любили, и писали стихи, и сочиняли музыку, и воспитывали детей… вы всего лишь живая оболочка, созданная холодными руками пришельцев для увековечивания спирали, генетический материал, глина для богов и космоса, вещество жизни и искра творения. Сосуд, засеянный могучей страшной силой, и урожай со временем будет собран. Человеческая раса – это ячмень, и рожь, и овес, созревающие под осенним солнцем – великим галактическим глазом, зерно, готовое к встрече с серпом и с самими жнецами, создателями и губителями, с богами, чудовищами и творцами, которые теперь стоят в ожидании. И только они могут привести расу к окончательной, неописуемой судьбе. Потому что только у них ключи – ключи от жизни, от смерти и от самого ада.

Человечество перерождается в нечто нечеловеческое, обретает злобный античеловеческий облик, который древнее самих звезд. Так исполнилось пророчество. Такова была конечная цель кощунственного плана, созданного миллионы лет назад: возрождение и оживление древних ульев.

Медленно, медленно цель близилась к осуществлению…

60

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ» – В ДОРОГЕ

По пути назад Шарки читала полевой дневник Гейтса, пропуская то, что уже знала. Она очень долго ничего не говорила, а Хейс просто вел машину. После того, через что они прошли, он не мог сказать ничего разумного. Он даже не мог набраться сил, чтобы горевать о Катчене. Бедный чертов Катчен!

Наконец, тридцать минут спустя, Шарки сказала:

– У Гейтса здесь интересные теории относительно всего этого. Хочешь послушать?

Он взял ее за руку.

– Я готов.

– Согласно Гейтсу, у Старцев есть свой метод. Они очень избирательно пожинают разумы. Некоторые используют, но большинство будет отбраковано, досуха высосано и ликвидировано. – Она выключила свой фонарик и закрыла дневник Гейтса. – Они долго ждали, Джимми, когда их семя принесет плоды. Согласно Гейтсу, они ищут разумы, подобные их собственному, холодные милитаризованные интеллекты, которыми они могут легко овладеть, мозги, готовые быть разбуженными, которые в определенном смысле уже разбужены и готовы к восприятию. Это будут клетки, с помощью которых они заразят и завоюют всю расу… заражая мозг за мозгом, распространяясь, как чума, и пробуждая императивы, внедренные в наше сознание давным-давно; и все это будет происходить, пока мы не превратимся в улей пчел или ос, в колонию с единым безжалостным нечеловеческим интеллектом, который может быть подчинен их воле, пожат и использован для осуществления их великого плана.

Хейс закурил сигарету.

– И каков этот план?

– Об этом Гейтс говорит немного неопределенно. Но они заразят нас всех, потом отберут тех, кого сочтут мутантами… непокорных, обладающих индивидуальностью. Они не могут допустить, чтобы такие зараженные зародыши отравляли великое целое. Они будут убиты, но даже их психическая энергия будет использована.

– Боже, – сказал Хейс. – Они готовят нас к урожаю. Как фермеры. Мы для них всего лишь посев.

Он вспомнил, что сказал Гейтс, когда они разговаривали. Я считаю что они засеяли жизнью сотни планет в галактике и направляли эволюцию этой жизни и у них есть цель и я думаю это покорение рас которые они развивали…

– Конечно, – сказал он, – великие космические фермеры перелетают от звезды к звезде, отбирают подходящие планеты, чтобы колонизировать их и засеять. Потому что в итоге они будут обладать расами, которые создали, обладать их интеллектом.

Шарки кивнула.

– Гейтс считал, что в каждом поколении есть несколько человек, которых он называл личностями типа А… послушных, методичных, скорее машин, чем людей. Людей, для которых долг и служение высшей цели важнее всего. Важнее таких ничтожных человеческих явлений, как любовь, семья, индивидуальность…

– ЛаХьюн, – сказал Хейс; сердце его упало, как кирпич.

– Да, совершенно верно. Такие разумы могут возникать случайно, но, скорее всего, нет. Меньшинство, созданное Старцами заранее, чтобы использовать как вирус, который заразит нас всех. Конечным результатом будет… ну, ты догадываешься.

– Мир, полный ЛаХьюнов. – Хейс выглядел так, словно его вот-вот вырвет. – Нелюди… холодные, с промытыми мозгами. Рабочие муравьи, трутни.

Шарки кивнула.

– Да, но хуже, гораздо хуже, Джимми. ЛаХьюн в квадрате. ЛаХьюн, высосанный досуха и лишенных самых простых человеческих качеств… автомат с управляемым мозгом, которым руководят пришельцы. – Она помолчала, хлопнув дневником по ноге. – Но для чего? Я не знаю.

Но Хейс подумал, что знает.

