Это запредельное безымянное существо за хребтами безумия.

26

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

– Мы здесь пробиваем лед толщиной почти в милю, чтобы добраться до озера Вордог, – сказал доктор Гандри Хейсу в буровой вышке на следующее утро после обнаружения тела Мейнера. – Мы перестанем бурить примерно в ста футах от озера и выпустим криобота, который расплавит остальную часть пути. Почему? Почему мы не бурим до самого озера? Очень просто. Мы не хотим как-либо загрязнить это озеро. Не забудьте, мистер Хейс…

– Лучше Джимми. Просто Джимми…

– Хорошо. Так вот, Джимми, озеро Вордог – это нетронутая масса воды, незагрязненная микроорганизмами сверху, и в таком состоянии она находится почти сорок миллионов лет. Последнее, что мы хотим, – выпустить в воду какой-нибудь организм. Экосистема внизу может радикально отличаться от любой другой на земле, и мы не хотим рисковать ее загрязнением.

Гандри был весьма взволнован, особенно потому, что рассчитывал со своей командой добраться до озера к концу дня. Сейчас они были чертовски близки. Хейс пытался разделить их энтузиазм, но у него снова было дурное предчувствие, которое подсказывало ему, что, может быть, озеро следовало оставить в покое.

Но его в покое не оставят.

Эти ребята не остановятся, пока не откроют ящик Пандоры и не выпустят все зло наружу. Их интересовали не только биология, геология и химия озера Вордог. Здесь была необъяснимая и потому интригующая магнитная аномалия. Год назад эту аномалию обнаружил СОАП[34] – офис аэрогеофизических исследований. Хотя южный геомагнитный пояс оказывает влияние на геомагнитное поле земли и время от времени вызывает небольшие магнитные аномалии, ни одна из них не объясняла то, что было зафиксировано: мощный самовоспроизводящийся источник интенсивной магнитной энергии.

Этому просто не было объяснения.

По крайней мере, никто из ученых не пытался это объяснить.

Гандри, геолог из Калтеха, был менеджером проекта. Под его начальством работали пять человек, и они почти не покидали буровую установку, обычно и спали, и ели там.

Гандри попытался все объяснить Хейсу. Работы осуществлялись НАСА как часть подготовки к полету на Европу и миссии криоботов на Марсе. Известный как АТЗ, активный термальный зонд, криобот пробьется через северную полярную шапку Марса, а со временем и через замерзшую кору Европы. Криобот, который использовался в зонде на озере Вордог, был аналогичен тем, которые собирались применять на Марсе и на замерзших спутниках Юпитера. По сути, это было нечто вроде роботизированного подводного аппарата, цилиндрический зонд примерно десяти футов в длину и шести дюймов в диаметре с разогреваемым носовым конусом, который должен был растопить лед и бурить с помощью криогенной, или низкотемпературной, жидкости.

– В сущности, это высокотехнологичный, очень высокотехнологичный самоходный бур, – объяснил Гандри. – Чтобы растопить лед и двигаться в жидкости, нужно гораздо меньше энергии, чем при обычном бурении. Носовой конус превращает лед в жидкость, а дальше зонд опускается под влиянием силы тяжести.

Хейс кивнул.

– Но на Марсе и на Европе у вас не будет большого бура, как здесь, чтобы запустить криобот.

– Верно подмечено. Но криобот не нуждается в предварительном бурении, здесь мы это делаем, только чтобы ускорить процесс. В наших последних испытаниях – и поверьте мне, Джимми, этих испытаний было очень много – криобот без всяких проблем прошел через двухсотфутовый слой льда.

Гандри объяснил, что в задней части зонда находится самосматывающийся кабель, соединяющий его с поверхностью, по которому подается энергия, там же – кабели оптическо-волоконной видеосвязи и передачи информации. После того как криобот проделает отверстие во льду до озера, это отверстие замерзнет и надежно изолирует Вордог от поверхности.

– Таким образом, зонд пробьет лед и упадет в воду. Над озером не сплошной лед. Над ним ледовый купол примерно в полмили высотой, – объяснял Гандри. – Криобот приводнится и уйдет под воду. Там он разделится на две части. Основная часть останется под поверхностью, анализируя воду и отыскивая признаки жизни. Вторая часть на кабеле спустится на дно, где тоже будет искать признаки жизни, исследовать течения и температуру, что должно дать нам понять, почему озеро остается теплым… Мы предполагаем наличие гидротермальных источников, своего рода дымоходов.

Хейс покачал головой.

– Это поразительный уровень технологии.

– О, но это еще только начало, – сказал Кэмпбелл, микробиолог, поднимая голову от монитора. – Когда нижняя часть коснется дна, она выпустит гидробота – крошечную подводную лодку, снабженную сонаром и камерой. Она будет плавать, как мыльный пузырь, показывая нам все вокруг.

«Это все невероятно», – подумал Хейс.

Неудивительно, что эти ребята никогда не выходили на свежий воздух. Проект «Глубокое бурение» начался прошлым летом. Оборудование привезли, установили и подготовили к работе. И только сейчас, зимой, началась сама работа.

Хейс зимовал на других станциях, и там на буровых установках добывали образцы по программе исследования коры ННФ. Бурили и добывали образцы для геохимического анализа и палеоклиматических исследований. Эти образцы раскрывали историю климата Земли, химический состав воды и воздуха и тому подобное.

Но в этом году все было немного интереснее.

Хейс вышел из рубки и остановился в главном помещении установки, просторном и гулком. Массив УБГВ[35] врезался в лед глубоко под установкой, отчего все вокруг дрожало. Компрессоры гудели, насосы шумели, всюду были протянуты шланги и кабели. Хейс знал, что установка нагнетает по шлангу сверхгорячую воду от нагревательной установки к находящемуся глубоко внизу буру. Вода от растопленного льда через скважину всасывалась наверх, снова нагревалась и передавалась вниз в цикличном процессе.

Хейс походил вокруг, стараясь не мешать трем техникам, которые непосредственно управляли процессом, и разглядывая все эти дорогие механизмы. Сам криобот находился у стены, выглядел он как снаряд, подвешенный к огромному металлическому треножнику и окутанный кабелями. Он был помещен в стерильный виниловый корпус, который должен был растаять, когда достигнет цели на глубине почти в милю.

Хейс смотрел на это, по-прежнему чувствуя себя так, словно кто-то выкопал у него в животе яму. Он не мог избавиться от этого ощущения. Это было не мимолетное состояние, и он не мог просто посмеяться над ним или упрекнуть себя в глупости. Нет, это чувство было глубокое, древнее и острое. Глядя вверх на подвешенный криобот, Хейс подумал, что, наверное, испытывает примерно те же ощущения, что Раби[36], Оппенгеймер и остальные ребята, впервые испытывавшие атомную бомбу: дверь распахнута, и пути назад нет.

Под гул механизмов он прошел в конец помещения и через боковую дверь – в комнату, где испытывались образцы кернов. Гандри превратил ее в своего рода кабинет. Он просматривал множество компьютерных распечаток, в основном графиков.

– Вас что-то тревожит, Джимми?

Хейс пожевал губу.

– Вы были здесь, когда Гейтс сделал свое поразительное объявление?

– Конечно, я бы такое ни за что не пропустил.

Хейс сделал глубокий вдох и сказал, старательно подбирая слова:

– Что вы думаете о мумиях? О доисторическом городе? Не с точки зрения науки, а как личность, как человеческое существо. Что вы об этом думаете?

Гандри был миниатюрным, похожим на птицу, двигался быстро, рывками. Лицо у него было обветренное и морщинистое, как у всех, кто много времени проводит в самом суровом климате на Земле. Он напоминал закаленного шахтера, прожившего трудную жизнь. Единственное, что выбивалось из этой картины, – копна роскошных серебристых волос. Но, несмотря на всю свою нервозность, сейчас Гандри расслабился, переплел пальцы на затылке и откинулся на спинку кресла.

– Что ж, я скажу вам, Джимми. Скажу, что я думаю, – произнес он по-южному протяжно. – Я вырос в Библейском поясе[37] и, хоть наши пути с религией разошлись, думаю, что это сулит большие неприятности для веры. То, что нашел здесь Боб Гейтс, может повергнуть всю организованную религию в прах. Он сказал, что его находка заставит нас переосмыслить, кто мы и что мы, и я не стал бы легкомысленно относиться к его словам. Я знаю этого человека. Он не сидит спокойно, пока что-нибудь не найдет, и, думаю, то, что он нашел сейчас, может перевернуть всю нашу культуру.

– Думаете… думаете, у него там пришельцы?

Гандри вздрогнул, потом пожал плечами.

– Скажу только, что это весьма вероятно.

– Я знаю, что вы, ребята, очень заняты, – сказал Хейс. – Но, вероятно, вы слышали, что происходит.

– Я слышал.

– И что вы скажете об этом как образованный человек? Все видят сны, причем в основном одинаковые.

– Как образованный человек, к тому же проведший полжизни во льдах, скажу, что изоляция ведет к паранойе, а паранойя способна привести к самым ужасным последствиям. Особенно когда вас подстегивают эти Старцы. – Гандри помолчал, снова пожал плечами. – Вот что я скажу как образованный человек.

– А просто как человек?

Гандри неловко поерзал.

– Скажу, что мне практически все равно, что эти твари расскажут о нас и об истории нашего маленького мира. Скажу, что в целом они, похоже, плохо на нас влияют. И, как и вы, надеюсь, что это влияние не продолжается до сих пор.

– Думаете, у нас здесь будут неприятности, док?

– Нет, надеюсь, нет. Но наша культура? Общество? Да, я бы сказал, что все это под угрозой. После того, что нашел Боб Гейтс, давайте посмотрим правде в глаза, Джимми, вы просто не сможете отправиться домой. Не сможете вернуться к прежней жизни.

Гандри сказал многое, не сказав толком ничего. Хейс много времени провел с учеными и знал, что они очень хорошо умеют это делать. Им приходится, если они хотят выжить в жестоко конкурентном, беспощадном мире правительственных грантов и факультетской политики. Такие ребята, как Гандри, пальцем не пошевелят, если не получат подтверждения от других. Во всяком случае, не станут действовать публично.

– Слышали о Мейнере?

Гандри кивнул.

– Слышал.

– И что?

– Предпочитаю не строить догадок.

Хейс повернулся, чтобы уйти, потом остановился.

– А что насчет магнитной энергии в озере? Что вы об этом скажете?

Но Гандри только в очередной раз пожал плечами и быстро поморгал.

– А вы что об этом думаете, Джимми?

Хейс несколько мгновений смотрел на него.

– Я не ученый, док, но и не глупец. В таких делах я доверяю своим инстинктам.

– И что говорят вам ваши инстинкты?

– То же, что и вам, доктор Гандри. То, что там, внизу, ждет… И это совсем не случайность.

27

СДВИГ «МЕДУЗА»

Спать было нелегко, и Гейтс дремал урывками.

Час здесь, час там, но не больше, потому что сама идея сна приводила его в необъяснимый ужас. Его тревожили не кошмары, хотя их было много, а мысль о том, что Старцы придут к нему, пока он спит, заберут его разум, отберут личность, выпотрошат душу, оставив на ее месте что-то холодное и чужеродное. Гейтс боялся, что проснется кем-то совершенно иным.

