Самые глубокие пещеры… непостижимы для зрячих глаз; ибо чудеса в них необычны и ужасны. Проклята земля, на которой в новых и странных телах живут мертвые мысли, и зол разум, не содержащийся в голове.
СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»
Выходя из биомеда, Хейс думал о том, как уместно сравнение с крысами в лабиринте. Настолько уместно, что ему захотелось бежать из поселка… только бежать было некуда. Он представлял себе людей в «Харькове» как микробов на слайде, и какие-то огромные страшные глаза смотрят на них, оценивают их реакцию. Это было очень тревожно.
И поскольку бежать было некуда, он решил поработать и расчистить снег.
Обычно этим занимались Сайпс и Стоттс, но после того, что случилось с Сент-Ауэрсом, Сайпс был не в состоянии работать, а Стоттс вообще исчез.
И Хейс решил, что займет их место.
Для расчистки дорог они использовали садовый трактор с прикрепленной воздуходувкой и с маленькой кабиной, которая укрывала от ветра. Хейс забрался в подогретый КЧХП, так что температура в минус шестьдесят градусов его не очень беспокоила.
Ночь была темная и ветреная, тьму разгоняли лишь охранные огни самих зданий. Хейс повел трактор медленно, расчищая тропу, ведущую от дома Тарга к буровой установке и электростанции. Вторичные дороги вели в цех тяжелой техники, на свалку, к многочисленным пристройкам и сооружениям, в которых хранилось оборудование; некоторые были экспромтом преобразованы в лаборатории. Хейс подгребал снег к их стенам, чтобы улучшить изоляцию; к этому времени большинство построек уже были погребены под снегом, они практически превратились в сугробы. Прорублены были только проходы к дверям, ну и окна держали расчищенными, а в остальном постройки выглядели как иглу.
Хейс очистил дорогу к метеорологическому куполу – Катчен это оценит – и при этом пытался разобраться с мыслями в голове. То, что говорил Гейтс, было как раз тем, что не хотел слушать Хейс; это было подтверждением того, что его собственные безумные мысли и чувства – не вздор, а факт. Принять это было трудно.
Но, с другой стороны, в этом году все здесь было трудно принять.
Шарки сказала, что Линду не становится лучше. Он больше не представлял опасности, и его не нужно было связывать, но за ним необходимо было присматривать. Она считала, что он в состоянии клинической депрессии. Он не выходил из биомеда. Сидел там и смотрел телепрограммы, передаваемые «Мак-Мердо» через «Американскую антарктическую сеть». Иногда читал журналы. Но почти все время просто сидел на койке, наклонив голову, как щенок, ожидающий прихода хозяина.
«И может быть, именно это он и делает», – думал Хейс.
Может, они все это делают, сами того не сознавая. Ждут. Может, именно это он чувствовал с тех пор, как ступил на мерзлую почву станции «Харьков», – ожидание. Конечно, под всем этим таились ужас, страх, потрепанные нервы, но в основном – ожидание. Как будто каким-то непостижимым образом Хейс знал, что его ждет.
Как подумаешь, звучит как полный вздор, он это понимал, но все равно казалось, что это правильно. И он также знал, что невозможно понять, что происходит в огромном беззвучном вакууме человеческого сознания и его подвала – подсознания. Там существуют такие императивы, воспоминания и сценарии, о которых лучше не знать. И на самом деле…
Боже, а это что такое?
Хейс резко остановил трактор.
Как отравленной стрелой, его пронзил ужас. Хейс тяжело дышал. Он был уверен, что видел что-то у строения № 6, что-то на мгновение освещенное фарами трактора – форму, фигуру, отступающую, исчезающую в темноте.
И это была не человеческая фигура.
Хейс смотрел через чистый пластиковый щит кабины. Сейчас он ничего не видел, а может, и не видел изначально.
Я точно знаю: что-то там было.
Что бы это ни было, теперь оно исчезло.
Хейс сидел минуту-другую, потом снова начал сгребать снег. Бушевала буря, шел снег, густой, как гусиный пух, заметая дрожащие охранные огни на постройках поселка крутящимися хлопьями, похожими на помехи на экране телевизора. Снег валил, летел, присыпал, как песком, кабину трактора. Темнота и ветер превращали снег в большие летящие фигуры, танцующие в ночи.
Хейс снова остановил трактор.
Ветер был какой-то странный. То завывал, то переходил на жужжащий шепот. Хейс знал: если долго к нему прислушиваться, начнешь не только видеть странности, но и слышать… слышать голоса, сладкие, соблазнительные голоса, приносимые ветром. Голоса женщин и любовников, потерянные во времени. Голоса, желающие, чтобы ты убежал в эти мрачные замерзшие равнины, где сможешь затеряться навечно и где, может быть, только может быть, ты не прочь затеряться, и ураганные ветры окутают тебя и будут ворковать, пока твои глаза не покроются льдом. Ветер – это смерть. Здесь он всегда смерть… одинокая, голодная смерть и, может быть, что-то еще, что-то дьявольское и тайное, гораздо старше смерти.
«Прекрати», – предупредил себя Хейс.
Это может доконать тебя: ветер, и снег, и вечная ночь. Так много людей сходили от этого с ума, что врачи еще во времена собачьих упряжек придумали специальный термин – dementia Antarktica. Они говорили, что это болезнь, порождаемая одиночеством и изоляцией. Может, они отчасти были правы, но уродливая и горькая правда заключалась в том, что это также состояние души и ее темная разрушительная поэзия, что кричит в голове: «Я твоя душа, и я прекрасна, я любовный сонет и серебряный дождь, а теперь уничтожь меня… если ты меня любишь, уничтожь меня…»
Хейс решил сконцентрироваться на другом.
Он решил думать о городе. Не о груде доисторических развалин, которую нашел Гейтс, а о большом затонувшем городе, спящем на дне озера Вордог. Заросший водорослями и отвратительной водной растительностью, окутанный временем и безумием, он был там, внизу, как гротескный, поросший мхом скелет.
Когда Хейс впервые посмотрел на этот город, то не понимал, что чувствует. Это слишком шокировало, слишком подавляло. Но теперь он понял: этот город – табу, его следует остерегаться. Хейс – как и все люди, подозревал он, – сохранил рудиментарные воспоминания об этом месте. Оно как ужасный архетип, внедренный в человеческую душу еще во времена младенчества расы, который позже проявится в виде домов с привидениями, заколдованных замков и тому подобного. Первый кошмар, ставший известным человечеству.
Вот опять. Хейс думал о том, о чем не имел права думать. И все же он верил, что Старцы и их жуткий город были давным-давно закреплены в сознании человечества.
«Мы взаимодействовали с этим существами, – думал он, – в далеком прошлом. Наверняка. И вероятно, не по своей воле. Только это может объяснить наш инстинктивный страх перед ними и этим безымянным городом…»
Не сознавая этого, он снова остановил трактор.
Остановил рядом со строением № 6.
Бо́льшая часть работы была выполнена, но в такую бурю можно все начинать сначала. Дороги уже вновь были засыпаны снегом. Хейса бросало то в жар, то в холод, он отчаянно искал причину, по которой остановился, и не находил. Ночь была жива, полна вязких теней и ползучих форм, ветер завывал на разные голоса. Хейс слышал, как его зовут из этой воющей белой смерти. Не нужно торопиться, Джимми. Просто сиди и жди, и тебе все откроется. Ты чего-то ждешь, как ждал с самого первого дня, и это что-то уже близко. Теперь это только вопрос времени.
И тогда это произошло.
Уже когда Хейс был готов обозвать себя чертовым психом, это произошло.
Но прежде, чем увидеть, он услышал – жуткий, высокий, мелодичный писк. Хейс знал, что это голос. И в глубине души воспринимал его как голос власти, как голос хозяина и господина, от которого он не смеет уйти. Он чувствовал, как холод Антарктики словно собирается в его животе, окутывая его и лишая чувств.
А потом он увидел это.
Она появилась из тени, призрачная чуждая форма с распростертыми крыльями, дрожащими щупальцами и ухмыляющимися красными глазами, которые вскрыли его мозг, как консервную банку, и протянули к нему холодные пальцы. У Хейса вырвался крик, будто ударивший его по лицу.
Тварь приблизилась, и Хейс нажал на педаль газа трактора, обвязанные цепями шины сцепились с поверхностью и бросили трактор прямо на эту тварь. Хейс почувствовал, как у него в голове что-то щелкнуло, как ветка дерева; боль была неимоверная. Потом трактор врезался в тварь и разорвал ее на тысячи светящихся частей.
И Хейс остался один.
Ветер был просто ветром, а снег – просто снегом.
Но в сознании у него метались тени. Древние тени, зовущие его по имени.
В биомеде Шарки привязала Линда, он лежал в поту и с высокой температурой, кожа его пузырилась, как горячий жир. На самом деле пузырилась. Хейс пытался убедить себя, что это кровяные или водяные волдыри, но знал, что на самом деле это не так.
– Что с ним? – спросил он.
– Может, ты мне скажешь? – ответила она. – Я не могу объяснить эти повреждения, как не могу объяснить состояние его ума. Я бы предположила, что это что-то психосоматическое, но…
– Да?
– Но до такой степени? Это не в моей компетенции, Джимми.
Она благоразумно закрыла дверь биомеда. Линд лежал, глядя в потолок, открывая и закрывая рот. Он издавал звуки глотания, как задыхающаяся рыба.
Выглядел Линд ужасно. Кожа была белая, как брюхо жабы, и от него исходил очень странный запах… резкий, химический, похожий на скипидар.
– Линд? Ты меня слышишь? Это Хейс…
Линд моргнул, его зрачки расширились. В его взгляде не было узнавания. Он закрыл рот, потом слегка разжал губы. Голос его был пустым и гулким, каким-то неземным… он словно говорил из очень глубокого колодца.