Он знал одну или две причины, хотя предполагал, что их много. Они привели в действие план на этой планете, как, вероятно, на сотнях других. Они отправили колонистов, которые будут дрейфовать от звезды к звезде, от планеты к планете, засевая их для будущего урожая, как и предполагал Гейтс. Это займет миллиарды лет, но какое это имеет значение для практически бессмертных существ? И конечный результат – организация сотен аванпостов, сети господства. Используя созданные ими разумы, они будут располагать неограниченной психической энергией. Эта энергия гораздо мощнее таких простых вещей, как атомная энергия, это само электричество и молоко создания.

О, если подумать, то все очень просто.

Они знали, что это сработает, потому что проделывали это миллиарды лет. Они знали, что произойдет. Знали, что человечество размножится и заселит всю Землю. Наша спроектированная нейрофизиология упростит эту задачу, мы сумеем выбраться из темноты, как это сделали они. Они знали, что начнется перенаселение, нас будут миллиарды, и, когда наша численность достигнет критической отметки, мы их снова найдем, а они будут ждать, ждать, чтобы собрать урожай… неограниченную, чистую психическую энергию человеческого мозга. Они пожнут ее. Они превратят нас в единый разрушительный разум. Новый мозг, свежий улей, не древний и измученный, как их, а молодой, нерожденный, неуничтожимый, вечный, и бесконечный, и бессмертный. Они овладеют нашими мыслями и станут энергией, и материей, и средоточием. Они пробьют дыру в темном пространстве между звездами и приведут сюда их расу, легионы, полчища, которые заполнят моря, и покроют землю, и затмят небо, и, делая это, досуха высосут человечество.

Органическая технология. Чистая и немеханическая наука.

Человеческая раса – это инструмент, технология, которая призовет их и уничтожит человечество. Вот из-за чего все это. Эти колонисты распространяются, засевая и манипулируя, создают мощный разум, который можно поглотить и направить на открытие путей между далекими звездами. Когда их план будет завершен, не будет больше миграций длиной в миллионы лет – просто прыжок через червоточины, проложенные психической силой.

Это займет целую вечность, но они терпеливы.

А когда они приведут настоящий рой, вместе с ним придет и обжигающая атомная чума – Цвет Вне Пространства. Этот ужас, таящийся между измерениями, который изгибает пространство и уничтожает материю, ниспровергает время и реальность и сосет кровь самого космоса. Хейс не мог притворяться, что знает, что это такое на самом деле, но если у Старцев есть свой дьявол, то это он и есть.

А они дьяволопоклонники.

Он рассказал об этом Шарки, и она с ним согласилась.

– Ты видела эту штуку между плечами Холма… Гейтс об этом упоминает?

– Мельком. Он считает, что их использовали для контроля разума и, может, как инкубаторы.

– Конечно, это подходит. Даже эти личности типа А остаются людьми, и есть вероятность, что они не будут слушаться, как хорошие собаки. Но когда эти паразиты подключены к их мозгу…

– Свободной воли вообще не существует.

Он потушил сигарету.

– Ты недавно не видела шею ЛаХьюна?

– Нет.

– Уж слишком он старался выпроводить нас из «Харькова». Может, это ничего не означает, но…

Шарки снова попыталась вызвать станцию по радио, но не получилось.

– Не может эта проклятая машина ехать быстрей?

61

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

Она вынырнула из хлесткой черной полярной ночи, как футбольный стадион в самом центре черной ледяной пустоты. Неожиданный оазис света, и механизмов, и цивилизации: дом Тарга и метеорологический купол, электростанция и буровая установка, обсерватория и мастерская, склады и многочисленные покрытые снегом «гипертаты» и «джеймсуэи». Большинство из них были связаны сетью проводов, и дорогами с черными флагами, и охранными огнями, антеннами и ветряными турбинами, поднимающимися в темноту. Служебные постройки и хижины были рассыпаны во всех направлениях, многие – у покрытой снегом взлетно-посадочной полосы, на которую весной будут садиться самолеты. Автономная община, запертая в вечном морозе. Что касается помощи извне, сейчас станция словно находилась посреди марсианской пустыни.

Хейс увидел станцию и облегченно вздохнул, подводя «снежного кота». «Еще здесь, – подумал он, – она еще здесь». Потому что в глубине души он почти ожидал, что станция исчезнет, раздавленная каким-то гигантским кулаком.

Но ощущение эйфории длилось недолго, потому что Хейс заволновался, чувствуя вокруг какую-то мертвенность. Как будто смотрел не на антарктическую исследовательскую станцию, а на какое-то запретное захоронение, ледяное кладбище, которое поднялось из древнего ледяного поля, ворота которого были широко распахнуты. От одного этого зрелища ужас поднимался в нем, как паводковые воды, топя его в собственном сладком страхе. Сейчас он не пытался отделаться от такого ощущения. Чутье подсказывало, что впереди ждет что-то очень плохое, и он не стал сомневаться, а принял это предчувствие.