Поэтому сон приходил нелегко.

Гейтсу часто казалось, что когда он закрывает глаза, то слышит далекие тоскливые раскаты грома из-под льда, на котором стоит «гипертат». Он сразу просыпался и думал о том, чтобы включить радио и вызвать помощь с «Харькова», но боялся голосов, которые может услышать. Вдруг это будут голоса давно умерших людей, которых этот холодный белый южный континент сожрал живьем? Поэтому Гейтс не подходил к радио. Лежал на койке, дрожа от какого-то непонятного ужаса.

Он не хотел слышать мир за пределами «гипертата», но обнаружил, что и другого ничего не может делать. Его собственный голос звучал в голове: «И что же ты собираешься делать? Просто ждать и гнить в постели? Ждать, пока перестанет работать генератор? Ждать, пока не замерзнешь насмерть? Таков твой долговременный план?»

Гейтс не знал.

Он ничего не знал.

Гейтс вспомнил, как его отец вскоре после своего шестидесятилетия сказал, что когда был молод, то думал, будто знает все, а теперь, состарившись, понял, что не знает ничего. Так сейчас чувствовал себя Гейтс. Много-много лет он изучал Землю и ее вымершие виды и полагал, что ему дано постичь тайны, которые мало кто из людей знает, и поэтому чувствовал себя благословенным, привилегированным. Теперь же, узнав темную правду за всем этим, он не чувствовал себя благословенным. Гейтсу казалось, что он проклят.

Он проспал, может быть, два часа ночью, проснувшись в темноте «гипертата», совершенно измученный. Его беспокоила не тьма, а то, что может в ней скрываться. Гейтс слышал чаще всего лишь вой ветра, который швырял туда-сюда сугробы и заставлял «гипертат» качаться на винтах, прикрепляющих его ко льду. Но снова и снова до его ушей доносился далекий писк с вершин хребта Доминиона, и от этого у Гейтса кровь стыла в жилах.

Наконец он встал.

Он прошел в главную комнату «гипертата» и сел в полумраке, который разгонял только свет ночника. Гейтс следил за дверью и радио, но в основном слушал ветер. Он думал, сколько времени понадобится спасательному отряду с «Харькова», чтобы добраться до него. Потому что они все равно придут. Он уже какое-то время не связывался с «Мак-Опс» или с «Харьковом». Вскоре «Мак-Мердо» прикажет послать поисковую группу на «Медузу». Гейтс думал, что они могут заблудиться в бурю, как он. Попадут в какой-нибудь антимир, и о них больше никто ничего никогда не услышит.

Гейтс думал о русском лагере.

До ледовой дороги, ведущей к нему от сдвига «Медузы», было четыре-пять миль. Гейтс и Брайер нашли эту дорогу случайно, проводя общую разведку. Очевидно, дорога была заброшена много лет назад, и Гейтс хотел знать, почему это произошло. В тот день, когда они обнаружили дорогу, он почувствовал клаустрофобную, могильную ауру этого места. Даже Брайер ощутил это.

Наверняка у них была весьма основательная причина покинуть его.

У них должна была быть причина. Гейтс очень хорошо знал район Доминиона, и здесь не было никаких лагерей. На карте ничего не было. Это навело его на мысль, что, возможно, там находилось что-то секретное или подпольное.

И может, здесь что-то произошло, но они не хотели, чтобы об этом стало известно.

Гейтс сидел так целый час, потом заставил себя выпить воды и съесть энергетический батончик. Он не может уйти отсюда. Это очевидно. Может, Старцы позволят группе с «Харькова» приехать за ним, но в одиночку его не отпустят. Если он здесь в ловушке, то какой смысл прятаться в «гипертате», как ребенку, который боится темноты и прячется под одеялом? Он оденется и пойдет в пещеры. Если найдет там Холма, убьет его. Но он не пойдет туда с этой целью, просто вернется в руины и посмотрит, какие новые ужасы они для него приготовили.

Лучше умереть в бою с кровью во рту, чем сидеть здесь и дрожать от страха.

Гейтс надел свой КЧХП и приготовился. Но сначала он попробует радио.

28

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

– Ну вот, ты пропустил все самое интересное, – сказала Шарки днем в камбузе Хейсу, когда он сел рядом со своим подносом с едой.

Хейс почувствовал, как в нем что-то екнуло.

– Боже, хочу ли я это услышать?

– Думаю, хочешь. ЛаХьюн вернул связь… интернет, спутники, все дела. Он объявил об этом час назад, и можно было почти услышать общий вздох облегчения.

На самом деле Хейс не удивился.

ЛаХьюн должен был утихомирить коллективного зверя, прежде чем тот его укусит. Глядя на камбуз, заполнившийся почти наполовину, Хейс видел, что напряжение последних недель спало. Словно мануальный терапевт хорошенько размял все напряженные мышцы станции.

– Хочешь сказать, что нашего славного ЛаХьюна больше не тревожит, что станет известно о мумиях? И о городе?

Шарки откусила кусочек рагу и принялась жевать.

– О, он это учел. Нацелился на наши бумажники. Сказал, что нельзя распространять сплетни об окаменелостях и артефактах, ходящие по лагерю. Тех, кто будет распускать слухи, ННФ больше не будет приглашать. Это значит, что можно распрощаться с Антарктикой вместе с дорогими контрактами и эксклюзивными грантами.

Хотя Хейсу ЛаХьюн был так же интересен, как клещ, прицепившийся к ноге, он вынужден был согласиться, что это правильный способ решения проблемы. Люди не обращают особого внимания на угрозы, пока не поставишь под удар их благосостояние и карьеру. Будь у ЛаХьюна хоть немного здравого смысла, он бы с самого начала так поступил.

– Честно говоря, Джимми, не думаю, что люди станут об этом говорить. Они едва разговаривают друг с другом. Кажется, большинство приняло мое сообщение о результатах вскрытия Мейнера. Эмболия.

Хейс посмотрел на еду, отложил вилку.

– Но сама-то ты с этим согласна?

Шарки казалась равнодушной.

– Здесь, с ограниченными возможностями патологических исследований, я вынуждена с этим согласиться. Я очень внимательно осмотрела мозг Мейнера. Да, обширное кровоизлияние… почти повсюду кровеносные сосуды полопались, как спелые виноградины. Так что я приняла это. А что касается причины… это уже совсем другое дело, верно?

– Наверно.

– Сегодня утром Гейтс связался с нами по ВЧ, – сказала Шарки. – Я в это время была в радиорубке.

– И?

– По его словам, он проводит много времени в подземном городе. Я взяла микрофон и спросила, что он думает о руинах, но он был… уклончив.

Хейс подумал, что Гейтсу стоило бы взорвать динамитом всю эту пропасть, запечатать, пока есть возможность. Но, вероятно, уже слишком поздно. Клетка открыта. И через миллионы лет зверь выйдет на свободу. Гейтс нервно сглотнул.

– Ты сказала о состоянии мумий?

– Да.

– И что?

Она покачала головой.

– Ему как будто все равно.

– Это странно.

Шарки вздохнула.

– Он странный, Джимми. Что-то было в его голосе. Что-то очень скрытное.

Она сказала, что Гейтс упомянул, что нашел еще много образцов в чем-то похожем на кладбище внизу… и его не очень заботило состояние тех, что в строении.

– Он сказал только, что строение должно быть всегда закрыто и в него нельзя заходить. – Теперь Шарки смотрела Хейсу в глаза. – Можно подумать, что его беспокоит, как бы мы не занесли туда заразу, но…

– Но ты в это не поверила.

– Нет, не поверила. – Она откусила еще кусок рагу и запила кофе. – В его голосе было что-то, какой-то подтекст, Джимми. Может, это просто мое воображение, но я так не думаю. Как я сказала, Гейтс был сдержан, излишне формален. Иногда казалось, что он говорит очень тихо, словно боится, что его подслушают, а временами он бормотал что-то бессвязное. Но когда я просила его повторить, он менял тему.

– У него неприятности, док. Готов поспорить.

– Возможно. К концу нашего разговора пришел ЛаХьюн, и, кажется, он считает, что все нормально. Не знаю. Может, так и есть.

– Он сказал что-нибудь еще?

– Гейтс? Сказал, что они нашли заброшенный русский лагерь в десяти-пятнадцати милях от них. Сказал, что лагерь практически погребен под снегом, но его это очень заинтриговало. Я слышала в его голосе волнение, Джимми. Может, это ничего не значит, но…

– А может, значит все.

Шарки больше не интересовала еда.

– Я хорошо знаю Гейтса, Джимми. Он человек самоотверженный и преданный. Он не обращает внимания на то, что не связано непосредственно с его работой. Говорю тебе, его интерес к этому лагерю – не простое любопытство. Он попросил меня позвонить моим русским друзьям на «Востоке» и спросить, что они знают об этом.

Шарки переписывалась с русским физиком на станции «Восток» и была с ним в дружеских отношениях еще со времен работы в Восточном лагере, американской базе на «Востоке». Этого человека звали Николай Колич, и он участвовал в русской программе с советских времен, с шестидесятых. Он знал практически все и обо всем. И кстати, под «Востоком» было еще одно огромное озеро с теплой водой, и планировалось после Вордога бурить скважину и к нему.

– ЛаХьюн одобрил твой звонок ему?

– Он сам предложил позвонить.

– Еще что-нибудь?

Шарки рассказала, что Гейтс, по-видимому, очень интересуется бурильной операцией доктора Гандри. Он очень взволнован возможными находками там. Или испуган, сказать трудно.

– Как думаешь, что там, внизу, Джимми?

Хейс рассказал о своем разговоре с доктором Гандри.

– Он мало что говорит, но думает, док. О многом думает. Полагаю, нас с ним тревожит одно и то же. Что-то там, внизу, создает сильное магнитное поле, и он этого опасается.

29

Хейс был в радиорубке, когда Содермарк, связист, установил связь со станцией «Восток». Еще одна старая советская станция, работающая уже больше сорока лет, и сейчас на ней находились русские, американские и французские исследователи со своими независимыми программами. Связавшись по ВЧ, Содермарк уступил место Шарки, сказав, что пойдет выпить кофе и покурить.

Несмотря на плохую погоду, связь была нормальной; еще был своеобразный вой, то усиливавшийся, то стихавший. Хейс слушал, пока Шарки и Колич какое-то время говорили о работе.

Наконец Шарки сказала:

– Николай. Раскопки, о которых я тебе говорила… да, думаю, ты уже о них слышал… Доктор Гейтс снова там. Нет, не знаю. Не знаю… здесь у нас много странных историй.

Шарки улыбнулась и закатила глаза, пока Колич увлеченно рассказывал о находках Гейтса. Если об этом все говорят на станции «Восток», то точно так же должно быть на «Мак-Мердо», «Палмере» и Полярной станции.

Когда Колич остановился, чтобы перевести дыхание, Шарки смогла вставить:

– У меня к тебе вопрос, Ники. У доктора Гейтса есть вопрос, на который можешь ответить только ты, как мне кажется. Рядом с ним лагерь, заброшенный русский лагерь. Ты о нем знаешь?