– Хейс… Джимми… о боже, помоги мне, Джимми, не позволяй им…
Он замолчал, снова издал звуки глотания. Хоть и привязанный, Линд размахивал руками, как будто пытался что-то схватить. Хейс был в ужасе, он видел перед собой человека в страшной беде. Взял руку Линда… и чуть не отдернул свою… будто прикоснулся к ограде под напряжением. Хейс чувствовал энергию, электричество, пронизывающее Линда. Оно словно накатывало волнами и от Линда переходило к нему.
Линд глубоко вздохнул, и энергия исчезла. Какое облегчение!
Теперь Хейс чувствовал только прикосновение к телу Линда. Плоть была горячая, влажная и неприятная. Словно держишь зародыш рептилии, только что появившийся из зараженного яйца. Рука Линда была такой… гладкой, теплой, пахнущей ядом и желчью. Хейсу потребовалась вся сила воли, чтобы не отдернуть руку.
– Линд, послушай… старина, так не может продолжаться…
– Я тебя слышу, Джимми, но не вижу. Я не вижу ничего, кроме этого места, ужасного места… О, где я, где я?
Он издавал хриплые, гулкие, нечеловеческие звуки. Хейс не мог избавиться от ощущения, что эти звуки доносятся откуда-то очень издалека, проходят через очень большое расстояние.
Он посмотрел на Шарки, она жевала нижнюю губу.
– Ты в биомеде, Линд.
Рука Линда дрожала в его руке, податливая, как глина, готовая расплавиться от тепла тела.
– Я не вижу тебя, Джимми… боже, я совсем тебя не вижу, – всхлипывал Линд. – я… я не вижу биомед… я вижу… я вижу…
– Что ты видишь? – спросил Хейс, думая, что это может оказаться важным. – Расскажи мне.
Линд лежал, глядя в потолок.
– Я вижу… вижу… – Он забился в конвульсиях, издал мучительный крик. Казалось, в этом крике удивление и ужас. – Море… здесь только море… большое, большое море… парящее, кипящее море… и небо над ним… туманное-туманное. Оно… оно больше не голубое, Джимми… оно зеленое… оно мерцает, светится, оно полно сияющего тумана… Чувствуешь его запах? Плохой воздух… как хлорка… как аммиак… – Линд подавился и закашлялся, извиваясь, как змея, пот катился по его лицу в волдырях. Он глотал воздух. – Не могу… дышать… Джимми… я не могу дышать!
Хейс пытался его успокоить.
– Ты можешь, Линд. На самом деле ты не там, ты здесь, там только твои глаза! Только твои глаза!
Линд немного успокоился, продолжая глотать воздух. Глаза у него были огромные, полные слез и безумия. Дыхание его пахло неестественно, как будто креозотом.
– Расслабься, – говорил ему Хейс. – Расслабься и расскажи, что ты видишь. Я помогу тебе выйти оттуда.
Шарки наблюдала, не одобряя и не осуждая его действия. Только стояла с шприцем наготове.
– Здесь жарко, Джимми… очень жарко… все дымится и затянуто туманом… и большие неровные осколки стекла… из моря поднимаются полосы разбитого стекла и отражают свет… это зеленое, зеленое, зеленое небо… пурпурные облака и розовые облака… и тени… эти тени извиваются, как змеи… смотри, как они это делают… видишь? Ты видишь? Тени… с венами, с венами… живые тени… в зеленом туманном небе…
– Да, – сказал Хейс. – Я их вижу. Но они не могут нам навредить.
– Я тону, Джимми. Не отпускай меня, не дай уйти на дно! Я тону в море, и вода теплая, такая теплая и густая… как желе. Как она может быть такой? Глубина, о, эта мерцающая изумрудная глубина! Море светится само по себе и показывает тебе… эти существа… и… и я не один, Джимми. Здесь еще очень много таких. Ты их видишь? Они плывут со мной… плывут, и скользят, и поднимаются, и опускаются. Да, да! Это существа, такие же, как в том доме… но живые, они все живые, собираются в городе!
Возможно, он говорил о городе на дне озера Вордог, но Хейс в этом серьезно сомневался. Но что бы это ни было за место, там не ступала нога человека. Какая-то страшная чужая планета с ядовитой атмосферой, предположил Хейс. И вот что самое странное: Хейс не видел его – и был этому рад, – но мог чувствовать. Он чувствовал жару этого места, густую, набухшую жару. Пот тек по его лицу, и воздух неожиданно стал душным и плотным. Словно дышишь через перчатку горячим воздухом из печи.
Хейс едва не терял сознание.
Он видел жар, он исходил волнами от Линда, катился, как нагретый воздух от тротуара в августе. Хейс посмотрел на Шарки. Да, ее лицо тоже покрылось каплями пота. Невероятно, но это происходило.
Линд был словно жуткий портал, дверь в эту кипящую инопланетную пустыню. Он находился там, его сознание находилось там. И теперь, помимо жары, появился и запах. Хейс задыхался, кашлял, у него кружилась голова, комната наполнилась невыносимым зловонием пропитанного аммиаком льда. Это напомнило Хейсу день стирки дома, когда он был ребенком: глаза слезились, в носу горело от вони отбеливателя.
Шарки открыла дверь в биомед и включила вентилятор. Воздух немного очистился, по крайней мере опасность потерять сознание больше не грозила.
Все это время Линд продолжал говорить.
– …ты это видишь, Джимми? Ты это видишь? О, это город, гигантский город… плавучий город… смотри, как он качается. Как это возможно? Все эти высокие башни и глубокие ямы, они как соты… как пчелиные соты…
– Ты все еще с ними, Линд? С этими другими?
Линд стучал зубами, качал головой.
– Нет, нет, нет… Это больше не я. Джимми, я… я расправляю крылья, и плыву, и ныряю в эти розовые соты… я знаю, что они думают, и они знают, что думаю я… мы делаем… Да! Таков план. Всегда, всегда был план…
– Какой план? – спросил Хейс. – Расскажи мне о плане, Джимми.
Но Линд только качал головой, в глазах его появился странный свет, как отражение от зеркала.
– Сейчас мы поднимаемся… улей поднимается… через воду и лед в зеленое мерцающее небо… нас тысячи, мы поднимаемся в это небо на жужжащих крыльях… тысячи и тысячи крыльев. Мы – улей, и улей – это мы. Мы рой, древний рой, заполняющий небо.
– Куда вы идете?
– Вверх, все выше, и выше, и выше, в облака, в высоту… дальше, за облака, в черноту и пустоту пространства. Длинное пустое пространство, длинное, длинное…
– Куда вы направляетесь? Ты видишь, куда вы направляетесь?
Дыхание Линда замедлилось, превратилось в легкий шелест. Глаза его остекленели, сонные и пустые. В комнате больше не пахло хлоркой. Неожиданно стало холодно, очень холодно. Температура резко падала, холод пронизывал Хейса. Шарки выключила вентилятор и включила обогреватель, но он едва боролся с ледяным холодом. Хейс видел пар собственного дыхания.
– Здесь ветер, – скрипучим шепотом произнес Линд. – Мы летим по ветру, который несет наш улей, и нам снится общий сон… нам снится долгая черная ночь, которая все тянется и тянется… ничто, пустота… только долгая пустая тьма…
Линд замолчал. Глаза его закрылись; казалось, что он уснул. Он спал очень мирно и проспал десять или пятнадцать минут, и Хейс и Шарки ничего не могли сделать, только ждали. К тому времени как Хейс решил высвободить руку, Линд сжал ее и открыл глаза.
– Мир… голубой мир… пустой голубой мир… вот куда мы пришли… вот где сейчас улей… Океаны, большие океаны… черные обожженные земли… горы, и долины, и желтый туман.
Теперь Хейс знал, где это: ничем другим это быть не могло.
– Здесь есть что-нибудь живое, Линд? Есть жизнь?
Линд качал головой.
– Мертвое… мертвое… ничто. Но улей может засеять это… создать органические молекулы, и белки, и спираль… мы творцы спирали… мы фермеры… мы сеем и пожинаем. Первобытное живое желе… архитектура жизни… мы есть и всегда были фермерами спирали… мозг улья, великое белое пространство, мысли, и сущности, и структура… и… и спираль… увековечивание спирали, уверенность, и план, и завоевание, и жатва… создатели и уничтожители… космические владыки спирали…
– Линд… успокойся…
– …продолжение… код спирали код сосуда плоти существующего для увековечивания спирали возобновления спирали… спираль существования… первобытное белое желе… цвет вне пространства…
Хейс попытался высвободиться, потому что что-то происходило.
Глаза Линда стали черными, бездушными и враждебными, они заполнились чужеродной злобой. Темные и маслянистые, они тем не менее ярко светились. Они отыскали Хейса и остановились на нем. И эти глаза, эти кровоточащие чуждые пустоты, они смотрели не только сквозь него, они заглядывали в самый центр его существа, в его душу, холодно оценивая увиденное, решая, как его раздавить, уничтожить или преобразовать во что-то совершенно иное. Что-то нечеловеческое, что-то бесплодное и пустое, что-то такое, что станет частью улья.
Хейс закричал… чувствуя их, эти древние разумы, словно миллионы ос, летающих в аэродинамической трубе, проникающих в него, уничтожая душу и стирая индивидуальность, делающих его частью чего-то большого, общего, частью роя, сознания роя. Хейс тщетно пытался высвободить руку из хватки Линда, но мышцы его стали резиновыми, а кости – эластичными. Линд походил на какой-то невероятный генератор, искрящий и трещащий поток электрической энергии, бледными вихрями и водоворотами покрывающей его кожу.
Это была кинетическая энергия. Энергия движения и направления.