Он остановил «снежного кота» у дома Тарга и не шевелился, чувствуя станцию и позволяя ей почувствовать его. Никак не мог избавиться от мысли, что сейчас на станции «Харьков» такая же атмосфера, как в руинах города Старцев… токсичная и духовно прогорклая.

– Что-то неладно, – сказала Шарки.

– Да, знаю.

Они вышли из «кота», Хейс нацепил мойку под давлением Гейтса. Шарки держала в руке ракетницу. Хотя они не признавались друг другу в этом, но чувствовали, как страх, агония и паранойя этого места собираются в один истошный первобытный крик, который они слышали только умом.

Но это было реально, ощутимо.

Они слышали это в ветре и чувствовали в душе. Поэтому, входя в дом Тарга, приготовились к худшему. И сразу ощутили зловоние… кровь, и мясо, и испражнения. Смерть. Запах смерти был такой сильный и такой густой, что чуть не лишил их рассудка.

– Нет, – сказала Шарки. – О боже, нет…

Но в «Харькове» не было бога, только холод, и ветер, и белизна, и хищный древний разум, который всегда голоден, у которого не бывает полного брюха.

И здесь, в камбузе, он пировал.

Все сидели за столами, словно на общем собрании. Может, так оно и было. У всех глаза вытекли из глазниц, мозг превратился в тушенку. Бледные лица были выпачканы кровью и жидкостью, превратившись в кричащие маски боли и ужаса. Словно единый дьявольский разум овладел ими и высосал одним глотком. Камбуз превратился в морг, и Хейс видел Рутковского и Корицкого, Содермарка и Хинкса, Кэмпбелла и Паркса с буровой установки, десяток других, ученых и контрактников.

– ЛаХьюна нет, – сказала Шарки.

– Нет, и я не ожидал, что он здесь будет.

– Надо найти его.

Но они не двигались. Стояли, чувствуя вокруг себя смерть. Зловещую и сокрушительную.

– Я чувствую такую… безнадежность, – сказала Шарки. – Это слишком для нас двоих. Слишком.

– Да, но у нас нет выбора.

– Наверное, ты прав.

– ЛаХьюн нарочно отослал нас, Элейн, – сказал Хейс. – Он старался избавиться от нас, когда делал это. Он был заражен уже дни или недели, кто знает?

– Он не думал, что мы вернемся из города живыми. – Она осмотрелась, вглядываясь в ночь, прижимающуюся к окнам и покрывающую их своим морозным дыханием. – Они умерли недавно… он еще может быть здесь.

Хейс на это рассчитывал.

62

Вначале они обыскали дом Тарга. Осмотрели сверху донизу, заглядывали в шкафы и под кровати, в душевые и даже в гардеробную при камбузе. Ничего не упускали. Они чувствовали себя затравленными и остро осознавали это. Дом Тарга всегда был просто домом Тарга, утилитарным, однообразным, функциональным. Даже скучным. Стены серые, как на военном корабле, лабиринт коридоров, уставленных ящиками и бочками, много надписей, призывающих экономить энергию и следить за признаками гипотермии. Теперь… все изменилось. Доски пола в коридоре громко скрипели, лаборатории, спальни и складские помещения кишели тенями. Словно в доме с привидениями, они были во всех углах.

Шарки и Хейс обыскали весь дом и не нашли ничего интересного.

И были почти рады выйти наружу, в ветер и тьму, увидеть над головой северное сияние.

Вначале проверили электростанцию, потом буровую установку. Единственный положительный момент – скважина, ведущая в озеро Вордог, снова замерзла. Хейс в придачу отключил нагрев и разбил окна. Потом открыл резервуар буровой установки и залил скважину. Очень скоро она станет сплошным льдом. Они нашли Гандри, он пустил себе пулю в голову.

– Интересно, как давно, – сказала Шарки.

– Кто знает? Я несколько дней его не видел.

Они вернулись в темноту и в густой снег. Ветер рвал их, когда они, держась за направляющие тросы, шли по дорожкам с черными флажками. Хейс пошел к «джеймсуэю», который использовался как временный морг. Дверь была не заперта, от толчка открылась. Они увидели закрытые брезентом тела Линда, Сент-Ауэрса и Мейнера.

– Где Холм? – спросила Шарки, освещая помещение фонариком.

Брезент был на месте, но Холм исчез.

Хейс стоял, слушая, как ветер воет в поселке. В луче его фонарика плыли ледяные кристаллы.

– Джимми, – сказала Шарки. – Он получил пулю в голову. Он был мертв. Я знаю, что он был мертв.