Обычно разговорчивый, Колич какое-то время молчал. Они ждали минуту, две, три – ничего.

– Николай? Николай? Ты там? – спросила Шарик. – «Восток», вы меня слышите, «Восток»?

– Да… мы слышим тебя, Элейн. Наш радист меня ругает, говорит, что я не следую процедуре. Я должен говорить «прием» и тому подобную чепуху. Ну вот. Вот, он вышел, и мы можем поговорить.

– Заброшенный лагерь… ты о нем знаешь?

– Да, Элейн, да. Ты говоришь о поселке «Врадаз», там вели бурение. Насколько я помню, он был покинут еще в 1979-м или в 1980-м году. В то время было много шума, всяких диких историй…

– Ты помнишь, что случилось?

Молчание, помехи.

– Да, но вряд ли это заслуживает внимания. Просто нелепые разговоры. Там было… ну, как бы это сказать… что-то вроде страшилки про призраков. Бред. «Врадаз» был летним поселком с командой из десяти человек, они занимались отбором керна и наткнулись на какую-то пещеру или пропасть. Потом… потом там начало твориться что-то странное.

Он замолчал, и Хейс посмотрел на Шарки, но она не взглянула на него. Она обдумывала услышанное. Он это знал.

– Ты помнишь подробности, Ники? – спросила она.

– Подробности? Да. Да-да, я был на «Востоке», когда привезли последних трех человек. Они все были безумны, безнадежно безумны. Человек, руководивший тогда здесь… знаешь таких людей, Элейн? Политик. Рослый украинец, которого никто не любил. Он поместил этих троих в карантин, заставил меня напичкать их успокоительным, чтобы они не тревожили остальных.

– Трех человек? Мне казалось, их было десять.

– Насколько помню, тогда говорили, что произошла эпидемия безумия. Люди убивали друг друга и кончали с собой. Мы получали очень странные сообщения с «Врадаза», потом – ничего. Три недели – и ничего. Спасательный отряд отправился туда и привез трех человек. Сказали, что остальные мертвы. Я врач и был одним из немногих, кому позволили увидеть этих троих. Они были у нас только три или четыре дня, потом их увезли. Это была печальная, трагическая история. Изоляция… она страшно влияет на людей.

– Эти сообщения… ты их помнишь?

– Да. – Еще одна пауза, и Хейс почти видел, как Николай вытирает пот со лба. – Сумасшествие… Эти люди хотели уйти оттуда, говорили, что больше не могут там оставаться. Это были ученые, Элейн, и они были напуганы, как школьники. Несли всякий бред… что-то про шум, удары, якобы кто-то стучал, а по ночам вокруг фигуры… Они сошли с ума.

Шарки пожевала нижнюю губу.

– Доктору Гейтсу это все будет интересно.

– Это вздор, Элейн! Пожалуйста, скажи ему, что я во все это не верю!

– Конечно, Ники. – Шарки смотрела на шкалу и на жидкокристаллический экран радио. Потом снова сказала в микрофон: – Эти трое… они что-нибудь сказали?

На этот раз молчание длилось дольше, гораздо дольше.

– Да, даже под действием успокоительного они не переставали говорить. Все это вздор, Элейн, говорю же. Глупые россказни. Они бредили. Звуки по ночам, шум в стенах и на крыше… стук в дверь… кто-то царапался в окна… все в таком духе. Когда я был ребенком, рядом стоял разрушенный дом, и я… а, неважно. Эти люди бредили, говорили о кошмарах и голосах в голове… жутких фигурах, бродивших по поселку… не людях, а призраках, привидениях. Они говорили о дьяволе и чудовищах, которые проходят сквозь стены. Это было ужасно.

Колич вскоре после этого отключился и, казалось, очень торопился. Может, его подслушивали, или на него подействовали воспоминания. Во всяком случае, он сказал, что у него дела.

– Что скажешь? – спросил Хейс.

Шарки продолжала смотреть на радиопередатчик. Она покачала головой.

– Николай любит поговорить, Джимми. Но сейчас он был очень сдержан. В любое другое время я провела бы здесь час, слушая его рассказ. На него это не похоже.

– У меня впечатление, что он говорил о том, о чем не должен был говорить.

– У меня тоже.

– Но ты ведь заметила, что он описал знакомую картину?

Она кивнула.

– То же, что было у нас… но хуже. – Шарки смотрела ему в глаза, и Хейс видел в ее взгляде страх. – Нас тоже это ждет, Джимми? Мы сойдем с ума?

– Не знаю. Но нужно что-то предпринять, пока ситуация не вышла из-под контроля.

– Что, например?

Он слегка улыбнулся.

– Я подумываю позвать тебя на небольшую воскресную прогулку. В место, которое называется «Врадаз».

30

СДВИГ «МЕДУЗА»

Гейтс провел вторую половину дня в городе, на что, как он был уверен, они не рассчитывали. Он искренне считал, что они хотят, чтобы он прятался в «гипертате», пока совсем не спятит. Было бы легче поступать так, как они хотят. Гейтс знал, что они могут в любой момент захватить его разум, но им, очевидно, этого не хотелось. Им хотелось, чтобы Гейтс преподнес его им как жертву, как окровавленное сердце на блюде, когда разум будет отравлен страхом и станет для него бесполезным.

Но я не буду этого делать. Им придется забрать его самим. Я заставлю их это сделать. И доставлю им как можно больше неприятностей в процессе.

Поэтому Гейтс спустился в грот и включил портативный генератор «Хонда», который установил здесь Норт. Он осветил грозный лик города, и тени поползли, как могильные черви, по многочисленным проходам этого лабиринта.

Он прихватил с собой фонарик и запасные батарейки. Три сигнальные ракеты. Одно взрывное копье для близкой схватки, ранцевый разбрызгиватель, полный керосина, и ледоруб. Гейтс не знал, столкнется ли с Холмом, но, если столкнется, от геолога останется почерневший труп.

Он думал о недолгом разговоре с Элейн Шарки из «Харькова». Почему они разрешили ему поговорить с ней, Гейтс не знал. Он старался не говорить то, что отчаянно желал сказать, но у него возникло ощущение, что Шарки интуитивно почувствовала его тревогу, как иногда это бывает с женщинами. Хорошо. Это уже кое-что.

Все определенно очень плохо, Элейн, и, думаю, сейчас ты это знаешь.

Он спускался по извилистым проходам города, перебирался через цилиндрические расщелины и уходящие глубоко вниз восьмиугольные отверстия, карабкался через груды обвалившейся кладки, освещал кошмарные башни и чувствовал слабость внутри, когда изучал гротескные арабески. Крался вдоль краев циклопических пилонов, уходящих далеко вверх, смотрел вниз, в титанические пропасти.

Он задерживался под пыльными сферическими сводами и стоял, дрожа, в громадных помещениях, стены которых никогда не были гладкими, их усеивали переплетающиеся, похожие на шестеренки выступы, спиральные и волнообразные, накладывающиеся друг на друга и каким-то образом геометрически непостижимые для простого мозга примата. Останавливался в гигантских многоугольных амфитеатрах из черного резного камня и, спотыкаясь, шел по мрачным коридорам, похожим на центральные артерии, разветвляющиеся в вены, капилляры и кровеносные сосуды. Это была невероятно запутанная сеть, уходящая вправо и влево, вверх через потолки и вниз через наклонные полы, только чтобы потом снова повернуть обратно.

Безумие.

Чем глубже Гейтс уходил в эти мрачные руины, тем более тяжелому испытанию подвергал свои пять чувств и тем сильней убеждался, что находится не в городе, а в глубинах какого-то аномального муравейника.

Он бродил часами, разыскивая Старцев, Древних и, возможно, их питомца – шоггота.

В гигантских кубических помещениях больше футбольного поля Гейтс кричал в ненависти на создателей этого и поработителей. В восьмиугольных катакомбах он исследовал жуткий погребальный культ Старцев. В свете фонаря он видел гигантские монолиты и зловещие статуи существ, которых нет на Земле; он стоял над гробницами, в которых мумифицированные инопланетные мертвецы были размещены стоя. Встав на четвереньки, Гейтс всматривался в их могилы, изучал сморщенные фигуры, иссохшие ткани, едва прикрывавшие внутреннюю костную структуру.

В своих блужданиях он находил и другие мумии. Останки примитивных людей, закованные в лед, с изодранными шкурами, почерневшими лицами, морщинистыми, как у болотных существ. Судя по выражению боли на их лицах, они были жертвами экспериментальной хирургии, вивисекции и генетических модификаций.

Гейтс всегда оставался настороже, прислушиваясь к звукам за собой, под собой, над собой. Его не захватят врасплох. Он будет сражаться. Он не видел ничего, кроме шуршащих теней, и не ощущал ничего, кроме бесплодности этого города, его пустоты, изредка – приступов головной боли, когда он словно чувствовал, какую боль испытывали здесь его предки.

Гейтс строил планы, едва уловимые зачатки планов в недрах своего подсознания, куда Старцам не так-то легко проникнуть. Он не смел думать сознательно, опасался, что они узнают. Он не может позволить им знать. Когда он чувствовал, что его разума касаются чужие, то думал о разрушении. Пусть они узнают всю глубину его боли и отвращения и то, как он покончит с этим, как уничтожит себя, лишь бы лишить их возможности использовать его.

Гейтс ходил, исследовал, искал непонятно что. Может, Холма. В глянцевом продолговатом помещении он нашел человеческую мумию, лежащую на высоком узком столе. Над ней было скопление извивающихся черных труб, выходящих из потолка. Гейтс решил, что когда-то на конце этих труб был какой-то механизм, которого сейчас нет. При свете фонаря он мало что мог разглядеть. Полые трубы, не более того, все толщиной с большой палец.

Гейтс изучил тело.

Кто бы это ни был, он умер давно. Был одет в старомодный арктический костюм «Берберри», шерстяные варежки и парку из тюленьей шкуры. Лицо сморщилось и потемнело, как старый изюм, губы усохли и оттянулись, а зубы выдавались вперед. Невозможно было сказать, как этот человек выглядел при жизни.

Гейтс смахнул с тела пыль и нашел в одном из карманов блокнот. В кожаном переплете, грязно-зеленый, вымазанный жиром и потрепанный. Он осторожно расстегнул застежку; внутри на первой странице было написано:

ДНЕВНИК АРТУРА БЛЕКБЕРНА

Милостивый боже! Блекберн исчез в 1920-е годы в районе хребта Доминион. Так что либо это он сам, либо кто-то из членов его экспедиции, может, даже коммодор Фокс, который несколько месяцев спустя возглавлял спасательный отряд. Драгоценный реликт из анналов исследования Антарктики.

Думаешь, Старцы просто позволят тебе уйти отсюда с этим?

Может быть. А может, нет.

Только раз они вторглись в него, заполнили его разум своим подавляющим дьявольским присутствием, бросили на колени; у Гейтса было такое ощущение, что вот-вот мозг потечет из ушей. Он ждал, схватившись за голову, уверенный, что они придут из темноты и захватят его, но ничего не произошло. Немного погодя он услышал крик. Кричал один человек, и Гейтс знал, что это отголосок чего-то случившегося в далеком прошлом…

А может, в будущем.