Стеклянный циферблат часов на стене разбился, словно по нему ударили молотком. Бумаги, карандаши, папки со стола Шарки поднялись в воздух и закружились в диком пульсирующем вихре. С полок падали пузырьки и инструменты. Пол вибрировал, стены бились, как в гигантском сердце. Биомед превратился в центр урагана антигравитации, предметы летали в воздухе, вращались, но не падали. Шарки бросило на стену, потом на пол, невидимая сила прижала ее к двери, ведущей в коридор, плотно захлопнув эту дверь. Воздух заполнился странными звуками и криками. Хейса подняло в воздух, Линд по-прежнему держал его за руку, приковывая к своему миру. По стенам змеились трещины, с потолка срывались плитки и бешено вертелись в водовороте, а потом…
А потом Линд сел.
Ремни, удерживавшие его, лопнули, они хлопали и развевались, как баннеры в торнадо. Лицо Линда исказилось и раздулось, из глаз и носа потекла кровь. Он распрямился, застыл и рухнул на кровать.
Все прекратилось.
Бумаги, ручки, флаконы с лекарствами, книги, карточки, скрепки… все вещи неожиданно попадали на пол, и Хейс вместе с ними. Он сел, ошеломленный и шокированный; в первое мгновение он не знал, где находится и что делает. Шарки поднялась, держась за стену, попыталась заговорить, но издала только несколько хриплых звуков.
Потом она помогла Хейсу встать.
– Ты в порядке, Джимми?
Он тупо кивнул.
– Да… Я даже не знаю, что произошло.
Шарки подошла к Линду. Подняла веко на одном глазу, проверила пульс. Сняла с двери повисший там стетоскоп. Послушала сердце Линда, покачала головой.
– Умер, – сказала она. – Он умер.
Хейс не удивился.
Он взглянул на Линда и подумал, что, если бы сердце Линда не остановилось или мозг не взорвался бы у него в голове, они с Шарки, вероятно, были бы сейчас мертвы. Эта энергия была дикой и разрушительной.
– Элейн, – сказал он. – Надо…
– Давай вначале приберемся тут, – ответила она.
Так они и поступили. Но не успели начать, как по коридору прибежали люди, спрашивая, что за шум и почему биомед пахнет хлоркой и химикатами. Но увидели Линда и больше ни о чем не спрашивали. Вежливо поджали хвосты и убрались подальше, пока была возможность.
Прибравшись, разложив вещи по местам, Хейс и Шарки сели. Она достала бутылку вина, которую приберегала. Вино было дорогое, и они пили его из пластиковых стаканчиков.
– Как мне это записать? – спросила Шарки. – Написать, что Линд был одержим? Что он продемонстрировал телепатию и телекинез? Что что-то неземное овладело его сознанием? Или просто написать, что он умер от необъяснимой деменции?
Хейс вздохнул.
– Он не был ни одержим, ни безумен. По крайней мере, вначале. Он каким-то образом был в контакте с этими проклятыми существами, с мумиями в доме или с живыми в озере. Вероятней, с живыми. – Рука, в которой он держал вино, дрожала. – То, что он нам рассказывал, док, было воспоминаниями. Воспоминаниями о том чуждом мире, откуда явились Старцы…. Воспоминаниями о колонизации. О том, как они оставили свою планету и прилетели к нам.
– Полет в космосе? На это должны были уйти века.
– Время для них ничего не значит. – Хейс пожал плечами. – Они владеют временем. Может, искажают его, искривляют в своих целях. Не знаю.
Шарки только покачала головой.
– Джимми… это просто безумие.
Он знал это. И тем не менее верил. Абсолютно.
– У тебя есть лучшее объяснение? Ты чувствовала жару, запах аммиака… вероятно, они прилетели с одной из внешних планет. Может, не изначально, но это была их отправная точка. Они должны были лететь тысячи лет, спящие и видящие сны, ожидающие прилета сюда, на эту голубую планету.
– Но эти внешние планеты… Уран, Нептун… они холодные, – сказала Шарки. – Даже миллиард лет назад они были ледяными.
– Нет, не обязательно. Я не ученый, док, но много лет общаюсь с ними. Я был знаком с одним астрономом в «Мак-Мердо». Он рассказывал мне о планетах и звездах. Например, на Нептуне и Уране из-за их размера очень большое атмосферное давление, поэтому жидкость на них не может замерзнуть или превратиться в пар, и там есть огромные моря из воды, метана и аммиака.
– Хорошо, – согласилась Шарки. – Но лететь сюда… Ты представляешь себе, сколько времени это бы заняло?
– И опять-таки время имеет значение только для таких существ, как мы с тобой, с короткой продолжительностью жизни, а я думаю, что Старцы почти бессмертны. Наверняка. Нет, док, они прилетели сюда, как пыльца по ветру.
Хейс сказал, что, наверное, понимает, как они действовали. Может быть, перелетали от одной звездной системы к другой, на что могли уйти миллионы лет. Потом, найдя нужную систему, перелетали от планеты к планете, засевая их жизнью.
– Я только предполагаю. Может, они используют четвертое измерение, чтобы попасть туда, куда им нужно. Может, именно так они перелетают от звезды к звезде. Попав в нужное место, они дрейфуют.
Шарки не хотела в это верить, но логика рассуждения на нее подействовала.
– Да, вероятно, так могло быть. Просто невероятно.
– Конечно.
– Ты слышал, что сказал Линд? О спирали и органических молекулах, белках… и о завоевании и жатве… о сохранении спирали?
– Слышал.
– И что?
– Они создали здесь жизнь, они сконструировали нашу ДНК, – сказал Хейс. – Они создали ее. Может, из себя, а может, просто с нуля, кто знает? Это заставит креационистов и сторонников теории эволюции все переосмыслить. Вот тебе и религия!
– Вот тебе вообще все.
– Думаю, мы видели внизу лицо Бога, – сказал Хейс. – Ужасное лицо.
Шарки рассмеялась, но ее горький смех быстро затих.
– Об этом говорил Гейтс. Они могли засеять сотни планет, направлять там эволюцию, а их конечная цель – жатва на заселенных планетах…
Именно эта мысль вызывала у Хейса тревогу.
– Но зачем? Что им нужно?
– Привести в улей, покорить, кто знает? – Шарки сглотнула. – Эти существа в озере все время ждали нас. Хотели собрать урожай. Черт возьми, Джимми, какое терпение у этих чудовищ!
Хейс пытался понять, почему они завладели Линдом. Он был в тот день в строении вместе с Линдом. Мумии подействовали и на него, заставили почувствовать неладное, но его сознанием не овладели. Может, Линд был чувствительней в каком-то отношении? Естественным реципиентом, медиумом, за неимением лучшего слова.
А как же Мейнер и Сент-Ауэрс?
Эти твари высосали их и уничтожили их мозг. На Хейса Старцы физически нападали дважды, один раз в строении и один – в тракторе… почему они не убили и его? Почему у него нашлись силы сопротивляться? Шарки снились кошмары, они снились всем. Почему эти твари их пощадили? Каким будет конец игры?
– Ты готова к поездке, о которой я говорил?
– Во «Врадаз»?
Он кивнул.
– Не думаю, что у нас осталось много времени, Элейн. Если что-нибудь там узнаем, это может нам помочь.
– Хорошо, – сказала она, хотя прозвучало это не очень оптимистично. – Джимми. Линд сказал «цвет вне пространства». Я слышала, как он говорил это раньше, но он был под влиянием успокоительных, и я не придала этому значения… но сейчас не уверена. Что это за цвет вне пространства?
– Не знаю. Может, это сами Старцы, – задумчиво сказал Хейс. – А может, нечто гораздо худшее…
СДВИГ «МЕДУЗА»
Это была тайна, и Гейтс хранил ее в сейфе глубоко в своем сознании в поле золотого света, куда они никогда не смогут проникнуть. Он находился в пещерах, и их разум не был активен. Теперь он знал, что их разум работает циклами, за периодом активности следует период сна. Проснувшись, они рассердятся. Они смогут узнать, что он что-то делал, а вот что именно делал, не узнают, не разобрав его мозг на части и не превратив его в пускающее слюни существо с мертвыми глазами, бесполезное для них.
Они всегда могут послать за тобой шоггота.
Да, могут, но у него было ощущение, что не пошлют, потому что он нужен им для чего-то другого. Гейтс не знал, для чего, но ощущение было настойчивым: это какое-то испытание, проверка его пригодности, проверка их власти над человеческим мозгом. Генеральная репетиция, так сказать, прежде чем начинать.
Дьявольщина!
Они оживают. Гейтс чувствовал их в сознании, перехватывающих его мысли. Они ощутили его защиту, поняли, что у него есть от них секреты, а они не любили животных, у которых были секреты. В проходе впереди Гейтс увидел призрак. У призрака было абсолютно белое, как морской туман, тело, он, расправив крылья, плыл в шести-десяти дюймах над скалистым полом, и вокруг него клубилось что-то вроде кипящего, шипящего пара. Теперь Гейтс видел его глаза. В отличие от всего остального, эти глаза были не белые, а ярко-красные, горящие.
«Прочь от меня!» – крикнул Гейтс.
Глаза призрака потускнели, он начал растворяться. Чтобы материализоваться, этим призракам нужна была энергия человеческого мозга. Гейтс знал: они настолько опасны, насколько им позволишь. Если его не боишься, он нематериален и безобиден, как холодный туман.
Но Гейтс его боялся.
Он никак не мог избавиться от страха, призраки приводили его в ужас. И дело было не в том, что они представляли собой отражения мыслей давно умерших существ; для него и для всех людей они олицетворяли дьявола. Это был архетип зла, внедренный в подсознание человека миллионами лет расовой памяти.
Призрак начал расти.
Он испускал холодное белое сияние, освещавшее проход. Гейтсу больше не нужен был фонарик. У него даже не было в руках фонарика. Он выронил фонарик, опустившись на колени в приступе страха, вызванного призраком. Привидение становилось больше, его туманное тело заполнялось, уплотнялось. На самом деле это были не плоть и кровь, а скорее прозрачная эктоплазма, но с каждым мгновением, питаясь его страхом, призрак становился все более материальным и реальным. Гейтс слышал шелест крыльев, ощущал запах кожистой шкуры, видел, как все более яркими становятся глаза. Призрак издал торжествующий возглас.