– Он был не вполне человеком, док. Может, он и был мертв, но это не значит, что было мертво то, что в нем. Может быть…

– Джимми… посмотри.

Шарки прошла мимо него и посветила в глубину «джеймсуэя». То, что она увидела, заставило ее затаить дыхание. Фонарик в ее руке дрожал. Хейс увидел это. ЛаХьюн. Тело его лежало в углу за грудой пиломатериалов, как будто его туда специально затолкали. Они подошли ближе и увидели, что ошиблись.

Это было не тело.

Это была оболочка.

Просто пустая оболочка, как выброшенная литейная форма. Оболочка была обнажена, спина разорвана, как будто то, что там находилось, вырвалось наружу. Между плечами – очертания паука-паразита, такого же, как у Холма. Шарки осмотрела оболочку и продолжала бы это делать с профессиональным любопытством, но Хейс сказал:

– Хватит, док. У нас нет на это времени.

– Я не… не понимаю этого.

– Конечно. ЛаХьюн сейчас как Холм. Один из этих паразитов захватил его, – сказал Хейс. – Он изменил ЛаХьюна. Подчинил его себе. Он где-то здесь. Я это знаю, и, когда найду, я его убью.

63

Заметила это Шарки.

Вблизи склада было полярное убежище, и она заметила в нем свет. Слабый, едва заметный, но она его увидела, а потом увидел и Хейс. Не будь убежище в стороне, они бы не заметили свет. Но там, у взлетно-посадочной полосы, не было охранных огней, поэтому малейший свет служил предупреждающим маяком.

Они пошли туда, держась за направляющие тросы, но тросы кончились, и пришлось пробиваться через сугробы; обувь скользила по льду, ветер швырял в лицо снег. Подойдя, они переглянулись большими, испуганными глазами.

– Приготовь ракетницу, – сказал Хейс, держа в руке ледоруб.

Ветер отмел снег от двери. Хейс стоял перед ней, тяжело дыша от усиливающегося напряжения. Он посмотрел на Шарки и пнул дверь. В лицо ударил горячий, зловонный воздух. Хейс пригнулся, ожидая того, кто выйдет.

Вышел Холм.

Холм, получеловек, побрел к ним. В свете висящей над головой лампы он двигался, качаясь из стороны в сторону, как раненое животное; он свистел, бормотал и походил на гигантское насекомое. Лицо было бледное, череп под ним исказил хищный оскал ненависти. Плоть – плетеная, как мышцы. Нескладная, гротескная фигура, на спине – большой горб. Голова почти лежала на одном покатом плече.

И под его кожей ползали твари.

Он смотрел на Хейса и Шарки блестящими черными глазами без век с узкими пурпурно-красными зрачками. Издал хриплое собачье рычание и бросился вперед, выставив длинные искривленные пальцы, усаженные, как стебель розы, шипами.

Хейс выстрелил из ракетницы и промахнулся.

Когда Хейс поднял ракетницу, Холм прыгнул, и вспышка пролетела мимо него, отскочила от стены, улетела глубже в убежище и взорвалась в фонтане искр и дыма.

Холмс набросился на него, и Хейс отскочил в сторону, уходя от когтей, царапавших лицо. Когти были ужасно острые. Они разрезали парку и жилет под ней. Если бы на Хейсе было меньше одежды, когти вспороли бы его кожу.

Конечно, тут вступила в бой Шарки.

Холм был слишком близко к Хейсу, поэтому она не могла пустить в ход ракетницу. Она изо всех сил взмахнула ледорубом и ударила Холма по лицу. Удар был скользящий, но смертоносный, он разрезал лицо Холма и вырвал левый глаз из глазницы, брызнула кровь, зеленоватая, почти прозрачная.

Холм издал пронзительный вопль, повернулся, как краб, ударился о стол и споткнулся об один из примусов, обогревавших его убежище.

Хейс в одной руке держал ледоруб, в другой – ракетницу.

У Холма не было ни единого шанса, и он это знал.

Зеленая жидкость текла по его лицу, он посмотрел на них с неописуемой ненавистью. Когтистые руки были согнуты для схватки, один из длинноногих паразитов выбрался через пустую глазницу. Губы были оттянуты от желтых зубов, грудь быстро вздымалась и опадала. Они ощущали его горячее, червивое, гнилое дыхание, словно он жевал падаль.

– Для мертвеца справляешься неплохо, – сказал Хейс.

Сморщенный рот Холма открылся в полном ярости крике, он прыгнул. На этот раз Хейс не промахнулся. Ракета попала Холму в грудь и взлетела с ослепительной вспышкой. Холм отшатнулся к стене, вспышка прожигала его. Вторая ракета попала ему в лицо и ослепила. Горя, испуская черный дым, Холм упал на пол и лопнул, из него полилась зеленая, похожая на желе жидкость, дымясь и шипя. Несколько паразитов выбрались наружу. Но немного.