Да, потому что он узнал голос. Это был его собственный голос. Гейтс был напуган до чертиков, как они и хотели. Он зажал руками уши, потому что не хотел слышать. Сердце билось в груди, как маленькая птица в клетке, билось и билось о стены клетки, отчаянно стремясь вырваться. Гейтсу казалось, что оно вот-вот вырвется в потоке крови. Тогда он больше, чем когда-либо, ощутил холодный страх лисы, которая прячется в тростнике, ожидая, когда пройдут охотники с лающими собаками.

Он чувствовал себя маленьким и незначительным.

Пора было уходить, и Гейтс не колебался. Он пошел в город, потому что думал, что они не ожидают его прихода. Но когда выбирался, заблудившись раз, другой, третий, то подумал, что, возможно, они заманили его в руины. Если они смогли сдвинуть пространство и время, когда он в «снежном коте» ехал в «Харьков», то легко могут сделать то же самое в этом проклятом месте. Заставить его бродить часами и днями, пока он не умрет.

Но Гейтс нашел дорогу и проскользнул через грот, пока тени окружали его и следили за каждым шагом. Он выбрался из пещеры и оказался наверху. Луна ярко светила, ее свет отражался от снега и прозрачного льда. Гейтс нашел «кота» и подумал о том, чтобы снова попытаться уехать, но ему не хотелось снова проходить через это.

Он зашел в «гипертат», закрыл дверь и стал читать дневник Блекберна.

31

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

Решающий момент.

Гандри и его люди так это не называли, но именно так это воспринимал Хейс. Криобот запустили двенадцать часов назад, через два дня после разговора Элейн Шарки с доктором Гейтсом. Потребовалось восемь часов, чтобы криобот прошел оставшиеся сто футов льда над озером Вордог и погрузился в туманные черные воды озера. Гандри и его люди не спали больше суток, и Хейс полагал, что вряд ли они смогут поспать в ближайшее время.

Все они были на взводе.

Хейс проснулся в четыре утра, потому что тоже был взбудоражен. Взбудоражен, да, и встревожен тем, что может быть найдено в этом древнем озере. Он занялся своей работой и время от времени заходил в буровую установку, чтобы посмотреть, что там происходит. Очевидно, Гандри и Паркса, геофизика проекта, беспокоила возможность существования большого метанового пузыря подо льдом. Метан есть под большинством мест с вечной мерзлотой, объяснили они Хейсу.

– Понимаете, Джимми, – сказал Гандри, – то, что мы здесь делаем, вызывает некоторую тревогу. Группы защитников окружающей среды обеспокоены тем, что мы загрязним это чистейшее озеро, а в научном сообществе озабочены тем, что мы высвободим большое количество метана… это может оказать катастрофическое воздействие на климат планеты.

Услышав это, Хейс открыл рот.

– Вы хотите сказать, что можете уничтожить нас всех, лишь бы исследовать это чертово озеро?

– Это нас несколько заботило, так сказать, – согласился Гандри. – Но мы приняли все меры предосторожности, и наши тесты и керны подтверждают: здесь есть некоторое количество метана, а также гелий, азот, следы экзотических газов, таких как ксенон… но ничего такого, что могло бы подействовать на нашу атмосферу.

Итак, проект «Глубокое бурение» продолжался.

Криобот растопил себе путь во льду и погрузился в озеро. Теперь он находился там уже около трех часов, передавая множество информации о температуре воды, ее химическом составе и биологии озера. Он уже обнаружил большое количество органических молекул и даже разнообразные архебактерии, эубактерии и эвкариоты. Озеро действительно было полно жизни, как они и думали, и богато органикой.

Вот это поистине взволновало всех, особенно Кэмпбелла, микробиолога группы. Он был так возбужден, что забыл, что Хейс не собрат-ученый, а работает с генераторами и бойлерами. Когда в контрольную рубку начала поступать информация и на экране появилось изображение, Кэмпбелл схватил Хейса за руку и начал тараторить, как ребенок о подарках под новогодней елкой. Но говорил он об исследованиях по молекулярной биологии, о судебно-медицинской биологии и об анализе древних белков и ДНК. Хейс вел себя так, будто все знает об этом, и радостно улыбался и кивал, пока Кэмпбелл рассказывал об особенностях полимеразной цепной реакции (ПЦР) с использованием ген-специфичных и случайных праймеров, ПЦР-амплификации эволюционно консервативных генов, метаболизма микроорганизмов и, конечно же, о чудесах цианобактерий и палеоиндикаторов.

Через час после того, как криобот погрузился в озеро, он выпустил вторичный криобот на кабеле, который опустился на дно, примерно на глубину в девятьсот футов. Гандри и остальные выбрали это место, потому что кое-где глубина озера превышала две тысячи футов и оно было близко к загадочной магнитной аномалии. Когда Хейс снова зашел в буровую установку, второй криобот был на дне и провел там уже около тридцати минут.

– Вы пришли вовремя, – сказал Гандри Хейсу. – Мы собираемся выпустить гидробот. Скрестите пальцы.

Хейс так и сделал. Он был рад, что они нашли то, на что надеялись… и даже больше… но внутри у него по-прежнему ощущалось напряжение, опасение, что они найдут здесь что-то пролежавшее закрытым от мира почти сорок миллионов лет… словно они сдирали струп с раны и опасались, что туда проникнет инфекция. Время от времени Гандри поглядывал на него, и возникало впечатление, что они на пороге открытия, которое может их уничтожить.

Так это воспринимал Хейс.

Когда гидробот был успешно выпущен, в рубке находились только Гандри, Кэмпбелл, Хейс и геофизик Паркс. Люди заходили весь день, чтобы посмотреть, что происходит, но процесс был долгий и большинство из них вскоре уходили.

И вот настал момент, которого все они так ждали. Когда гидробот начал посылать данные, все ликовали. Сработало, все потраченные миллионы долларов окупятся. Сегодня – озеро Вордог, завтра – Марс и спутники Юпитера. Поистине невероятный момент, и Хейсу почти хотелось, чтобы Линд был здесь. Он бы оценил историческое значение этого события… и свою роль в этом, конечно.

Кэмпбелл и Паркс сидели перед мониторами, собирая данные, Гандри и Хейс стояли за ними. Наверху был видеоэкран, но передачи пока не было. Несколько раз экран мерцал, но ничего не показывал. Хейс чувствовал, с каким напряжением ждут ученые.

– Регистрирую температуру в шестьдесят градусов, в течениях выше – до ста. Подождем… хорошо, хорошо. – Паркс передавал данные, полученные от бота. – Да, получаю химические сигналы, приносимые теплыми течениями… следы магния и железа… марганец, цинк… сульфиды меди… диоксид серы… Так, здесь горячий поток, почти двести градусов[38]. Гидротермальный источник… должен быть… да, и не один. Несколько, полагаю.

Кэмпбелл тоже был счастлив: его биосенсоры получали отличные сигналы и от вторичного криобота на дне, и от гидробота. Анализ воды и осадков показывал наличие бактерий, дрожжей, архей, водорослей, даже пыльцы.

– Диатомовые водоросли… черт возьми, у меня тут индикаторы обширных планктонных полей.

– Выдающийся результат, – сказал Гандри.

Паркс кивал.

– Иди к папочке… о да… химическое обогащение воды почти в два миллиона раз выше, чем у обычной морской или пресной воды.

– Что это значит? – спросил Хейс.

– Это значит, – ответил Гандри, – что буфет открыт. Внизу горячий источник, Джимми, он выбрасывает в воду химические питательные вещества, которыми наслаждаются теплолюбивые бактерии. Буфет открыт.

Паркс повозился с каналом связи гидробота, и экран мигнул, снова мигнул и потемнел. Потом загорелся, и они увидели освещенные мощными галогенными лампами гидробота большие сгустки осадков, поднимающиеся с илистого дна. Сейчас они видели то, что видит гидробот.

– Невероятно, – сказал Хейс, сам того не сознавая.

Это напоминало инопланетный мир, и, в сущности, так оно и было. Древняя равнина, залитая водой, в которой, как пылинки, плывут осадки. Взвесь на экране была густая и зернистая.

Хейс сглотнул, потрясенный жуткой тишиной. Он видел тени, мелькающие на границах освещенного роботом пространства; это могло быть движениями взвешенных осадков, но могло быть и чем-то другим.

Гидробот снова спустился ко дну озера, и Кэмпбелл еще сильней возбудился.

– Посмотрите сюда, вы это видите? – сказал он, прищурившись, как будто своими глазами, а не через камеру бота видел тину и осадки. – Прямо здесь… эти следы на дне, змеиные извивы… кто-то здесь полз… может, креветки или змеехвостки, морские пауки. Трудно сказать на такой глубине. Это могло произойти вчера, а могло двести лет назад. Трудно сказать.

Гидробот двигался вперед, экран временами темнел, когда бот проходил через облака ила.

– Он не может застрять во всем этом? – спросил Хейс.

– Нет, у него очень развитый искусственный интеллект, того же типа, что мы используем в космических зондах и в марсоходе. Сейчас он в основном мыслит самостоятельно. У него есть сонар, чтобы избегать крупных препятствий, и инфракрасные датчики для определения живых существ; его бортовая лаборатория способна проанализировать почти все что угодно.

– Почему он все время останавливается?

– Он берет образцы руками-роботами. Всасывает образцы, анализирует их и передает результаты доктору Кэмпбеллу.

Гандри сказал, что гидробот работает в основном как дистанционно управляемый аппарат с ногами-подпорками в задней части, чтобы отталкиваться или поворачивать в любом направлении. Он способен подниматься и парить – делать все, чего потребует программа.

– Магнетометр уловил несколько очень сильных потоков, – сказал Паркс. – Усиление на тысячу, теперь на две тысячи нанотесла. На пять тысяч. Уверенно и стабильно.

Гандри пояснил, что нанотесла – стандартная единица измерения магнетизма. Стандартный показатель здесь, на полюсе, – 60 000, а у них сейчас было почти 70 000. Гидробот регистрировал это и искал источник. Если потеряет, вернется к гидротермальному источнику.

Гидробот поднимался, и ил заметно редел. Комки размером с четвертак сменились частичками величиной с бусинки. Видимость стала лучше. Неожиданно камера показала облако пузырей, и гидробот погрузился в это облако – пульсирующих перепончатых пузырей, пурпурных и синих, иногда оранжевых и красных, неоново-зеленых и цвета индиго.

– Медузы! – сказал Кэмпбелл. – Вы только посмотрите на это! Как гребневики. Яйцевидные, с ребристыми пластинами для движения. Никогда ничего подобного не видел… Мы, похоже, наткнулись на очень большую колонию.

– Они могут повредить гидробот? – спросил Хейс.

– Нет… смотрите, гидробот замедлился. Он старается не повредить их, поэтому движется медленно.

Это был мир медуз, тысячи медуз, как пузырьки шампанского. Они пульсировали и переливались, вспыхивали яркими цветами, как волоконно-оптические лампы. Можно было видеть прямо сквозь них. Трудно было сказать, насколько они велики, но, наверное, как мяч для софтбола; встречались поменьше, размером с мраморные шарики. Казалось, гидробот им нисколько не мешает. Через десять минут колония кончилась, и гидробот снова опустился к осадкам, обнаружив что-то интересное.