– НЕТ! – закричал Гейтс, вставая: призрак приближался со свистом исходящего газа. – Я НЕ ПОЗВОЛЮ ТЕБЕ КОРМИТЬСЯ МНОЙ! Я НЕ СКЛОНЮСЬ ПЕРЕД ТОБОЙ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ НИЧТО… ТЫ… НЕПРИСТОЙНОСТЬ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ? ВСЯ ТВОЯ РАСА – НИЗКИЕ ПОЛЗУЧИЕ ЧУДОВИЩА!
И это подействовало, гнев и наглость ослабили призрак. Глаза его заморгали, тело распалось на клубы дыма, которые изо всех сил пытались соединиться, восстановить целое.
Гейтс подобрал фонарик и пошел по проходу, углубляясь в город. Теперь его вели, и он не мог повернуть назад.
СТАНЦИЯ «ВРАДАЗ» – В ПУТИ
– Объясни мне снова, зачем я это делаю, – сказал Катчен.
– Ради блага человечества, – ответил Хейс. – Какая еще причина тебе нужна?
Может, Катчен нуждался в ободрении, в поддержке, но Хейс ничего из этого не мог предложить. Почему они едут на станцию «Врадаз», заброшенный русский лагерь? Даже он этого точно не знал. Но здесь произошло что-то очень плохое, что-то ужасное, и Хейс чувствовал, что очень важно узнать, что же здесь все-таки случилось. Может, они не найдут ничего, кроме засыпанного снегом лагеря, но Хейс считал, что там должны быть какие-то свидетельства. Если хотя бы часть того, что сказал Николай Колич, правда, то, что происходило на «Врадазе», сейчас повторяется на станции «Харьков».
Хейс очень хорошо помнил слова Колича.
«Врадаз» был летним поселком с командой из десяти человек, они занимались отбором керна и наткнулись на какую-то пещеру или пропасть. Потом… потом там начало твориться что-то странное.
Разве это не звучало знакомо?
– Буря становится сильней, – сказала Шарки.
Хейс провел «снежного кота» через возвышение и двинулся по безжизненной ледяной равнине. Он считал, что они через тридцать-сорок минут доберутся до «Врадаза», если буря их не проглотит живьем. Снег, который швырял на «кота» ветер, заставлял машину дрожать. Было темно, и единственное освещение давали фары «кота».
– Мы ведь не заблудимся? – спросил Катчен.
– Не думаю. Я привязал нить от воздушного змея к машине, а второй конец – к дому Тарга. – Он оглянулся на большое прямоугольное зеркало сзади. – Черт возьми… кажется, нить кончилась.
– Ха-ха, как смешно, – сказал Катчен.
– Расслабься. навигатор знает дорогу; перед выездом я отметил положение «Врадаза». Если заблудимся, радиомаяк на «Харькове» привезет нас обратно.
– В худшем случае, – сказала Шарки, – соберем древесины и разожжем сигнальный костер. Конечно, если найдем дерево.
– Ребята, вы хороши, – сказал Катчен. – Я забронирую вам номер в Вегасе, когда вернемся. – Он ненадолго задумался. – Как думаешь, Хейс, у этих Старцев есть чувство юмора?
– Да, думаю, есть. Только посмотри, сколько приколов они над нами провернули.
«Снежный кот» подпрыгивал и раскачивался, пробираясь через поле застругов, хребтов из снега и льда, похожих на волны, накатывающиеся на берег. Только они не двигались и были тверды, как гранит. Но «снежный кот» отлично с ними справлялся на гусеницах; он проходил там, где не пройдет машина на колесах.
Буря еще больше разбушевалась, и Хейс свернул в ледяную долину. Ветер выл и ревел, заполняя свои легкие морозом и белой смертью и выпуская все это обратно в виде дикого, хлесткого урагана. В кабине «кота» было тепло даже без КЧХП, но снаружи они бы долго не продержались. Хейс двигался по отмеченной черными флагами ледовой дороге, ведущей к Доминиону и сдвигу «Медуза», пока навигатор не подсказал, что пора поворачивать. Опасная работа в постоянной темноте, но Хейс проложил курс по контурной карте, чтобы избежать трещин и провалов. Конечно, лед был неровный, приходилось постоянно объезжать черные каменные выступы, но они доберутся.
Хейс был в этом уверен.
А вот в том, смогут ли вернуться, уверенности у него не было.
Но, как говорится, по одной проблеме за раз.
– Попробуй снова вызвать Гейтса, – сказал он.
Катчен так и сделал, но ответа не получил. Ничего, кроме мертвого воздуха, как будто в мире больше не осталось ни одного живого существа.
– Даже в такую бурю, – сказал Катчен, – он должен нас услышать.
– Может, в «гипертате» никого нет, – сказала Шарки.
– Кто-то всегда должен быть на связи, ты это знаешь.
Конечно, она знала, но надеялась, что он об этом не упомянет.
Хейс продолжал вести машину, посматривая на джипиэс и на местность перед собой. Он гадал, как там Гейтс. Жив ли он вообще. Они согласились дать ему время, но, как и самой Шарки, ему не очень нравилась эта идея.
Местность по обе стороны была мертвенно-белая, с ледяными навесами, торчащими, как горные пики. В свете фар они казались памятниками и надгробиями.
По мере приближения к хребту Доминион поверхность становилась холмистой, полной неожиданных ущелий и навалов льда, выступов и обветренных скал, поднимающихся, как церковные шпили. Суровая, опасная местность. Хребет Доминион тянется вдоль края Восточно-Антарктического ледяного щита, в месте соединения массивных ледников Бирдмора и Милла. Хейс знал, что, будь сейчас день, он мог бы увидеть вдалеке конусы Трансантарктических гор.
«Снежный кот» бодро продвигался вперед, пробираясь через ледяные выступы. Ветер дул, снег продолжал идти, временами угрожая засыпать их.
– Эй! Вы это видели? – сказал Катчен, едва не подавившись.
Шарки напряглась рядом с ним, а Хейс попытался сглотнуть.
– Что?
– Я… я видел какую-то фигуру… Кажется, видел, – сказал Катчен. – Справа. Она прошла мимо нас, потом я потерял ее из виду.
– Может, какие-то скалы, – заметила Шарки.
– Нет, она удалялась от нас. – Катчен немного помолчал, потом добавил: – Думаю, я видел глаза.
– Глаза? – переспросил Хейс. – Сколько?
Шарки почти вызывающе скрестила руки.
– Перестаньте! Вы оба!
– Просто фигура, – сказал Катчен. – Вот и все.
Хейс хотел сказать ему, что он спятил, что здесь нет ничего движущегося, но у него пересохло во рту. Было такое впечатление, будто что-то плетет ледяную паутину в основании позвоночника и холодок медленно поднимается по спине.
– Наверно, вообще ничего не было, – сказал Катчен, словно пытался убедить себя.
Прошло десять минут, потом двадцать. Хейс надеялся, что они ничего не увидят. Он проверил джипиэс.
– Хорошо, мы должны быть прямо во «Врадазе»… в окрестностях лагеря.
Но сейчас в Антарктике была зима, вечная ночь покрывала все черным сатином. Хейс включил пониженную передачу, включил прожекторы. Лучи прорезали ледяную равнину, но видно было только на двадцать-тридцать футов, потом буря отбрасывала свет назад. По виду и по звукам снаружи – словно песчаная буря.
Хейс повел «кота» широким кругом, оставаясь в пределах поля джипиэс. Катчен светил по сторонам прожектором. Снег пошел чуть реже, и они видели прямо перед собой большой ледяной барьер не менее семидесяти или восьмидесяти футов высотой.
– Вон там, – сказал Катчен. – Вон там что-то есть.
Он оказался прав: прямо перед барьером в снегу виднелось несколько неправильных прямоугольников. Хейс видел то, что могло быть крышей, антенной, ржавой металлической стеной, с которой ветром снесло снег. Ледники толкали барьер с гор – по несколько футов в год. Рано или поздно он раздавит лагерь «Врадаз».
Хейс, продвигаясь сквозь ночь, подвел «кота» ближе. Волны снега, как буруны в море, расстилались на поверхности того, что когда-то могло быть лагерем у подножия ледяного барьера.
– Еще несколько недель, и лагерь был бы полностью погребен, – сказал Катчен. – Думаю, нам следовало подождать этого.
Хейс остановил «кота», оставив двигатель включенным. Неожиданно воцарилась жуткая тишина, возникло зловещее ощущение заброшенности и безжизненности, которое свойственно всем покинутым лагерям. Ветер выл, а ледяной барьер трещал и щелкал.
Они сидели в кабине, ожидая, думая.
Хейс не мог сказать, что чувствуют остальные, но вид погребенного в снегу и льду «Врадаза» вызывал у него неприятное чувство в животе. Его конечности напряглись, связки натянулись, а пульс участился. Он невольно протянул руку к Шарки, а она к нему и взяла за руки его и Катчена. Они сидели в ветреной темноте, слушали, как снег ударяется о ветровое стекло и скребет бока машины. Все молчали. Сидели неподвижно, едва дыша.
«Мы как дети на пороге дома с привидениями в октябрьскую ночь, – думал Хейс. – Слушаем, как шуршат листья и скрипят ставни. И думаем, хватит ли у нас храбрости войти».
– С меня довольно, – сказал Катчен. – Либо мы это делаем, либо поворачиваем назад. В рекламной брошюре говорилось, что здесь есть бассейн. Но я не вижу никакого бассейна.
Хейс улыбнулся, отпустил руку Шарки в перчатке.
– Ну, мы не можем просто трусливо сидеть.
Он открыл дверцу. Ворвался холодный воздух.
Снаружи громоздился снег, и ветер выкрикивал их имена.