И на то была причина.

Примусы грели помещение, но не ради Холма, а ради двух баков на дальнем столе. Баки были заполнены светлой мутной жидкостью, и в ней плавали паразиты. Десятки и десятки свернулись в клубки или сцепились друг с другом, как спаривающиеся пауки.

– Он выращивал их для нас, – сказал Хейс. – Для всей команды.

– Нет, – возразила Шарки, пятясь от дергающейся, горящей твари на полу. – Они не для команды и не для нас. Команда послужила им – они высосали ее досуха, – а мы вообще не должны были вернуться. Паразиты были для смены весной.

Хейс понял, что это совершенно логично. Людей захватили бы, и они бы не поняли, что случилось. Это было бы легко.

Он столкнул стеклянные баки с паразитами, и они разлетелись по полу. Твари вяло зашевелились. Хейс, прикрывая собой Шарки, отступил к двери и залил убежище керосином. Убежище охватило пламя, оно горело жарко и ярко. Ничто не могло там выжить. Даже Холм.

– Хорошо, – сказал Хейс, глядя на горящее строение. – Идем за ЛаХьюном.

64

Вернувшись на тропу, они прошли в обсерваторию и в метеорологический купол. Пусто. Вход в цех тяжелой техники был завален снегом, они прошли через заднюю дверь и все проверили, каждый темный угол и тамбур. Убедились, что все машины на месте. Проверили кабины «спрайта» и «кота Д-6», четырехколесного грузовика на надувных шинах, который использовался только летом.

– Интересно, он вообще здесь? – сказала Шарки, рассуждая вслух. – Знаю, я выдаю желаемое за действительное, Джимми, но что, если умер и его мозг, и он ушел в ночь, и его замела буря.

– Если это правда, ветер рано или поздно выкопает его, – сказал Хейс, зная, что старая антарктическая пословица верна: ничто на полюсе не остается погребенным вечно.

– Думаешь, это возможно?

– Конечно, док, просто маловероятно. Он чудовище, и у него есть цель. Насколько мы знаем, он следит за нами, все время держится позади или впереди, вне поля зрения. Так мы можем играть в прятки неделями. И рано или поздно нам придется поспать.

Шарки откинула капюшон, сняла шерстяную шапку и убрала со лба прядь рыжих волос.

– Он здесь, Джимми? Ты его чувствуешь?

Хейс стоял, прислонившись к бульдозеру, и курил. Он обдумал ее вопрос, а когда ответил, ответил не умом, а сердцем.

– Да, он здесь. Я чувствую, что этот ублюдок здесь.

Склад горючего. Вот он где. Он прячется на складе горючего.

– Пошли, док. Прогуляемся…

65

Если на станции есть место, где можно спрятать тела, то это топливный склад. По сути, это армированный туннель из листового металла с баками для топлива с обеих сторон. В основном это солярка, на которой работает большинство машин и генераторов, благодаря которой работают бойлеры, горит свет и вообще все на станции функционирует, согревает и кормит людей. «И колеса автобуса все вертятся и вертятся», – думал Хейс. Хотя склад был освещен цепочкой ламп, в нем было полно теней и влажно, пахло маслом и дизельным горючим.

Держа в руках ракетницу, Хейс осторожно шел по металлическому помосту, проходящему вдоль всего склада. Он знал, что использовать здесь ракетницу опасно. Но с оружием в руках он чувствовал себя спокойней. А это важно. Их шаги гулко отдавались от стальных бочек, сердца колотились, зловещее ожидание было почти физически ощутимо. Так легко спрятаться за этими гигантскими бочками, выскочить из-за них и захватить их врасплох. Но они прошли по всей длине, заглянули за каждую бочку, но никого не нашли. Так что пошли назад и вернулись к двери.

Хейс неожиданно остановился.

– Что? – прошептала Шарки; у нее голос был как у оцепеневшей маленькой девочки.

– Что ж, – нарочито громко заговорил Хейс. – Его здесь нет. – Он подтащил Шарки к двери. И прошептал ей на ухо: – Я знаю, где он. Прямо у нас под ногами. Он в трубопроводе, который идет отсюда в цех тяжелой техники.

Шарки не спорила.

Она видела уверенность в его взгляде и знала, что эта уверенность основана не на догадках, а на знании. Скорее всего, Хейс прав. Если он сказал, что ЛаХьюн внизу, значит он там. Прячется, как крысиная змея в кроличьей норе. И кто-то должен выгнать его оттуда.