Хейс увидел нечто вроде гигантского краба-альбиноса, ползущего в иле. У него было зазубренное колючее тело размером с корыто – сказал Кэмпбелл – с паучьими лапами длиной в три-четыре фута. На двухфутовых стебельках виднелось что-то похожее на черные глаза, и Хейс указал на них.

– Нет, это не глаза, – сказал Кэмпбелл. – Какие-то рецепторы. Он абсолютно слеп, как и все остальные существа здесь, внизу. Однако это новый вид, несомненно.

Гидробот прошел над крабом, разумно решив не связываться, и опустился во впадину, полную морской травы, потом снова поднялся, продолжая изучать дно, находя раковины мертвых мидий и ракообразных, сотни раковин, переплетенных и превратившихся в ковер из костей. Потом появилась лощина в дне озера глубиной примерно в пятьдесят футов. Она была полна не травой, а белыми разбухшими тварями длиной в десять-пятнадцать футов, непрерывно переплетавшимися и извивавшимися. Хейсу они показались тысячами мясистых шлангов с розовыми присосками на концах, которые то раздувались, то сдувались.

– Трубчатые черви. Но таких я никогда не видел, – сказал Кэмпбелл.

Гидробот заинтересовался. Он повернул и медленно прошел над червями, разглядывая их и сообщая информацию об их температуре и химическом составе воды вокруг них. Хейс видел трубчатых червей на канале «Дискавери», но не таких… не движущихся и переплетающихся. Эти казались не безобидными биофильтраторами, а голодными и хищными тварями.

– Это просто поразительно, – сказал Гандри.

Хейс был согласен; он лишился дара речи. Он видел то, что до него не видел ни один человек, и увиденное приглушило ощущение, что с этим древним озером что-то очень неладно.

– Черт возьми! – воскликнул Паркс. – Вы это видели?

Видели. Что-то гигантское и расплющенное, похожее на прудовую гидру, но невероятных размеров. Не менее двадцати или тридцати футов в длину, похожее на упавшее дерево с массивной корневой системой – массой белых извивающихся щупальцев. Оно сразу ушло от света, так что они лишь мельком взглянули на него, но то, что они увидели, убедило их в ближайшем будущем не нырять в озеро Вордог.

– Невероятно… возможно, моллюск. Определенно похоже на кальмара, – сухо произнес Кэмпбелл, словно эта тварь не напугала его до смерти.

На самом деле напугала. Все в рубке невольно отодвинулись от экрана. Нечто подобное, белое, призрачное, инопланетное, кроющееся во тьме… да, это на вас повлияет. И внушит мысли, которые помешают спать по ночам.

Гидробот не пошел за этой тварью, и это было хорошо. Гандри объяснил, что он запрограммирован изучать медленно движущихся животных, если это возможно, но не тратить энергию на преследование.

На экране появился другой обитатель дна. Похожий на мечехвоста, но узкий и длиной по крайней мере в десять футов. Он был покрыт хитиновым экзоскелетом, белым, как большинство тварей здесь. У него были две пары колючих ног по обеим сторонам, как у омара, и набор клешней впереди, выглядящих так, будто искали, что бы раздавить. Хвост заканчивался чем-то похожим на жало. В целом напоминало большого скорпиона, но безглазого и с четырьмя раскачивающимися антеннами.

– Боже мой, – сказал Кэмпбелл. – Я не могу в это поверить. Эвриптерид… морской скорпион. Очевидно, эволюционировавший, но это все равно эвриптерид.

– Новый вид? – спросил Хейс.

Кэмпбелл рассмеялся.

– Эвриптериды – вымерший подкласс членистоногих, Джимми. Они вымерли двести миллионов лет назад… так мы считали. Черт побери!

Гидробот миновал морского скорпиона. Все в рубке смотрели на экран, видели множество экзотических водных растений, колонии трубчатых червей, необычных гигантских моллюсков и что-то похожее на кальмара, который быстро скрылся из виду. Потом дно стало неровным, изрезанным трещинами, уходящими вниз на сотни футов, и подводными холмами, покрытыми чем-то вроде светло-желтых водорослей. Магнетометр гидробота уловил рост напряжения магнитного поля и повернул в ту сторону.

Какое-то время ничего не происходило, только проплыла стая прозрачных рыб… или чего-то похожего на рыб… потом Кэмпбелл сказал:

– Вы… что это, черт возьми, было?

Хейс нечто подобное уже видел.

Мутная продолговатая фигура, метнувшаяся прочь от света. Причем не одна, их было много, и все они двигались быстро и бесшумно. Ощущение тревоги вернулось к Хейсу, и избавиться от него он не мог. Он думал о том, что не осмеливался произнести вслух. Что бы за твари там ни были, они, казалось, следят за гидроботом, но прячутся от света. Гидробот улавливал много всплесков, но это означало только, что озеро полно жизни.

– Я хотел бы знать, что это было, – сказал Паркс. – Это напомнило мне…

– Что? – спросил его Гандри.

Паркс покачал головой.

– Ничего, ничего. Просто мысли вслух.

Но Хейс знал, о чем он думает. Не все ли думают о том же, видя эти мелькающие тени? Вспоминают, где их видели, и это им совсем не нравится.

А потом…

А потом Гандри ахнул.

– Вы это видели? Выглядит… ну, выглядит почти как арка.

Паркс попытался что-то сказать, расслабился и попытался снова.

– Необычная вулканическая структура. Там не может быть арки.

Она исчезла слишком быстро, чтобы можно было строить предположения. С уверенностью можно было сказать только, что это похоже на арку, торчащую из осадков. Арка была большая, гидробот прошел под ней.

Паркс почти нервно стал говорить о вулканизме и о том, что он может придать обычным камням самую причудливую форму. В особенности под водой, где лава застывает быстро, принимая самые странные формы, которые могут показаться рукотворными… или, во всяком случае, созданными разумным существом. Потому что не могло быть и речи о том, чтобы к чему-то здесь прикасались люди.

Гидробот продолжал подниматься, следуя за магнитной аномалией, и Паркс озвучивал данные. Помимо этого, слышался только шум компьютеров, продолжавших следить за тем, что происходит внизу. Все, кроме геофизика, молчали, может, чего-то ожидали. Хейс мог говорить только за себя. Рот у него пересох, он стискивал зубы и сжимал кулаки.

Тишина была такой густой, что на нее, казалось, можно повесить шляпу.

Гидробот продолжал двигаться вперед, показывая изображение анемонов, колючих морских ежей и, наконец, кораллов. Здесь была целая экосистема цепких губок, бледных червей и двустворчатых моллюсков. Примитивные мшанки облепляли кораллы, как пчелиные соты. Кэмпбелл отметил, что, хотя морская зоология не является его специализацией, это либо новые виды, либо те, которые давно считались вымершими.

Но он говорил, лишь бы услышать собственный голос. Магнетометр робота продолжал показывать усиление магнитного поля. На что Гандри экспромтом пошутил, что он, вероятно, улавливает излучения какого-то большого электромагнитного генератора – матери всех магнитных ядер. Никто не рассмеялся: может, не понравилось, на какие мысли это наводит. Ведь в этот момент их бы ничего не удивило. Если бы они увидели летающую тарелку, выступающую из ила и водорослей, это показалось бы естественным. Ясно было одно: то, что испускает такую энергию, почти несомненно должно быть искусственным.

А потом они увидели это… точнее, увидел гидробот.

Еще одна арка. Причем такой совершенной формы, что не могла быть простой природной аномалией. И сразу за ней виднелись другие формы: стоящие вертикально прямоугольные плиты, другие, лежащие, как древние надгробия, а еще проломленный купол, поднимающийся из водорослей. Судя по тому, что они увидели, его диаметр составлял несколько сотен футов, хотя на самом деле купол, вероятно, был гораздо больше. На поверхности змеились трещины.

Все молчали, потому что видели все больше: монументы, торчащие под странными углами, как надгробия на каком-то невероятно древнем кладбище; обелиски и монолиты, накренившиеся, стремящиеся упасть, покрытые розовой слизью, в дырах от червей-бурильщиков; потрескавшиеся стены, покрытые колониями губок и карбонатными скелетами давно умерших морских организмов. Все сооружения казались очень древними.

– Милостивый боже, – сказал Гандри, он учащенно дышал. – Посмотрите на это… вы только посмотрите…

Паркс качал головой.

– Город… здесь, внизу?

– Почему нет? – сказал Хейс. – Почему бы, черт возьми, нет?

Паркс, казалось, не может перестать качать головой.

– Потому что… потому что это проклятое озеро было отрезано от мира, закрыто ледяным куполом сорок миллионов лет, Хейс, вот почему.

– А как же руины, которые нашел Гейтс? Им сотни миллионов лет, они дочеловеческого происхождения… Думаю, это подтверждает то, что он говорил.

На лице Паркса было выражение недоверия. Может, он не верил в то, что сказал Гейтс, а может, сознательно – вопреки фактам, смотревшим ему прямо в лицо, – отказывался принять идею о цивилизации, предшествовавшей человеческой на полмиллиарда лет. В нем глубоко укоренилось человеческое высокомерие. А ведь эта находка подрывала значимость человечества.

– Город, – говорил Кэмпбелл. – Город.

Но Хейс думал совсем не о городе. То, что он видел, раскинулось без всякого видимого плана, скорее напоминая кладбище, чем город, что-то расширявшееся по мере необходимости. Все эти монолиты и валы, продолговатые плиты и изъеденные червями столбы, низкие каменные здания, покрытые тиной, водорослями и морскими животными… да, в этом было что-то неописуемо мрачное, как в древних могилах, рухнувших мавзолеях и заросших плющом склепах. Структуры теснились и налегали друг на друга, как в средневековых трущобах, тесных, вызывающих клаустрофобию, перерезанных узкими улицами.

Едва в состоянии дышать, Хейс смотрел на эти сложность и многообразие. Все выступало и наклонялось, поднималось и падало, как груда костей, нагроможденных друг на друга за бесчисленные тысячелетия, пирамиды и купола, валы, конусы и арки. Как брошенные черепа и ребра, позеленевшие от мха, горы бедренных и локтевых костей и лестницы позвонков. И все это – под вечным дождем осадков, плывущих и перемещающихся, как пух одуванчиков.

Гидробот плыл над городом (или кладбищем) вверх по склону холма, и они увидели это. Не прогнившее скопление обломков и артефактов на окраинах, а настоящий город, вздымающийся все выше и выше, как подводная гора… а может, город и был горой. Слой тины стал тоньше, и они увидели колоссальную мертвую необъятность этой горы, когда гидробот поднялся, показывая им то, что было скрыто сорок миллионов лет.

Хейс просто стоял, внутри него что-то клокотало.

Циклопический мертвый город башен и шпилей поднимался на невероятную высоту и выглядел как фантастическая роща, вздымающаяся от основания… если у него было основание. Бо́льшая часть города как будто погрузилась в лес водорослей. Сооружения были прорезаны множеством дверей, похожих на заросшие мхом входы в пещеры, в которых царила безграничная тьма. Огромный, окутанный тенями метрополис с извращенной геометрической архитектурой. Руины первобытного чужеродного города на илистом, заросшем водорослями дне озера. А гидробот продолжал подниматься, его прожекторы освещали большие галереи, купала, спирали и кубы, которые давно должны были упасть под силой тяготения, но не падали.