СДВИГ «МЕДУЗА»
Гейтс пришел в себя: он полз по длинным проходам мертвого города, но не помнил их. Последнее, что он помнил, – призрак, этот проклятый призрак и… и потом принуждение спуститься сюда, хотя он знал, что ему нужно вернуться в «гипертат»… нет, в «снежного кота». В «снежном коте» было то, что ему необходимо. Оно лежало на сиденье. Это..
Нет, нет, нет, нет, чертов идиот! Они пытаются вытянуть это из тебя! Не позволяй им! Не упрощай им задачу!
Он остановился, весь в поту, дрожа; его вырвало. Кружилась голова, и Гейтс был дезориентирован из-за того, что они копошились у него в голове. Он знал: единственный плюс – они ужасно старые, ужасно измученные, для них человеческий мозг – что-то вроде страны чудес. Карнавал ярких огней и танцующих клоунов, жонглеров и пожирателей огня, уродцев и глотателей шпаг. Эмоции и желания, инстинкты и воспоминания человека для них как наркотик, и они не могут насытиться, им нужно еще и еще, они, как наркоманы, получают кайф, кормятся, сосут и теряют себя в этом процессе. Они настолько очарованы бессмысленными обрывками и обломками эмоций, что отвлекаются, жиреют и становятся ленивыми из-за своей прожорливости.
Это дает тебе время, это все дает тебе время.
Они не очень хорошо управлялись с сильными эмоциями, такими как ненависть, и любовь, и гнев. Эти эмоции ослабляли их, а когда такое происходило, им становилось любопытно, и они хотели понять причину. И поэтому, уходя из города, Гейтс начал заполнять свое сознание самыми сильными переживаниями: от девушки, которая бросила его в десятом классе, до смерти любимой гончей, когда он учился в аспирантуре, от развода родителей до смерти матери.
И это действовало.
О, он их чувствовал, они окружали его, но в неопытных руках человеческий мозг – как лавка древностей, погреб, уставленный ящиками, чердак, набитый выброшенным мусором повседневной жизни. Там легко заблудиться, потому что каждый период страсти, любви, сердечных мук связан с десятками и сотнями других, а они, как расчетливые и дотошные существа, попытаются пройти по каждой такой линии.
Но времени у Гейтса было мало, и он это знал.
Город, хотя и давно мертвый, с его точки зрения, был недостаточно мертв. Гейтс чувствовал, как пробуждаются его жуткие механизмы. Это было едва уловимое ощущение, но он чувствовал движение – как после долгого-долгого сна начинают дышать легкие города. Он знал: источник энергии для города – не только его мозг, но тысячи мозгов тех, кто умер здесь, остаточная психическая энергия их боли, пропитавшая это место, как кровь пропитывает хлопчатобумажную ткань.
Он ощутил неожиданную сильную боль в голове, словно сотни рыболовных крючков впились в мозг. О да, Старцы копали все глубже и глубже, одержимые детскими травмами и страхами, смутными инфантильными мечтами, неясными картинами города, которые стали неотъемлемыми чертами психики человека.
Скоро ты увидишь призраков. Может, Старцев, может, тех, кого они приводили сюда, твоих предков из древности. И может быть, только может быть, призраков твоих собственных воспоминаний.
Но призраки Гейтса не тревожили.
Тревожила необходимость выбраться из города раньше, чем они узнают то, что он хочет скрыть. Туннель, в котором он находился, прямоугольной формы, начал вибрировать. Температура падала: немертвые разумы Старцев начали отбирать энергию у самого воздуха, обращая температуру в энергию, чтобы иметь возможность проявиться. Звуки продолжались: треск и стуки, писк и царапанье.
– Это самый старый в мире дом с привидениями, и ты пробираешься по нему.
Гейтс пополз быстрей, встал, слепо спотыкаясь от животного страха, он хотел лишь убежать, убежать, убежать…
Он нашел выход, выбрался и упал с высоты в пятнадцать футов на обломки у основания города. Попытался бежать, но ноги стали как резиновые, и он снова пополз, все более громкий белый шум заполнял голову, и он больше не мог думать, не мог ничего делать, только издавать всхлипывающие звуки, нечленораздельные и безумные…
СТАНЦИЯ «ВРАДАЗ»
Попасть внутрь оказалось нелегко.
Лагерь был небольшой, и здания – те, что не были раздавлены ледяным барьером, – полностью занесло снегом. Хейсу и его спутникам пришлось пробиваться сквозь снег, который временами доходил им до бедер, и докапываться до льда в пяти футах ниже. Они прихватили фонари, ледорубы и лопаты, и все это пришлось пустить в ход. Выбрали приземистое центральное сооружение, которое как будто было соединено с другими, и принялись за работу. Сам вид этого места вызывал непонятный ужас, но после напряженной работы лопатами и пробивания пути ужас рассеялся.
Это был мертвый лагерь.
Тут нечего было бояться, и понять это помогла усталость. Нервы у них по-прежнему были на пределе, но Хейс считал, что это вполне естественно. За долгую зимнюю ночь стала очевидней смертоносность Антарктики. При скрежещущем ветре и летящем снеге, при постоянной температуре ниже пятидесяти градусов воображение поневоле разыгрывается. Этого следовало ожидать.
Когда нашли дверь, она оказалась покрыта голубым льдом, изогнувшим дверную раму, и у Хейса появилось безумное желание пробить эту дверь «снежным котом», но он не хотел уничтожать то, что находится внутри. То, что могло сохраниться. Они по очереди при свете фонарей рубили лед, снег хлестал и образовывал вокруг движущиеся тени.
Но вот дверь освободилась. Один хороший пинок, и она упала.
– Ты первый, – сказал Катчен. – Я интеллектуал, а ты тупой смельчак.
– Черт, – сказал Хейс, проходя внутрь и включая свой фонарь. У него внутри все напряглось. Пахло древностью, пылью и разрушением.
Как большинство сооружений в Антарктике, это было из дерева и гофрированного железа. Бетон не выдерживает абразивный ветер и резкие перепады температуры, он расслаивается и трескается.
Посветив вокруг, Хейс увидел повсюду обломки, как будто внутри пронесся циклон. Доски пола были проломлены, крыша провисла, в стенах зияли дыры. В углах намело снег. Хейс решил, что сооружение удерживали только мороз и снег. Стены змеились трещинами.
– Смотрите, – сказала Шарки. – Вы только посмотрите на это.
– Боже, – сказал Катчен.
Почти на всех доступных поверхностях были выгравированы грубые кресты. Шестигранные символы, отгоняющие зло. В воздухе практически ощущалось безумие, овладевшее этим местом: ученые теряли разум, когда их наука не могла объяснить то, что казалось каким-то зловещим наваждением. В отчаянии они обратились к древнейшим способам борьбы с этим злом.
Но эти способы им не помогли.
Хейс, Шарки и Катчен стояли, может, минут пять, вдыхая воспоминания о зле и безумии, которые сочились из этих покосившихся, покрытых льдом стен.
– Похоже, здесь взорвалась бомба, – сказал наконец Катчен.
Хейс выдохнул облако белого пара.
– Может, так и было.
Они находились в каком-то закутке, который мама Хейса в Канзасе называла «грязной комнатой». Место, куда вы складываете обувь, и пальто, и рабочую одежду, когда приходите с поля. Через еще одну дверь прошли в другую комнату, побольше. Здесь были старые бочки для топлива и печь в углу. Все остальное было в беспорядке: раскладные стулья перевернуты, видеоаппаратура разбита, в снегу листы бумаги. Нечто похожее на письменный стол превратилось в труху. Светильник над головой болтался на проводах. Со ступенек красной пожарной лестницы у стены свисали сосульки.
Шарки в свете своего фонарика разглядывала листы бумаги.
– Что-нибудь поняла? – спросил у нее Хейс.
Она отбросила листы.
– Забыла кириллицу.
Они прошли в еще одну комнату с обрушенным потолком, с которого до пола свисали сталактиты. Стены были обуглены и покорежены. Вокруг было много электрического оборудования, в основном разбитого и покрытого льдом.
– Похоже, здесь был пожар, – сказал Катчен. – Интересно, случайный ли.
Они пошли дальше, по короткому коридору мимо тесных спальных помещений, потом в комнату, которая, очевидно, когда-то была лабораторией. Здесь по-прежнему лежало оборудование: микроскопы, стеллажи с пробирками, древний компьютер и картотечный шкаф, ящики которого так и остались открытыми. Хейс нашел сверла и электрическую пилу, которой, видимо, распиливали керны. Чуть дальше располагалась небольшая пристройка с дверью как у холодильника. Внутри были образцы кернов с ярлычками с указанием даты.
Шарки поскользнулась на льду и едва не плюхнулась на задницу.
– Взгляните на это, – сказала она, показывая на комнату сразу за лабораторией. В стенах зияли почерневшие дыры, в которых виднелись снег, лед и обломки. Эту часть поселка уже накрыл ледяной барьер. Но в стенах были и другие отверстия, маленькие и круглые.
– Пулевые отверстия, – сказал Хейс. – А эти крупней…
– Гранаты, – подсказал Катчен, направляя на них свет.
Шарки, стоя на четвереньках, рассматривала пятна на папках, вмерзших в лед на полу.
– Это… возможно, кровь. Похоже на кровь. Конечно, может быть и томатный сок или еще что-нибудь.
Хейс почувствовал, как внутри что-то оборвалось.
Да, а еще центр Вселенной может быть заполнен кремом, но я так не думаю. Твое первое предположение правильное, док. Это не томатный сок, а человеческая кровь.
– Тут, должно быть, была разборка, – сказал Катчен. – Или бойня.
Хейс думал о том, насколько правдивы слова Колича. Здесь был не просто беспорядок, в воздухе почти физически ощущались боль и страдания. И эти отверстия… никакого сомнения. Здесь стреляли из автоматов.