– Беги к цеху. Рядом с бульдозером люк, он закрыт решеткой в полу. Когда я погоню его отсюда, ЛаХьюн попытается выйти там. И когда он выйдет, подпали его… сожги его чертову задницу.

– Джимми…

Хейс вышел вместе с ней.

– Иди, Элейн. Беги туда. Я не спущусь, пока не увижу, что ты добралась.

Она покачала головой, вздохнула и побежала в ночь, ее «кроличьи сапожки» скрипели на снежном насте. Цех тяжелой техники был примерно в ста футах. Хейс видел, как она остановилась у задней двери, под фонарем, и помахала. Он помахал в ответ.

Как можно тише Хейс на цыпочках вернулся… если можно идти на цыпочках в больших неуклюжих «кроличьих сапогах». Но он шел тихо. Как мог тихо. К тому времени как добрался до решетки, сердце стучало так громко, что закололо в пальцах. Он пригнулся у решетки.

Элейн должна быть уже на месте, пора сделать это грязное дело и покончить с этим.

Тихо поднять тяжелую решетку невозможно, и Хейс не пытался. Поднял ее, и она со звоном ударилась о проход. При этом он делал вид, что разговаривает с кем-то, чтобы ЛаХьюн подумал, что он не один.

Потом спрыгнул в трубопровод.

Он был как туннель для бегства в старом военном фильме, только вырублен во льду и строго квадратный. Если вы эльф или фея, можете стоять в нем выпрямившись, в противном случае вам придется наклоняться. Хейс сунул фонарик в парку и зажег сигнальную ракету. Света давал не больше фонарика, но, если кто-нибудь нападет, можно сунуть в лицо горящий конец.

Хорошо.

Он пошел по трубопроводу.

Над головой и с обеих сторон были трубы для горючего. Ракета шипела, Хейс давился дымом, начали слезиться глаза. Скользящие тени передразнивали его движения. Лед трещал, капала вода, это вспышка нагревала туннель. Она отбрасывала сюрреалистичный красно-желтый свет. Рукой в перчатке Хейс так сильно сжимал ледоруб, что подумал, будто может сломать металлическую рукоять.

Давай, подонок, покажись!

Но ЛаХьюн не показывался, а Хейс уже прошел половину трубопровода. Он начал нервничать. По-настоящему нервничать: ЛаХьюн провел его, заманил сюда, чтобы самому добраться до Шарки. Да… все равно его не покидало щекочущее ощущение, что ЛаХьюн где-то здесь.

И когда он прошел две трети, его осенило.

Он был здесь, идиот. В прошедшем времени. Сейчас он наверху, в цехе и…

Хейс услышал впереди скрежет решетки: кто-то выбрался через люк. Потом раздался глухой щелчок ракетницы. Шарки закричала, и тут же послышался резкий вой, полный звериной ярости и боли. Что-то загрохотало, кто-то закричал. К этому времени Хейс двигался как мог быстро, он был в нескольких секундах от ЛаХьюна… той твари, в которую он превратился. Началась сильная вибрация, полетели куски льда, трубопровод задрожал.

Решетка.

Она была закрыта, но Хейс ударил по ней со всей силы, повернул ее, открыл, и первое, что он увидел, – кровь на заснеженном полу. Она расплескалась повсюду прозрачными завитками, которые при натриевом свете казались пурпурными. Хейс подумал, что кто-то разбрызгивателем распылил красные чернила.

Потом он увидел Шарки. Она лежала распластавшись, лицом вниз. Ракетница лежала в нескольких футах от нее, и Хейс чувствовал запах дыма и пороха от взрыва. Он двинулся к ней, но почуял движение за собой и потом сбоку.

ЛаХьюн.

Он спрыгнул с капота грузовика и приземлялся изящно, словно летел на невидимых крыльях. Ноги согнул, руки, как когти, держал у груди. Подражал Старцам, потому что стал одним из них. Все человеческое из него было выдавлено. Просто губка, насыщенная их сознанием и психической энергией мертвых в доме Тарга.

Он был отвратителен.

Он был аватаром, сосудом для болезнетворных клеток, и пришельцы изуродовали его не только психологически, но и физически. Голова его казалась неестественно большой, не хватало больших участков волос. Лысеющий череп выпирал, пересеченный сетью голубых вен, которые, казалось, пульсировали и извивались, как будто под кожей ползли толстые черви цвета индиго. Лицо у него было искажено и ужасно сморщено, мумифицировано, со впавшими щеками, с серой, как плоть трупа, кожей. Губы оттянуты назад, выступали пятнистые десны, зубы выдавались вперед, как клыки.

Хейс поднял ледоруб, внутри у него все свернулось тугим узлом.