Все это напоминало Хейсу гигантскую каллиопу, вздымающуюся на неведомую высоту… покинутую, заброшенную, пронизанную сводами и впадинами. Он видел шестиугольные плиты из голубого кристалла, арки, шпили и сферы, брошенные друг на друга, как будто весь город упал и разбился, превратившись в беспорядочную россыпь острых осколков. И все это было покрыто поразительным разнообразием губок, раковин, цветущих анемонов, бледных слизистых мхов и густыми зарослями водорослей, которые росли словно прямо из стен и грациозно покачивались в каком-то невидимом течении.

– Маг… магнитная аномалия, – сказал Паркс. – Она должна быть сосредоточена где-то здесь.

– Да, – услышал свой голос Хейс. – Как какой-то двигатель, генератор, который все еще работает после стольких лет.

Гидробот продолжал подниматься, показывая панораму города и стараясь отойти подальше, чтобы дать более широкий обзор, но его света просто не хватало, и бот мог только показывать все новые примеры жуткой архитектуры и мрачного гигантизма. Тени вокруг сооружений метались, прыгали и танцевали, и эффект, мягко говоря, был обескураживающий: казалось, город движется, ползет, подбирается к ним, открытые двери зияют, как рты, водоросли качаются и извиваются.

Это общее впечатление заставило Хейса понять, как далеко он от дома и как одиноки они на «Харькове». Запертые в таком далеком месте, полном эха, призраков и потерянных голосов. В месте, где никогда не восходит солнце и не становится тепло.

Даже для Паркса не оставалось ничего, кроме принятия. Принятия всего, что они сейчас знают и чего не знают. Потому что человеческий разум не мог создать такой город. Сама безумная геометрия этого места вызывала желание выплеснуть свой разум в душераздирающем крике.

Гидробот поднимался уже почти час; он сообщил, что поднялся на пятьсот футов, но наконец они добрались до верхнего яруса города. Сверху он напоминал похожий на лабиринт переплетенный лес мертвых деревьев… куполов, колонн и того, что выглядело как пересекающиеся шпили тысяч церквей. Все это было соединено паутиной туннелей, подобных нитям или веревкам. Хейс увидел что-то похожее на горгулий, сидящих на каплеобразных выступах. Но это были не горгульи, а покрытые слизью существа, напоминающие гигантских кузнечиков со слишком большим количеством конечностей. Что-то в их наружности заставляло все внутри сжиматься.

Но, может, он вообще это не видел.

Возможно, это был обман зрения в темноте, где все неопределенно и обросло колониями полипов, горгонами, трубчатыми червями и бесчисленными спиралями мшанок.

Гидробот висел над городом, на расстоянии плевка от путаницы шпилей. Он парил, очевидно чем-то заинтересовавшись. Хейс и остальные не видели чем. Но Хейс это чувствовал. Чувствовал, как что-то приближается, что-то ужасное и подавляющее. Он испытывал слабость, кружилась голова, словно он был болен гриппом. А в голове – непрерывное низкое жужжание, как от линий высокого напряжения летом или от работы трансформатора.

– Что это, черт возьми, такое? – спросил Паркс.

Все смотрели на экран, смотрели на то, что так долго выслеживал гидробот и что стало наконец видимым. Все в рубке увидели их: цилиндрические обтекаемые фигуры, которые на столе для вскрытия казались бы невозможными и неуклюжими, но здесь были гибкими, свободными и быстрыми. Они плыли над городом, как стая летучих мышей-вампиров, собирающихся высосать город досуха. Они скользили вверх и вперед, толчками выпуская воду, как кальмары или осьминоги, легко двигаясь с помощью больших расправленных крыльев.

Хейс чувствовал себя так, словно вот-вот потеряет сознание или его вырвет – а может, и то и другое. Они живые, милостивый боже, они живые! Старцы. Древние. И вот что было гораздо хуже, чем этот поднимающийся, как саранча, рой: именно эту картину он видел в сознании Линда.

Точно!

Существа приближались, и не было сомнений в том, что их привлекает.

Когда они были примерно в двадцати футах, экран мигнул и погас. Все несколько мгновений стояли в потрясенном молчании, не зная, что сказать и что сделать.

Паркс начал нажимать на клавиши.

– Все мертво, – сказал он. – Черт возьми! Первичный и вторичный криоботы потеряли контакт с гидроботом. Вышли из строя, думаю.

«Слава богу», – подумал Хейс, чувствуя себя ошеломленным. Он был рад. Если бы увидел эти создания поближе, сошел бы с ума. Если бы эти круглые красные глаза заполнили экран, они бы стерли начисто его мозг, и он не думал, что это преувеличение.

– Они здесь, они живы, – пробормотал он. – Все эти миллионы лет они ждали… ждали нас.

Паркс встал, глаза его гневно горели. Он набросился на Хейса, и Гандри пришлось остановить его, чтобы он не швырнул Хейса на пол и, может, растоптал.

– Вы не знаете этого! – крикнул Паркс, с его нижней губы свисала слюна. – Вы не можете этого знать! Вы придумываете и ведете себя как испуганный ребенок!

Хейс рассмеялся и прошел мимо него; ему хотелось забиться куда-нибудь в темный угол.

– В этом вы правы, док. Я испуган. Думаю, вы тоже. И у всех нас для этого есть очень веские причины…

32

Закончив рассказывать Шарки свою историю, он просто сказал:

– Я видел их, док… Элейн, я их видел. Они там миллионы лет, размножаются, живут и ждут в этой теплой тьме. Ждут нас… Я знаю, что они ждали нас. Может, это не имеет смысла, но я это знаю.

– Я бы хотела, чтобы ты все это выдумал, – только и смогла произнести она.

– Я тоже. Но мы все видели этот город, видели этих существ внизу. Боже. – Он помолчал, пытаясь перевести дыхание, как делал, когда увидел тварей подо льдом. – Все есть на видео. Подожди, пока ЛаХьюн наложит на это руки, – у нас будет запрет на сообщения, какого никогда раньше не было. Держу пари, он никому не позволит это увидеть.

Шарки поила его виски и с ласковыми словами подставила плечо. Этого было достаточно. Этого должно было быть достаточно. Они сидели в ее комнате, на кровати, и, может, это было лучшее место, а может, худшее. То, что произошло дальше, стало результатом химии.

Они пошли навстречу друг другу и потерялись в тепле и необходимости этого действия. Прелюдией послужил рассказ Хейса, никаких милых пустяков, только огромная объемистая чернота, которую нужно было прикрыть, убрать куда-нибудь. Как ужас или траур, то, что они узнали, бросило их в объятия друг друга, и эта связь помогла превратить энергию в кинетическую, сделать настоящей силой. Никакой любовной игры, только само действие, только движения, и дыхание, и горячая кожа, переплетение конечностей, общее тепло и, может быть, прикосновение сердец. Впоследствии Хейс мог вспомнить только, что никогда раньше не чувствовал себя таким сильным и таким слабым одновременно. Когда он был в Элейн Шарки, а она обвивала его, глаза ее были как лазурное пламя, и он никогда не чувствовал себя таким живым и таким абсолютно чистым.

Он знал, что спать с женой другого человека – возбуждающе, волнение недозволенного, табу… но было и нечто гораздо большее. Голод нарастал несколько недель, и было лишь вопросом времени, когда зверь покажет зубы и наполнит свое брюхо. А когда это произошло, наступило послесвечение, тайна и воспоминание, которые они хранили глубоко в себе, в особом месте, куда не могут дотянуться руки других и загрязнить. Это принадлежало им, только им, и этого было достаточно. И они никогда не говорили об этом. Не могли выразить это словами, как не могли держать на ладонях души друг друга. И в этом была вся прелесть. Трепет, радость и волшебство.

Потом, когда они обнимали друг друга и не хотели отпускать, в темноте звучали тихие голоса:

– Что… что мы будем делать, Элейн?

– Не знаю, Джимми. Просто не знаю.

Он тоже не знал, лежал, чувствовал ее и наслаждался прикосновением ее плоти. Ответа не было – только они вдвоем в темноте, чувствующие друг друга. Слушающие, как свистит ветер и кровь стучит в висках.

33

Сент-Ауэрс решил, что ЛаХьюн слишком долго кормит их дерьмом, ожидая, что они его разжуют и проглотят, может, попросят добавки, набьют животы, улыбнутся и отодвинут пустые тарелки с благодарностями гребаному повару. Но с каждым днем это становилось все трудней.

– Он настоящий святоша, этот парень, – сказал Сент-Ауэрс своим ребятам в тот вечер, когда криобот опустился в озеро Вордог. – Он вернул нам интернет и спутниковое телевидение и считает, что из-за этого мы все должны быть счастливее пениса на фотосессии в «Плейбое». Но все не так просто, верно? Не на этот раз.

Все с ним согласились, как он и думал. Они часами пили виски, и он раздувал пламя мятежа, вызывая раздражение и паранойю у рабочего класса, поднося огонь к труту под сухой соломой, готовому вспыхнуть при появлении зажженной спички.

Он ухмылялся, глядя, как они разговаривают друг с другом и все сильней разгорячаются. «Послушай их, – думал он, – просто послушай их. Все получится отлично. Да, сэр».

– В том-то и дело, – сказал Рутковский. – Нас запирают на пять месяцев в чертовом ящике, а этот пройдоха ЛаХьюн отнимает у нас телевидение, радио, интернет. Нам все это нужно. Нужно как воздух.

Сент-Ауэрс кивнул.

– Конечно, когда кто-нибудь закрывает тебе лицо подушкой и не дает дышать, ты не благодаришь его, когда он убирает подушку и снова позволяет тебе дышать. Нет, ты пинаешь его по яйцам так сильно, что у него в башке звенит. Я прав? Неважно, сколько раз он скажет про закон о государственной тайне. Пни его, и, может, в следующий раз он об этом вспомнит.

– Проклятый ЛаХьюн, – сказал Стоттс.

– Он напрашивается на неприятности, – сказал Сайпс.

Оба они были главными помощниками, что на официальном языке ЮСАП означает, что они выполняли всю грязную работу в лагере: от уборки мусора до забрасывания снегом бочек с мочой. Как правило, главные помощники постоянно раздражены, рассержены и надеются только на себя. Их легко вывести из себя, особенно если это делает такой мастер, как Сент-Ауэрс, который знает, на какие кнопки нужно надавить.

– Мы не можем просто сидеть и держать друг друга за члены, пока мочимся, – сказал им Сент-Ауэрс. – Пора застегнуть ширинки и что-нибудь сделать. Покажем этой чертовой обезьяне ЛаХьюну, что к чему.

Может, дело было в гибели Мейнера или в том, что они слишком много выпили, а может, в неумении думать вкупе с изоляцией, ограничениями и накопившимся раздражением, но на них подействовало. Сент-Ауэрс говорил, а остальные слушали почти с религиозным рвением; был составлен план, и никто ни в чем не усомнился. Как в быстро прибывающей реке, они позволили течению нести себя, и никто не подумал поставить дамбу.