Что сказал Колич?
Спасательный отряд отправился туда и привез трех человек. Сказали, что остальные мертвы.
Или были убиты.
Хейс представил себе этот спасательный отряд – скорее отряд наемных убийц, – убивающий всех. Троих пощадили для допросов и изучения. Что бы ни произошло, это было жестоко и быстро. Тогда поселок принадлежал Советам. А Советы знали, как справляться с мелкими проблемами вроде привидений и инопланетных разумов, пытающихся овладеть сознанием людей.
– Итак, о чем же это нам говорит? – спросила Шарки.
Катчен покачал головой.
– Ни о чем, что мы хотели бы знать.
В дальней стене были двойные двери, покрытые толстым слоем льда. Это растаявшая летом вода барьера замерзла здесь зимой. На дверь были нагромождены столы, картотечные шкафы. Пришлось ледорубами разбивать эту баррикаду.
– Как вы думаете, зачем это? – спросил Катчен.
Шарки начала сбивать лед с двери.
– Одно из двух: они пытались удержать что-то внутри или не впустить снаружи.
Катчен остановился, положив ледоруб на плечо.
– Я думал о том же, и, знаете, некоторые двери, по-моему, лучше не открывать.
– Испугался? – спросил его Хейс. Он знал, что это так.
Катчен захихикал.
– Я такого слова не знаю. Тем не менее думаю, что зря выполз из-под своего электрического одеяла. Может, мне лучше вернуться в лагерь и подождать, пока вернетесь вы, бесстрашные.
– Руби, – сказала ему Шарки.
На самом деле это им ничего не дало. Лед сковал дверь наглухо. Хейс пошел к «коту» и вернулся с пропановой горелкой. Он проводил пламенем по низу двери, пока лед не растаял. Потом стал бить по петлям и месту, где встречались створки двери.
– Готово, – сказал он.
Катчен посмотрел на них и шагнул вперед.
СДВИГ «МЕДУЗА»
Охваченный теплым желтым страхом, Гейтс снова и снова пытался встать, чтобы побежать, но ему не позволяли. Немертвые разумы окружали его, а живые исследовали лабиринты его мозга. Каждый раз, встречаясь с преградой в его воспоминаниях, они вгрызались, как сверла, и боль при этом была невыносимой и лишающей возможности сопротивляться.
Он должен уйти.
Даже если это означает ползти на четвереньках в темноте, как крот, он должен выбраться из этого места, пока не поздно.
Если они выяснят, если узнают, что там, в «снежном коте», тогда…
ЙАААААХХХХ!
Гейтс кричал, пока они пробирались все глубже, преодолевали одну преграду за другой, искали то, что хотели узнать, совались туда и сюда, и он не мог удержать их, не пустить туда, куда они хотели попасть.
Он смог встать и пошел, спотыкаясь. Прошел футов пятнадцать, когда в него ударила волна горячего воздуха и отбросила назад. Она била Гейтса снова и снова, пока он не онемел, задыхаясь.
Призраки были повсюду, они двигались вокруг в каком-то странном волшебном шоу, показывая искаженные изображения, иногда это были мужчины и женщины, иногда – твари, которые когда-нибудь станут мужчинами и женщинами. Они вращались вокруг все быстрей и быстрей, толпились в сознании Гейтса, низводя его интеллект и самоконтроль почти до детского уровня. Но он все равно не выдавал свою тайну.
Белая волна боли взорвалась в его черепе, и он закричал, руки, как бледные пауки, поднялись к голове. Старцы все глубже проникали в его сознание, бурили мозг, превращая его серое вещество в мягкую скользкую кашицу. Глаза выпятились желтоватой массой, кровь и мозг вытекали из ушей.
Гейтс упал лицом вниз. Он дрожал, умирая.
Но он не умер.
Он вернулся. Это возвращение было как яркая вспышка света, Гейтс проносился сквозь бесчисленные низшие формы жизни, от гоминидов до древесных млекопитающих, от рептилий до архозавров и рыб…
Он увидел место, которое почему-то помнил: туманный первобытный пейзаж. Сине-зеленые лишайники цепляются к черным скалам. Желтый туман плывет над пляжем из бледно-розового песка. И перед тем, как его интеллект и сознание померкли, он понял, что видит Землю археозойского периода.
Гейтс лежал на песке, его разум переместился в тело самого раннего предка, в полоску первобытного желе. Роберт Гейтс как таковой больше не существовал. Старцы отбросили его к самым истокам, и это казалось им формулировкой самой сути человечества: то, что создано, может быть уничтожено.
Гейтс – то, во что он превратился, – ждал на берегу, чувствуя угрозу. Издали в тумане показались два бочкообразных существа с расправленными кожистыми крыльями. Это были те самые звездоголовые монстры, которых в последующие бесчисленные века люди научатся ненавидеть и бояться.
Они смотрели на него красными круглыми глазами.
Он их страшно боялся.
Они хотели с ним что-то сотворить.
Руководствуясь инстинктом, он отрастил дряблые эластичные ложноножки и пополз назад, в докембрийское море. Там, в мелководье, безопасность. Он не желал большего и был удовлетворен своей простотой…
ПОСЕЛОК «ВРАДАЗ»
Катчен прошел в большое помещение, в котором хранилось разнообразное оборудование, в основном портативные ледобуры, кернеры, пневматические инструменты. Дальняя стена рухнула, и у ее основания на фут намело снега.
– Выглядит безобидно, – сказал Катчен. – Вы заходите или…
Раздался громкий треск. Катчен крикнул и исчез. Они услышали, как он где-то внизу приземлился с проклятиями.
Хейс и Шарки осторожно прошли вперед. Они посветили вниз и увидели, что Катчен сидит на снежном сугробе на дне ямы, за ним – стена голубого льда.
– Ты в порядке? – спросила Шарки.
– Все отлично. А почему ты спрашиваешь?
Хейс пошел за лестницей, которую они видели, когда зашли. Шарки осталась, она светила вниз фонарем.
– Кажется, большая яма. Должно быть, их морозильная камера, – сказала она. – Наверное, ты провалился в люк.
– Ты правда так считаешь?
Катчен достал из снега свой фонарик, встал, поскользнулся и снова уронил. Выбранился и стал рыться в снегу.
– Какого дьявола? – сказал он, стоя на коленях и копаясь в снегу. Он что-то откопал и теперь руками в перчатках сметал с него снег.
– Что это? – спросила сверху Шарки.
– Не уверен, – ответил Катчен, голос его эхом отдавался внизу. – Похоже на… тьфу, гадость! – Тяжело дыша, он отшатнулся от своей находки. – Где эта чертова лестница? Скажи своему бойфренду, чтобы поторопился.
– Что это? – спросила Шарки.
Катчен посветил фонариком.
Даже со своего места Шарки прекрасно разглядела эту штуку. Она была выточена изо льда, но не оставалось никаких сомнений: это была посмертная маска человека. Лицо, содранное почти до самого черепа и смертельно бледное.
Катчен был очень взволнован.
– Надеюсь, это остатки вечеринки по случаю Хеллоуина… только вечеринка не удалась.
Он отошел от безглазого, улыбающегося лица, сделал два шага и закричал. Его нога провалилась по колено. Фонарик снова отлетел, на этот раз футов на десять, и упал сразу под люком. И закружился, освещая ледяные стены. Катчен на четвереньках уползал от того, что нашел. Снова провалился на фут. Но наконец выбрался.
Вернулся Хейс с лестницей, ударяя ее о стены; наконец ему удалось подвесить лестницу. Он посмотрел на Шарки.
– Что? Что на этот раз?
– Неважно, – сказал Катчен, голос его прозвучал странно. – Спускайте проклятую лестницу.
Хейс опустил лестницу в яму и едва успел ее сбалансировать, как Катчен начал карабкаться, словно обезьяна по лиане. Один раз у него соскользнула нога, он ударился подбородком, но темпа не сбавил. Поднявшись, лег на снег; выглядел он так, будто в громоздком КЧХП его накачали воздухом.
– Я нашел, где они хранили украшения к Хэллоуину, – отдуваясь, сказал он Хейсу.
Шарки спустилась по лестнице, Хейс за ней; они взяли с собой фонарики и оставили Катчену лампу.
Они оказались в помещении примерно в тридцать футов в ширину и сорок – в длину. Пол из твердо утоптанного снега, ледяные стены.
Хейс посветил вокруг.
Вдоль стен стояли ящики с продовольствием и бочки с бензином. Одна бочка была опрокинута и пробита, как топором. Слева в небольшой каморке стоял маленький генератор на бензине, теперь безнадежно сломанный, покрытый замерзшей талой водой. С потолка свисали огромные сталактиты, и Хейсу приходилось нагибаться, чтобы пройти под ними. Некоторые доходили до пола.
Шарки стояла на коленях, стряхивая снег с того, что нашел Катчен.
Хейс помог ей.
Это заняло некоторое время, но вскоре они поняли, что обнаружили круглую яму, полную трупов. Выглядело как зимняя сцена из Треблинки: черепа с зияющими челюстями и пустыми глазницами, выступающие берцовые и локтевые кости, бочонки грудных клеток. Хейс насчитал примерно двадцать тел, груда конечностей, черепов, позвоночников – все заковано льдом. Некоторые тела были в обрывках одежды, другие отправились к создателю нагими. Не скелеты, но очень близко к этому. Все почернели, обмотанные сухожилиями и лоскутным одеялом мышц.
И все были застрелены.
В черепах виднелись пулевые отверстия. В грудинах и ключицах тоже. Кости рук и ног были переломаны, челюсти отстрелены, крылья таза раздроблены. Это была не тщательная зачистка, нет, на эти тела обрушился ураганный залп из пистолетов и автоматов. Тела приняли невероятное количество пуль с близкого расстояния.