ЛаХьюн стоял, глаза его были красны, как пролитая кровь. Он смотрел на Хейса с почти безумной ненавистью, со слепым, всепоглощающим гневом. Этого было бы достаточно, чтобы Хейс шагнул назад, но все было гораздо хуже: Шарки не промахнулась.

Сигнальной ракетой она попала в ЛаХьюна.

Она стреляла в него в упор, и результат был ужасен, повреждения страшны.

Судя по всему, удар был скользящий, но он сжег половину головы, включая ухо, как будто все это было сделано из воска и просто растаяло в жаре. Плоть вокруг ужасного кратера почернела и все еще тлела, испуская облака маслянистого черного дыма. Внутри разбитого черепа Хейс видел мозг ЛаХьюна, разбухший, мясисто-розовый, вздувающийся, как тесто, толстые отвратительные артерии, как красные прудовые пиявки, сжимающие серое вещество, как пальцами, – и он шевелился.

Содрогался.

Ползал в разрушенном костном храме черепа.

– Не подходи, ЛаХьюн, – сказал Хейс. Он хотел ударить ледорубом, он нуждался в этом.

Управляющий станции одержим… биологически и духовно. Он больше не человек. Он как живой монолит, надгробие из плоти и крови, воздвигнутое в мрачную память об этих ядовитых тварях. Они кишат в нем, как черви в гнилом мясе, и никакой организм не выдержит такое вторжение, не мутировав и не превратившись в ужас.

– Держись подальше, ЛаХьюн, или, клянусь господом, я проломлю твою гребаную башку.

Но сможет ли он это сделать? Сможет ли ударить ледорубом это неуклюжее инопланетное зло? Да, он знал, что сможет. Как может наступить на паука, раздувшегося от крови… И все же мысль о том, что придется разрубить голову и расплескать мозг, для него была почти чересчур.

ЛаХьюн двинулся вперед извращенными прыжками.

Он склонил разбухшую голову набок, из зияющей раны потекла розовая внутричерепная жидкость, обнаженный мозг пульсировал, как матка. Губы были вытянуты в отвратительное рыло, как у миноги. Кожа сморщена, как у восьмидесятилетней женщины. ЛаХьюн издал свистящий звук, который плавно перешел в пронзительный нечеловеческий писк.

Хейс чувствовал, как красные сверкающие глаза впиваются в него, но он уже начал двигаться. И прежде чем одержимый мозг ЛаХьюна поразил его, он ударил ледорубом. Попал менеджеру станции прямо между глаз, лезвие разрубило лицо вдоль. Полилась кровь, но она была зеленоватая и грязная, как у раздавленного кузнечика.

Хейс поднял сопло мойки и облил лицо ЛаХьюна керосином. Обожгло глаза, ЛаХьюн закричал, но еще не был готов умереть. Он издал мучительный визг и упал, и в это мгновение все ветровые стекла машин в цехе разлетелись вдребезги. Страшный ветер ударил в Хейса и свалил его на пол. Дверь отсека задрожала на торсионных пружинах, по ее поверхности пробежали трещины… потом она просто взорвалась, и то, что от нее осталось, улетело в ночь, переворачиваясь под ударами бури.

Но это было больше чем буря.

Больше чем летящий снег и кричащий ветер – дикий воющий циклон гнева, превративший снег в яростный водоворот, в вихрящуюся белую стену. И когда этот вихрь двигался по паковому льду, толкая перед собой ревущего демона, Хейс, прищурившись, увидел исходящее от него жуткое эфирное свечение, мерцающее, словно фонарь, видимый сквозь густой туман. Ветер ворвался в цех, прижал Хейса к бульдозеру и заставил трястись все машины. Ящики с инструментами переворачивались, цепи гидравлических подъемников раскачивались, как кнуты, ведра с запасными частями опрокидывались.

Хейс стоял, прижатый к гусенице бульдозера, и видел пульсирующее свечение, а в нем – какие-то формы. Фигуры. Да, фосфоресцирующие призраки Старцев, но здесь были и человеческие фигуры, и существа, почти похожие на людей… десятки, и десятки, и десятки их, движущихся, плывущих, поднимающихся и опускающихся, как куклы на нитках.

И все это обрушивалось на цех.

Холодный, беспричинный ужас ледяными волнами прокатился по Хейсу, заставив его напрячься. В наступающей буре фигуры приближались, костлявыми пальцами манили, махали и да – звали его. Но не человеческими голосами, а насмешливыми звуками ветра, пробирающими до костей.

Плакали, и стонали, и кричали.

Это было безумием.

Но он знал, что это. Буря живая. Она живая и разумная, созданная немертвыми Старцами и питающаяся людьми, затерянными в антарктических штормах, теми, кто замерз насмерть или с криком, обезумев, убежал в полярную ночь, и больше их никто никогда не видел. Буря собрала их призраки, их сущность, их силу и слабость, их желания и стремления и превратила в дышащий голодный кошмар, который существует только для того, чтобы красть новые жизни, новые разумы, отбирать больше энергии для своего призрачного водоворота.