В дальнем северном конце дома Тарга коридор раздваивался, в одну сторону – камбуз, в другую – комната управления оборудованием и шкафчики для хранения принадлежностей. За поворотом был склад, где хранились запасные радиодетали, сублимированные продукты, КЧХП – все, что необходимо, если дела пойдут плохо. И здесь же находился шкаф с оружием.

Если вы хотели туда попасть – а Сент-Ауэрс хотел, – достаточно было пнуть дверь комнаты ЛаХьюна по соседству. Просто зайти туда с тремя-четырьмя ребятами, у которых в желудке слишком много виски, и взять ключи.

ЛаХьюн не видел, как они вошли.

Он спал, и, как раз когда его глаза начали открываться и уловили какую-то смутную фигуру, на его висок обрушился кулак. Он успел только вскрикнуть: другой кулак ударил под глаз, и свет для ЛаХьюна погас. Он погрузился в темноту, успев почувствовать боль и запах дешевого виски, пота и машинного масла… запах работящего человека.

– Свяжите эту блевотину, – сказал Сент-Ауэрс, поглаживая содранную кожу на костяшках.

Рутковский и остальные просто стояли, как фигуры, ожидающие, когда их передвинут; может быть, они начали осознавать, что попали в серьезные неприятности.

– Чем связать? – спросил Рутковский.

– Разрежьте простыни, – ответил Сент-Ауэрс. – Свяжите и заткните ему рот. Потом возьмем оружие и керосин и приготовим жаркое из питомцев Гейтса.

Может, им не так уж хотелось бить ЛаХьюна или участвовать в мятеже, но идея сжечь мумии им понравилась. Очень понравилась. С помощью карманных ножей Стоттс и Сайпс связали ЛаХьюна, и он лежал, холодный, как стейк лосося в холодильнике. К концу они вспотели и даже, возможно, были слегка смущены.

– Пошли, – сказал им Сент-Ауэрс.

В столе ЛаХьюна они нашли ключи от всех замков на станции, но им нужны были только ключи от помещения с припасами и от шкафа с оружием. Выйдя, они прошли по коридору и вошли в нужное помещение. Оно было размером с гараж на две машины, к потолку были прикреплены поддоны с корзинами и ящиками: медицинское и лабораторное оборудование, снаряжение для выживания, запчасти, сапоги, батарейки, сублимированные продукты. Все, что может понадобиться. Если вы зимуете на Южном полюсе и у вас чего-то нет, вам приходится делать это самому.

В оружейном шкафу они нашли три ракетницы и автоматические винтовки двадцать второго калибра. Они надеялись найти что-нибудь посерьезней, но решили, что хватит и этого. Легко нашли патроны и зарядили винтовки. Стояли кружком и наслаждались ощущением оружия в руках. Оружие всегда заставляет человека чувствовать себя больше, чем просто человеком.

Теперь дело оставалось за Сент-Ауэрсом.

Они сделают то, что он скажет. Как и Рутковский, Сент-Ауэрс – специалист-техник. Специалисты-техники поддерживают работу всего на станции: от печей до сушилок и нагревателей воды. Но, в отличие от Рутковского, Сент-Ауэрс был менеджером, то есть старшим на станции. Он был на льду достаточно долго, чтобы остальные доверяли его решениям.

– Хорошо, – сказал он им. – Отыщем в мастерской керосин, может, бензин и мазут. Потом пойдем в строение номер шесть, и вы знаете, что мы там сделаем.

Минуту назад они были полны решимости, но сейчас у них внутри что-то дрогнуло, и Сент-Ауэрсу это не понравилось.

– В чем дело? Какого дьявола? – спросил он.

Рутковский открыл рот, собираясь что-то сказать, но не смог. Он в последние несколько минут начал что-то испытывать, но не знал, что именно.

Сайпс тер виски.

– Проклятье… голова заболела.

– Голова болит? Прими чертов аспирин. – Но Сент-Ауэрс замечал то же самое у остальных. Что-то было неладно. – Ну что, пойдем или будем сидеть здесь?

Стоттс, рослый, угловатый, облизывал губы.

– Это у меня в голове… Я это чувствую.

– О, ради всего святого!

Рутковский кивнул. Да, что-то происходило, и от этого было не отвертеться. Чем больше он старался не обращать на это внимания, тем сильней оно становилось, а заодно и боль в голове. Может, и не мигрень, но что-то близкое.

– Да что это с вами? – спросил Сент-Ауэрс.

Но они не могли ответить: им стало трудно связывать слова. Боль стала всепоглощающей и обескураживающей. Словно что-то проснулось в голове. Винтовки оказались опущены, потом брошены. Глаза потемнели и дергались, как кипящее масло.

Сент-Ауэрс подумал, что на них мог подействовать газ поврежденной горелки, потому что головная боль не бывает заразной. Но то, что он видел в их глазах и начал чувствовать внутри себя, было не действием газа… а ощущением вторжения. Что-то находилось с ними в комнате, что-то невидимое и враждебное заполняло пустое пространство между ними, что-то проникало во все и во всех, пронизывая злом.

Рутковский пытался заговорить, но рот не открывался, и голова словно была заполнена густым черным пухом, мешающим видеть и думать. Внутренности как будто заполнились пауками, и он чувствовал, как они ползут по его позвоночнику, вызывая желание свернуться калачиком и закричать…

– Да что с вами такое! – сказал Сент-Ауэр. То, что было у них в голове, до него еще не добралось, но ему хватало других проблем.

В этот момент они ощутили необычную вибрацию, которая, казалось, проходит через ноги, проникает в кости, заставляет болеть десны. Вначале легкая, она становилась все сильней, как будто начинал работать какой-то генератор; ритмичное гудение проходило через них и заставляло дрожать. Оно становилось все громче, как будто уши были прижаты к корпусу гидравлического насоса.

Сент-Ауэрс пытался что-то сказать, но гудение заглушало его голос. Остальные теперь были в плену у этого гудения, тела их двигались в его ритме. Вокруг начали раздаваться какие-то звуки… жужжание, шепот, скрежет и короткие визги, похожие на человеческие крики.

Потом послышался треск, как от статического электричества, разряд энергии, заставивший волосы встать дыбом; Сент-Ауэрс хотел закричать, но не мог. У него в руках была винтовка, и ему хотелось стрелять, прострелить что-нибудь, пока не разлетелась на части голова. Может, остальные не видели то, что видел он… трудно было сказать, потому что парни выглядели пустыми и немыми, как манекены в витрине… ему захотелось убежать.

Но он не мог.

Дальняя стена помещения стала расплывчатой и нечеткой. Она состояла из бетонных блоков, но сейчас эти блоки казались сотканными из дыма… стена стала прозрачной и нематериальной. Она дрожала и светилась, словно освещенная сзади мощным всплеском энергии. Отчетливо выделялся цементный раствор между блоками.

Сент-Ауэрс хотел убежать, но смог только шагнуть вперед, ощущая в животе какое-то странное сосущее чувство. Но винтовка все еще была у него, и он намеревался ее использовать… когда то, что пробивается через стену, наконец появится.

И оно появилось.

Оно проникало сквозь стену так же легко, как дым через открытое окно. Газообразное, но постепенно становящееся все более плотным. Сент-Ауэрс понял, что это одно из существ из строения № 6, и его вид заполнил его ужасом, как в ночном кошмаре.

Было страшно смотреть, как оно движется, скользит на толстых мускулистых щупальцах. Казалось, оно должно быть неповоротливым, но двигалось быстро, легко и изящно. Тело напоминало продолговатую бочку, плоть была серая, маслянистая и ребристая, в средней части свисало что-то вроде извивающихся паразитов. Подойдя к Сент-Ауэрсу на пять футов, оно расправило крылья, размахивая ими, как плащеносная ящерица воротником. Звук был такой, словно раскрываются мокрые зонтики.

Сент-Ауэрс видел пересекающие крылья черные вены. Крылья казались перепончатыми и резиновыми. Он пытался закричать, но не мог. Его разум засосало в черную дыру безумия. Он понимал, что эта тварь не может здесь находиться. Физически. Но он чувствовал ее зловоние, как от ядовитой туши, медленно разлагающейся на горячем песке.

Тварь стояла перед ним, сложив крылья, как дельтапланерист, злая и агрессивная. Придатки посередине тела вытянулись, протянулись к нему, они дрожали и выглядели как разветвленные дендриты и синапсы. Но хуже всего были голова в форме морской звезды и глаза как красное стекло. Именно они заставили Сент-Ауэрса начать стрелять, бешено дергая спусковой крючок. Пули проходили сквозь существо, не нанося вреда, и ударялись в бетонную стену за ним.

Тварь позволила Сент-Ауэрсу совершить этот вызывающий поступок, и ее глаза на концах стеблей смотрели на него как будто с болью. Вдруг он услышал высокий, резкий, пронзительный звук, как от какой-то расстроенной старинной гармошки. И неожиданно он стал никем и ничем. Превратился в куклу, слепленную из теплого пластика, с бьющимся сердцем и пристально глядящими глазами. Упал перед тварью, скуля и хихикая, в голове вспыхнула страшная боль, когда мозг превратился в кипящий воск, глаза взорвались и потекли по щекам, как влажная рвота.

Тварь начала растворяться, отдаляясь от сломанного и безглазого существа перед собой.

А ближе к двери заклятье перестало действовать. Рутковский и оставшиеся ребята закричали.

34

СДВИГ «МЕДУЗА»

Закончив читать дневник Артура Блекберна, Гейтс сидел в «гипертате» и думал, и собственные мысли его пугали. Причем это был не просто страх за себя, потому что Гейтс был способен преодолеть простой человеческий нарциссизм. Он боялся за всю расу, за все человечество, потому что сведения, которые он получил из глифов и барельефов города в сочетании с повседневными наблюдениями и несчастьями Блекберна и его экспедиции наполняли его ужасом, какого он никогда раньше не испытывал.

«Мухи, – думал он, – мухи».

Если бы муха была разумным существом, осознающим себя и необъятность окружающего мира, она была бы в ужасе. И не только перед многочисленными хищниками, кормящимися ею, но и перед людьми, перед их неограниченной силой, их размерами, их амбициями, которые просто непостижимы для мыслящей мухи.

Гейтс был такой мухой.

Все человечество – мухи, живущие на созданной ими груде мусора, в своем высокомерии обманывающие себя, что они, их верования, их амбиции обладают универсальным постоянством, неизменностью. Тогда как на самом деле все наоборот. Есть существа вне времени, вне пространства, по сравнению с которыми человечество ничтожно. Да, Гейтс – муха, но он больше не обманывал себя, он просто ждал, когда опустится мухобойка и раздавит его.

Потому что она приближалась.

Она надвигалась на все человечество. Конечно, это было тревожно, но в такой степени, в какой было бы для обычных мужчины или женщины, которые живут и работают с убеждением, что вносят свой вклад во всеобщее благополучие, что они часть продуктивного общества, которые растят детей, думая, что их ждет светлое будущее, которые верят – или хотят верить, – что есть высшая сила, присматривающая за ними. Последнее вполне правдиво, но вряд ли эта высшая сила была благожелательна, она смотрела на людей как на стадо скота, а зачастую – как на дергающихся бактерий на слайде.