Хейс стоял, затаив дыхание, смотрел на полную костей яму и почти физически ощущал жестокость и безумие, вызвавшие это зверство. Он отступил на шаг; ему трудно было отнестись к этому клинически, как Шарки. Ему казалось, что эти трупы пытаются выбраться изо льда.
Нырнув под потолком из сосулек, он увидел еще одну фигуру. Почему-то она привлекла его внимание. В воздухе висели пылинки и кристаллы льда. Дыхание большими облаками вырывалось изо рта. Посмотрев вниз, он увидел фигуру длиной в шесть-семь футов, обгоревшую почти дотла.
Конечно, Хейс сразу понял, что это. Узнал очертания, и в животе у него словно затрепетали крылья. Еще одна такая тварь. Вероятно, вырубленная изо льда, а потом брошенная в костер, когда люди поняли, что они нашли. А может, сожгла служба безопасности. Но это неважно.
– Тебе лучше подойти сюда, – сказал он Шарки хрипло, но спокойно. Так говорят, когда не хотят испугать ребенка… или потревожить лежащего в гробу.
– Что еще? – спросил сверху Катчен. – Ребята, вы не можете поторопиться? Я тут начинаю с ума сходить.
Шарки, подойдя, сказала:
– Несколько тел в комбинезонах, Джимми. Наверно, из того отряда, о котором говорил Колич.
Хейс в этом не сомневался.
…эпидемия безумия. Люди убивали друг друга и кончали с собой… говорили о жутких фигурах, бродивших по поселку… не людях, а призраках, привидениях… говорили о дьяволе и чудовищах, которые проходят сквозь стены…
Вот только Колич упустил главное. Команда этого лагеря пробурила пропасть, но только это была не пропасть, а усыпальница Старцев. И открыть ее было все равно что сорвать корку с первобытной раны. Вытекший гной был заразен и полон зла, это был опустошительный мор в виде чуждых воспоминаний и неумерших сущностей. Все это даже после неисчислимых веков опасно, это духовная инфекция, поражающая один разум за другим, превращающая людей в нечто меньшее, чем люди, в нечто неподвластное времени и смерти, в космический ужас.
– Еще одно, – сказала Шарки. – Здесь, в горах, должно быть, повсюду могилы.
Хейс пнул тело ботинком, чтобы доказать себе, что оно мертво. Куски кожистой обгорелой шкуры опадали, как кора с дерева. Даже призрак сейчас был мертв. Или то, что Хейс называл призраком, потому что больше никакое слово не подходило.
– Ты можешь предположить, что здесь произошло? – спросила Шарки.
– О, ты это знаешь не хуже меня. Они выкопали несколько пришельцев, и разум тварей ожил и стал активен. У русских начались кошмары, они видели призраков и слышали непонятные звуки… а когда поняли, что происходит, уже не были людьми. Просто… вместилищем для мертвых чужих умов, которые, возможно, хотели завершить извращенные планы, созданные миллионы лет назад. – Он взял в губы сигарету, закурил и начал медленно, равномерно затягиваться. – Потом люди на «Востоке» встревожились и послали солдат. Кое-кто из солдат заразился этими разумами… но недостаточно. Те, что не заразились, убили всех, кроме тех, о ком сказал Колич, трех пускающих слюни безмозглых существ, которые когда-то были людьми. Остальных солдаты сожгли, а с ними и Старцев.
– Вот почему они оставили этот лагерь, Джимми. Чтобы остановить распространение инфекции.
Катчен сверху сказал:
– Послушайте, я… – Он замолчал, словно у него перехватило дыхание. – Я здесь что-то слышу, народ. Какие-то звуки. Не знаю… словно кто-то ходит, скользит…
Хейс пошел к лестнице.
Он услышал наверху удар, потом еще один. Потом скрежет, словно ногтями царапают лед. И снова воцарилась тишина. Катчен скатился по лестнице, пропустил последние три ступеньки и упал.
Он посмотрел на Хейса дикими, немигающими глазами. Лицо его побелело, как шевро.
– Там… что-то наверху. Что-то ходит в других комнатах.
Все напряглись и ждали, такие же неподвижные, как лед вокруг.
Над головой скрипнула доска. Раздалась странная низкая вибрация, за ней – треск. Удары, как кулаком по двери. Скользящий, шепчущий звук. Они собрались вокруг Катчена, держась друг за друга. Вверху прозвучал резкий, вызывающий эхо раскат.
– Что это? – спросил Катчен.
– Заткнитесь, – прошептал Хейс. – Ради всего святого, тише…
Они ждали; слышали звуки… топот и стук, скрежет, царапанье и какой-то неземной треск. Никогда в жизни Хейс не чувствовал себя таким уязвимым и беспомощным. Мысли в голове, казалось, превратились в жидкость. Душу словно втягивало в бездонный черный водоворот. Хейс чувствовал, как в горле рождается крик, слышал приглушенное хныканье Шарки.
Они ничего не видели, но слышали.
Слышали то, что, вероятно, свело русских с ума.
И они чувствовали что-то… что-то электрическое, поднимающееся, ощутимое.
Снова началась вибрация, задрожало все здание. В окружающие стены будто забили молотами. И другие звуки раздались наверху: шепот, искаженные голоса, гулкие трубные звуки, жужжание. А потом…
Шарки ахнула. Огромная аморфная тень упала на люк, как будто гигантская фигура прошла перед лампой, произведя звук, напоминающий царапанье вилкой, потом все стихло.
Все стояли неподвижно пять или десять минут, потом Хейс поднялся по лестнице, ожидая увидеть то, что лишит его рассудка. Но ничего не обнаружил. Потом поднялись остальные, и никто не заметил лопатообразные следы на снегу.
Когда искали «снежного кота», ветер выл и швырял в них снег. Хейс подвел «кота», пробив несколько сугробов. Катчен в зеркало заднего обзора смотрел на тварей, летящих в вихре снега, но ничего не сказал.
– Просто поезжай, – сказал Катчен, когда Хейс спросил у него об этом. – Ради бога, увези нас отсюда…
СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»
В дни, последовавшие за успешным испытанием зонда в озере Вордог, профессор Гандри понял, что предпочел бы остаться в Калтехе, работая над своими гляциологическими моделями. И хотел бы никогда не отправляться в Антарктику и не открывать ящик Пандоры, чтобы посмотреть, что там внутри. Хотя это не имело никакого научного смысла, теперь он знал, что есть такие вещи, которые человеку лучше не видеть и не знать.
Он больше не был человеком, с которым, хоть и недолго, был знаком Хейс.
Он не был сгустком нервной энергии, неиссякаемой напористости и амбиций. Не был вечным двигателем, который одновременно движется как будто во всех направлениях, постоянно мыслит, испытывает эмоции и чувства.
Теперь это был усталый, измученный человек пятидесяти с небольшим лет, который чувствовал, что каждый прожитый год тяготит его, тянет вниз, сжимает и придавливает. Его мозг был подобен чрезвычайно редкой орхидее, чьи лепестки не ищут больше тропических туманов и солнечного тепла, а сложились и завяли. И теперь стремятся только в темные влажные глубины подвалов и погребов.
Гандри был родом из Библейского пояса, и его отец был чем-то вроде проповедника. Когда он не растил сахарную свеклу, арбузы и кукурузу, старший Гандри читал проповеди на сельских ярмарках и в киосках карнавалов. Ему не хватало терпения, чтобы проникнуть мыслью в возвышенные сферы эволюции или создания космоса. Он верил в то, что говорит Библия, и был счастлив в этой ограниченности.
Гандри всегда считал отца невежественным и косным, мухой, застрявшей в янтаре, человеком, постоянно отрицающим достижения науки, которая последовательно подрывает основы консервативных верований и традиций. Сам Гандри считал, что наука и просвещение – единственное средство от мрачных столетий религиозного фанатизма и лицемерия.
Но теперь, много лет спустя, Гандри наконец понял отца.
И хотя по-прежнему искренне не мог поверить в невидимого загадочного Бога, он понял религию. Он понял, что это теплое одеяло, в которое закутывается человечество. Может, под этим одеялом темно и тесно и видишь только на несколько дюймов в любом направлении, но здесь безопасно. Бог создал небо и землю. В этом есть некая безмятежность и надежность, не правда ли? И если религия – одеяло, то наука – холодная рука, срывающая это одеяло, показывающая человеку, насколько он ничтожен в общей схеме, показывающая его истинное происхождение и судьбу. Именно то, что человек много веков пытался забыть, от чего стремился уйти. Клетку, из которой человек медленно освобождался. И даже если глубоко внутри у него по-прежнему горела свеча истины, если он не смотрел на нее, она как бы не существовала. А сейчас человечество вернули в эту клетку и перед его лицом захлопнули дверь. И прямо ему в глаза глядела правда, подлинная правда о том, кто он такой, что он такое и откуда он явился.
И, видя это, Гандри понял, что просвещение – это лампа, которая сожжет душу человека, а правда – зверь, который сожрет человека живьем.
Если эти существа на дне озера добьются своего, люди навсегда перестанут быть людьми, они превратятся в придатки холодного космического разума улья, как и было предназначено им с самого начала.
Эта мысль приводила Гандри в ужас.
Она потрясла его до мозга костей и отравила душу. Все эти годы, все тысячи и тысячи лет человек старался уйти от своего происхождения. И сейчас мир стоял на пороге события, которое бросит человека в те же объятия. Культура, общество, философия, религия, поэзия, искусство, музыка – все это станет бессмысленным перед господствующим глазом страшного инопланетного интеллекта.
В этом было что-то невероятно оскорбительное и даже непристойное.
Так что уже в довольно почтенном возрасте Гандри примирился с ограниченностью религии и признал, что да, в Эдеме действительно был змей – и явился этот змей с другой звезды.
Сидя в старом помещении для хранения кернов, обхватив голову руками, всхлипывая, Гандри горевал на могиле человечества.
О, Боже, если ты существуешь, останови это, останови Их, пока не стало слишком поздно. Пока мы не погибли, проглоченные Их памятью.