Несмотря на удар, ЛаХьюн все еще был на ногах.

Он подходил, его глаза были полны искрящегося электричества, кроваво-красных слез и неземной ярости.

Хейс знал, что с ним покончено.

Так умирали мошенники, так голодные инопланетные разумы казнили революционеров. Они уже вторгались в его голову, уничтожали волю, посылали разряды страшной боли по нервным окончаниям.

Но в своем высокомерии они забыли о Шарки.

И не вспоминали о ней, пока она не села с ракетницей в руках. Большая гротескная голова ЛаХьюна повернулась на шее, глаза его сверкали алым, потрескавшиеся губы соединились в резком пронзительном писке, полном невероятной злобы.

Но тут ракетница выстрелила, огненный шар ударил ЛаХьюна в лицо и поджег керосин. Верхнюю часть его тела охватило пламя, и призрачная буря сразу стихла, не оставив ничего, кроме темноты и охранных огней, засыпанных хлопьями снега.

ЛаХьюн закричал и забился в конвульсиях, но не умер.

Он раскрылся, как цветок.

Хейс и Шарки – оба стояли на коленях – видели, как это произошло.

ЛаХьюн издал почти сверхзвуковой крик и раскрылся. Как в первый раз выбрался из оболочки тела, так и сейчас расстался с горящей плотью… только то, что было внутри, даже отдаленно не напоминало человека. Это была нарезная мышечная спираль из розово-серой плоти, похожая на ошейниковую игуану, крупнее человека, отвратительная червеобразная колонна дергающейся протоплазмы, усеянная узелками, как бородавками, и десятками, десятками серебристых мертвых глаз, расширявшихся, как пузыри. В воздухе висели вялые щупальца.

Эта тварь высвободилась от дымящихся половинок оболочки ЛаХьюна, перемещаясь, как большой мясистый червь.

И в тот момент, когда она собралась напасть, Хейс облил ее керосином. Она издала сдавленный, похожий на мяуканье визг… на самом деле этот визг издавали десятки ртов, из которых капала слизь. Тварь прыгнула. Она взвилась в воздух, как ракета, ухватилась щупальцами за потолок в двадцати футах наверху. Поползла по потолку, издавая низкий свист, и, как тараном, разорвала металлические листы.

Хейс слышал, как она ползет наверху.

Потом она спрыгнула на снег перед цехом тяжелой техники и начала уходить в темноту, испуская горячий пар. Примерно в тридцати футах от заднего входа она отрастила ноги, как у сверчка, и двинулась быстрей.

Хейс и Шарки преследовали ее.

И прежде чем она затерялась в лабиринте свалки, они оба выстрелили в нее из ракетницы. Трудно сказать, кто попал, но тварь вспыхнула, издала резкий металлический вопль и забилась на льду, пытаясь уползти.

Хейс облил ее керосином, и она загорелась ярче. Они смотрели, как она превратилась в почерневшую оболочку, но продолжала двигаться, все еще пыталась уползти.

Хейс бегом вернулся в цех, схватил со стены пожарный топор.

Каждую каплю ненависти к хозяевам этой твари, весь накопившийся страх, всю тревогу и все раздражение он вкладывал в удары топора, разрубая тварь, как червя. Она в последний раз дернулась во вспышке энергии, но слабой и вскоре угасшей. Хейс продолжал опускать топор, чувствуя, как эти злобные разумы пытаются пробраться в его собственный. Тварь-ЛаХьюн, разрубленная и обгоревшая, ползла и ползла, выла и извивалась бескостными движениями.

Вернувшись в цех, Хейс забрался в кабину бульдозера и завел его.

Тварь-ЛаХьюн кричала, визжала и истекала кровью. Гусеницы бульдозера раздавили то, что от нее осталось. Хейс соскреб остатки отвалом бульдозера и вытолкнул из свалки.

Он выбрался из кабины, Шарки ждала его. Прижавшись друг к другу, они смотрели, как останки ветром уносит на Полярное плато.

Ветер хлестал их, дыхание вырывалось облаками, а они продолжали прижиматься друг к другу.

– После этого они начнут снова, – сказала Шарки. – Даже если не смогут выкопать руины Гейтса, они снова начнут из озера. Их ничего не остановит.

Хейс кивнул.

– Знаю. Эти твари там, внизу, и, пока они там, они не остановятся, пока не осуществят свой план. Это только вопрос времени.

Но это произойдет не сегодня, и этого достаточно. Прижимаясь друг к другу, они сквозь черную ночь пошли в дом Тарга.