В буровую установку уже несколько дней никто не заходил.
Конечно, все знали, что нашли в озере, главным образом потому, что Хейс всем об этом рассказывал, но предпочитали об этом не думать. Даже ученые не просили, чтобы снова показали видео. Разве это не любопытно? Человечество прошло полный круг, все это чувствовали, и всех это до смерти пугало.
«Испугались? – думал Гандри. – Если они считают, что в лагере страшно, пусть посмотрят, что будет через несколько дней».
Гандри отказывался заходить в контрольную рубку буровой установки.
Кэмпбелл и Паркс проводили здесь много времени с того дня, как запустили криобот. Хотя гидробот перестал подавать признаки жизни, первичный и вторичный криоботы продолжали функционировать. Продолжали функционировать и посылали на поверхность поток информации.
Но это не все, что они передавали.
Они улавливали внизу последовательность вибраций, устойчивых и организованных, постоянный поток импульсов, повторяющийся каждые пять минут. Гандри знал, что это не природный феномен. Поток был целеустремленный и точно нацеленный, и Гандри знал, что он исходит из древнего города внизу. Вибрации очень походили на азбуку Морзе. Компьютер мог представить эти импульсы в виде математических символов, приписать им цифровое значение… но потребовались бы месяцы, если не годы, чтобы расшифровать сообщения Старцев.
А может, и нет.
Потому что на первый взгляд эти импульсы казались просто шумом, но Гандри знал, что где-то в недрах разума можно узнать их и понять. Что-то спящее в глубинах человеческого сознания отзывалось на них и просыпалось. Поэтому Паркс и Кэмпбелл не покидали рубку, они были настроены на эти импульсы. Усталые и осунувшиеся, с остекленевшими глазами, они слушали, как Старцы навязывают им свою волю и дюйм за дюймом отнимают их человечность.
Гандри не мог сейчас туда пойти.
От этих импульсов у него болела голова и все переворачивалось внутри. Три техника, управлявшие буровой установкой, исчезли. Гандри не знал точно, что с ними случилось. Просто однажды днем они долго стояли над скважиной и тупо смотрели в нее. А вечером исчезли. Гандри думал, что они ушли в антарктическую ночь, как им было велено.
В буровой установке внезапно возникла вибрация, которую Гандри ощутил ногами. Постоянное электронное гудение, от которого начинали стучать зубы и хотелось кричать. Но в этом было нечто большее. Это гудение проникало в голову и вызывало боль. Гандри знал, что стоит перестать сопротивляться – и боль исчезнет, и черная волна принятия перенесет его в далекие мертвые миры.
Молись за нас, грешных, сейчас и в час нашей смерти.
Боль, накатывая волнами, стала такой сильной, что у Гандри потемнело в глазах и полились слезы. Коренные зубы страшно болели, с губ капала слюна. Но он все еще был человеком и намеревался им остаться. Порывшись в ящике стола, он достал маленький пистолет тридцать восьмого калибра и сунул ствол в рот. Взрыв, удар и ощущение падения.
Труп Гандри соскользнул со стула на пол.
Бросив вызов интеллекту улья, он умер как человек.
Зима на континенте Антарктида была суровая и безжалостная: завывающие ветры, вечная тьма и бури, за один день погребающие лагерь. Самолеты не летали даже в хорошие дни, тем более сейчас: ураган третьей категории с нулевой видимостью и ветром со скоростью восемьдесят миль в час на многие дни, если не на недели сделают станцию «Харьков» недоступной. Что бы здесь ни произошло, они встретят это в одиночестве.
– Здесь дело не только в непогоде, Элейн, и, думаю, мы оба это знаем. Мы многое чувствуем, что-то приходит в снах, что-то – в ощущениях, которые мы не можем объяснить. Я, пожалуй, хуже всех: все время несу чушь, которую не могу объяснить или доказать. Бо́льшая часть того, что… какое бы слово мне использовать… я постигаю интуитивно, связана с мумиями в строении или с тварями в озере. Но не только. Я говорил тебе, что у меня дурное предчувствие относительно ЛаХьюна, и оно никуда не делось. А теперь, когда наш добрый друг Колич струсил… у меня ощущение еще хуже.
Шарки только смотрела на него; она не собиралась разубеждать Хейса, потому что его теория заговора и мрачные пророчества шаг за шагом оправдывались.
– Ты думаешь… – Она сглотнула, помолчала. – Ты по-прежнему думаешь, что ЛаХьюн осуществляет какой-то заговор?
Хейс пожал плечами.
– Да, и даже больше, чем раньше. Я вижу его как старую курицу, сидящую на гниющих, червивых яйцах; у курицы настолько промыты мозги, что не хватает ума сойти с яиц. Он этого не сделает, пока ему не велят. Нравится? Ну, у меня есть еще. Хочешь послушать?
– Да, наверное.
Хейс улыбнулся и чуть придвинулся к ней.
– ЛаХьюн. Я однажды сказал тебе, что ему здесь не место, и это правда. Но, думаю, его назначили на этот пост какие-то высокопоставленные кретины. Может, он из НАСА или ЛРД[39], может, из АНБ или ЦРУ, не знаю. Но думаю, что его послал сюда дядя Сэм. ЛаХьюн – какой-то шпион. Вот, я сказал это. Я давно это чувствовал и теперь признаю. Ты много времени провела на льду, Элейн, и слышала те же истории, что и я. Безумные истории о том, что правительство посылают сюда людей под прикрытием, чтобы следить за тем, что происходит.
Шарки не могла солгать.
– Да, я такое слышала. И вероятно, это было правдой во времена холодной войны, но сейчас…
– Да, особенно сейчас. Я даже не уверен, что ННФ знает об этих людях, ползающих в этой организации, как черви в навозе, но, готов спорить, они там есть. Думаю, люди, сидящие на самой высокой ступеньке нашей грязной лестницы – или на самом верху навозной кучи, сравнение можешь выбрать сама, – организовали приезд ЛаХьюна сюда. Почему? Потому что они догадываются, что мы можем найти. Может, то, что мы слышали о Зоне 51 и Розуэлле[40], не такой уж вздор. Может, все это случилось, и наше правительство об этом знает. Может быть. И может, знает о том, что там, внизу. Может, знает о ранних экспедициях Уэста, Блекберна и Пабоди, и это гораздо серьезней, чем представляют себе люди… и, черт побери, может, те люди, что замяли все это в тридцатые годы, и сейчас продолжают делать то же самое, фильтруют то, что сообщается общественности. Да, знаю, звучит как бред, но для меня это имеет смысл.
Шарки улыбнулась.
– От всего этого у меня живот начинает болеть.
– Я тебя не виню. Может, я спятил, может, у меня кабинная лихорадка, но я так не думаю. ЛаХьюн нечист, и у него есть тайный умысел. Я думаю, что люди, которые дергают за ниточки, знают о разрушенном городе и подозревают, что творится на дне озера… А эта магнитная аномалия? Ну, это, так сказать, вишенка на торте.
Шарки откинулась на спинку стула и сцепила пальцы на затылке.
– О, Джимми. – Она выглядела так, словно у нее началась мигрень. – Я не говорю, что ты не прав… но это довольно жуткие мысли. Если это правда, почему ЛаХьюн отменил запрет на связь?
– Думаю, ему пришлось… или ему приказали это сделать, чтобы тут не начались беспорядки.
– Наверно, это возможно.
– Послушай меня, Элейн. Я не говорю, что во всем прав, но, думаю, я на верном пути. И ты это понимаешь. Я не знаю, чего хотят люди ЛаХьюна. Не думаю, что они осознают масштабы силы, которая по-прежнему активна там, внизу, но, может, понимают. Может, что-то знают. Но вряд ли они хотят подвергнуть нас серьезной опасности. Я не такой уж сторонник заговоров. Нет, что бы ни делали эти люди, они хотят, чтобы мы хорошо выполняли свою работу и собирали для них сведения. Не думаю, что они хотят причинить нам вред.
Шарки какое-то время сидела, глядя на бумаги на своем столе, на фотографии в рамках друзей из других антарктических лагерей.
– Знаешь, что меня бесит?
– Нет, но думаю, что ты мне расскажешь.
– Ты.
– Я?
– Да. Ты бесишь меня, потому что я считаю, что ты прав. Может, не полностью, но ты очень близок к истине. То, что я видела во «Врадазе», подтверждает это. Но куда это нас приводит? Никуда. Даже если это правда, что с того? От нас ничего не зависит. ЛаХьюн будет делать, что ему прикажут, и, возможно, кто-нибудь из нас сможет весной выбраться отсюда. И ручаюсь: если нам это удастся, обратно нас никогда не пустят.
– Согласен, – ответил Хейс. – Но сейчас… сейчас все гораздо серьезней. Что бы ни решили кукловоды ЛаХьюна, эти существа, Старцы, Древние… представляют непосредственную угрозу. Власть сейчас у них. Если мы хотим уцелеть, нам нужно думать, как отрезать им яйца… если у них таковые есть.
Шарки встала со стула и подошла к Хейсу сзади. Она погладила его волосы, потом поцеловала в щеку.
– Почему бы тебе для начала случайно не снести строение номер шесть? Это может остановить их или хотя бы задержать.
Хейс встал и обнял ее. Он поцеловал ее, и она поцеловала его, и это не был торопливый поцелуй, он закончился только на пороге более серьезных событий.
– Пожалуй, сразу сделаю это. Небольшой несчастный случай с бульдозером. Большое гребаное «ой», – сказал он. У него все внутри горело огнем, который быстро перемещался в нижнюю часть тела. – И тогда посмотрим. Посмотрим. А знаешь… у меня появилась безумная идея уйти отсюда вместе.
– У меня тоже, – сказала она.
Хейс повернулся и пошел по коридору.
– Осторожней, Джимми, – сказала Шарки. Она не была уверена, что он ее услышал.