Так что да, Гейтс был встревожен. Но, в отличие от обычных мужчины или женщины на улице, он был палеонтологом. Он был способен на более широкий взгляд. Он знал, что человечество – лишь еще один вид на планете, один из миллионов видов, исчезнувших с тех пор, как три с половиной миллиарда лет назад на Земле появилась жизнь.

Он представил себе мир без людей.

Конечно, меньше загрязнения и перенаселенности, не будут истощаться природные ресурсы. Города вернутся к природе, они зарастут и станут такими же, как загадочные руины в джунглях Азии и Южной Америки. Руины, реликты, не более. Гейтс не верил, что исчезнет все человечество, только львиная доля. Те, кто останется, будут мало отличаться от палеолитического человека, охотника и падальщика. Звери, которые будут грабить друг друга, насиловать, убивать и охотиться друг на друга. В сущности, те же люди, что сейчас, но с самыми примитивными племенными традициями и абсолютно без законов, мешающих им превратиться в то, чем они являются, – в пускающих слюни животных. Охотники и убийцы бросят свои церкви и будут поклоняться лесу и лунным циклам. Со временем этика, мораль и культура совершенно забудутся в тумане времени.

Гейтс вспомнил, как был студентом в Школе горного дела и технологии и собирался стать бакалавром по геобиологии. Его преподавателем по эволюционной биологии был отъявленный зануда и спорщик мирового класса, которому нравилось припирать креационистов к стенке. Он был твердо уверен, что эволюция циклична, что жизнь зародилась в первобытной жиже, создала высшие формы, такие как человек, а потом снова опустится до первобытного уровня.

И может быть, он был прав.

Гейтс теперь знал будущее и о прошлом знал больше, чем другие люди, потому что получил доступ к древним тайнам разрушенного города. И зная все это, он стал мухой на стене.

Мухой на стене, как все мужчины и женщины были мухами на стене.

Ждущими, когда их раздавят.

35

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

Как после какой-нибудь страшной аварии, все на станции приходили посмотреть на останки Томми Сент-Ауэрса. Толпились в коридоре у биомеда, совали носы в дверь, задавали вопросы, шептались, а потом как можно быстрей уходили. Сент-Ауэрс был как ужас, хранящийся в банке на каком-нибудь придорожном карнавале, и люди смотрели на то, что осталось, гадая, что это и как такое могло произойти. Ведь большинство из них не видели Мейнера, сидящего на стуле в строении № 6, с глазами, расплескавшимися по лицу, как слизь. Но уж второй раз такое они пропустить не могли.

Впрочем, на самом деле мало кто видел Сент-Ауэрса. После того как пятеро, потом шестеро, потом семеро полярников окружили труп, как стервятники, доктор Шарки, словно в старом кино, набросила на труп белую простыню. Что еще можно было сделать? Позже труп завернут в брезент и отправят к Мейнеру в один из занесенных снегом старых «джеймсуэев», но пока им не нужно было на него смотреть. Так что лишь несколько человек видели этот страшный труп, но, слушая их позже, вы бы так не подумали. Все они рассказывали истории, которые с каждым разом становились все более жуткими.

И спустя какое-то время остались только Шарки, Хейс и ЛаХьюн.

– Что вы укажете в качестве причины смерти? – спросил ЛаХьюн, осторожно притрагиваясь к большой красной шишке над левым глазом: туда пришелся кулак Сент-Ауэрса.

Шарки посмотрела на него так, словно он шутит, отпускает какую-то дурную шутку, но увидела, что он совершенно серьезен.

– Что ж, мне придется провести вскрытие. Но, вероятно, придется снова написать «кровоизлияние в мозг».

– Да, – сказал ЛаХьюн. – Да.

Хейсу было его жаль (немного, но жаль): все-таки его ударили, а потом связали, – но ЛаХьюн как будто совершенно потерял связь с реальностью. Как и они, он знал, что убило Сент-Ауэрса, но не признавал этого.

Час назад Хейс спал рядом с Шарки, потом Катчен за дверью сказал, что еще один человек умер, и вот теперь он здесь – смотрит на это и слушает ЛаХьюна.

И что из этого хуже?

Конечно, очень драматичная смерть. Рутковский и Сайпс прибежали в камбуз, потом в спальни, стучали в двери, просили о помощи или о спасении. Может, о том и другом. В возбуждении и панике они совершенно забыли, что с ними нет Стоттса. Когда Катчен и еще несколько человек развязали ЛаХьюна и пошли взглянуть на Сент-Ауэрса, Стоттса нигде не было.

«И его нигде не будет, – подумал Хейс. – Нигде, где бы мы могли его найти».

Сейчас Рутковский и Сайпс находились под действием успокоительного: они не совсем понимали, что произошло. Они бредили о призраках и чудовищах, говорили, что один из Старцев бродит по лагерю.

– Не думаю, что сейчас нас должно заботить, от чего умер Сент-Ауэрс, – сказала Шарки. – Скорее – что его убило. Вы согласны?

– Что ж, да, нам нужно это знать. Если у вас есть какие-то идеи, я слушаю.

Шарки посмотрела на ЛаХьюна так, словно он идиот.

Хейс сказал:

– Док права, шеф. Неважно, что случилось. Важно, кто это сделал.

– Если у вас есть какие-то идеи…

– Ради бога, ЛаХьюн, да что это с вами? – спросил Хейс. – Вы, как и я, знаете, что случилось. Эти существа там… проклятые окаменелости Гейтса… они не мертвы в том смысле, в каком вы и я понимаем смерть. Их разум жив, и, если мы не предпримем что-нибудь, кто знает, сколько из нас доживет до весны?

ЛаХьюн сглотнул.

– Я не собираюсь слушать эти глупости. Нет никаких доказательств. Я ожидал такого от Рутковского, он в истерике, но не от вас, Хейс.

– Неужели? Вы думаете, что раз они были заморожены миллион лет, то не могут проснуться снова?

– Нет, не думаю.

– Хорошо. Скажем, это не замерзшие. Может, это те, что в озере, ЛаХьюн, потому что говорю вам: эти ублюдки далеко не мертвы. Не валяйте дурака. Я знаю, что вы видели видео. Вы знаете, что там, внизу.

ЛаХьюн выглядел неуверенным.

– Да, видел. Но я склонен думать, что это две совершенно разные ситуации – то, что в озере, и то, что здесь.

Прежде чем Шарки успела остановить его, Хейс схватил ЛаХьюна и прижал к стенке с такой силой, что несколько предметов слетело с полки.

– Слушайте меня, много о себе возомнивший чертов придурок! Эти твари в строении номер шесть физически мертвы, но психически они живы. Они убили Сент-Ауэрса, потому что он хотел их сжечь. Эти разумы там… Не думаю, что они прошли весь свой цикл, но, когда они это сделают, когда они, черт возьми, это сделают, мы все поджаримся. И вы это знаете. Если к весне кто-то в этом лагере останется, гарантирую вам: они будут выглядеть как люди, но в голове у них ничего человеческого не будет.

ЛаХьюн высвободился.

– Это будет отмечено в вашем досье, Хейс. С меня хватит.

Хейс усмехнулся и покачал головой. Он повернулся к Шарки.

– Не знаю, док. Достучаться до этого типа невозможно. Разве что… – Он снова повернулся к ЛаХьюну. – Эй, господин менеджер станции, у меня есть идея. Сегодня мы с вами переночуем в строении номер шесть с мертвыми пришельцами. Посмотрим, кто останется жив к утру… и кто, черт возьми, нормальный.

ЛаХьюн его не слушал.

– Мне нужно сформировать поисковую группу, чтобы найти Стоттса.

– Переверните все это место вверх дном, если хотите, – сказал Хейс. – Вы его не найдете. Старцы его забрали, и не думаю, что вернут… а если вернут, вам он не понравится.

ЛаХьюн тихо выругался и вышел.

36

– Он сказал, что будет онлайн в шесть, – сказала Шарки. – Дадим ему немного времени.

Хейс согласился. Он все еще приходил в себя после совершенно бесполезной вылазки в поисках Стоттса. Рылся в сугробах в лагере, хотя прекрасно знал, что никого не найдет. Однако ЛаХьюн настаивал, а у него на это были право и полномочия.

С Хейсом был Катчен, он все время ныл, и теперь они сидели в биомеде с Шарки и смотрели на ее ноутбук, словно это какой-то мистический оракул, который определит их будущее, когда решит, что время для этого наступило.

Все молчали, и так было по всему лагерю: занимайся своим делом, забудься в этой работе, а когда нужно говорить с другими, болтай о всяких пустяках. Говори о том, какая долгая зима, что это твой последний год и что ты будешь делать, когда вернешься в мир. И ни в коем случае не говори о том, что произошло и что еще произойдет.

И вот они сидели и ждали, пока Гейтс выйдет онлайн. Он, конечно, все еще был в полевом лагере и сообщил Шарки, что хочет поговорить с ней, но не по радио. Хейсу это показалось странным, но в последнее время ему все казалось выбившимся из колеи, за каждым углом – шпионы и заговоры.

«Хорошая здоровая паранойя, – говорил он себе, – поможет тебе убраться отсюда целым и невредимым».

Он думал об этом, пытаясь навести порядок в мыслях, но не мог сказать, когда именно почувствовал, что что-то на станции «Харьков» неладно. Правда, у него было плохое предчувствие с того момента, как он впервые оказался в лагере. И для этого не было никакой причины, абсолютно никакой. Однако это ощущение не покидало его, иногда раздражая, заставляя думать, что он сходит с ума. Но только когда Гейтс нашел мумии и руины города, оно стало серьезно тревожить Хейса, а когда он в тот день увидел этих ужасных тварей в строении № 6 – в день, когда спятил Линд, – Хейс понял, что всем грозит страшная опасность.

И это самое странное – то, что он об этом знал. Иногда, заговорив, он говорил то, чего не знал, но в чем тем не менее был уверен.

Например, он не знал, существует ли прямая связь между мумиями и живыми Старцами в озере Вордог, но был уверен, что она существует. Точно так же, как был уверен, что Старцам нужен их мозг, что люди знали об этом с давних времен, что ужас и ненависть, которые вызывают мумии, – это отражение в его сознании и в сознании других глубочайшей расовой памяти.

Он понимал, что у терапевта был бы с ним напряженный день, но его уверенность от этого нисколько не слабела.

Как и у всех, у Хейса были кошмары, но для него это было нечто гораздо большее. Твари из строения № 6 вторглись в его мозг и почти уничтожили его, но, в отличие от Мейнера и Сент-Ауэрса (и возможно, Стоттса), он выдержал это вторжение. Может, это дало ему преимущество. И возможно, часть этой телепатии еще сохранилась у него в голове.

– Что-то получаю, – сказала Шарки.

Ее ноутбук пискнул. Сообщение.

Палеодок: говорит Гейтс вы меня слышите Элейн?

Элейн: я здесь. Как у вас дела?

Палеодок: узнаю то что лучше было бы не знать но не обращайте внимания я устал

«Еще бы, – подумал Хейс. – Там, среди этих руин, со всеми этими Старцами. Удивительно, что люди Гейтса еще не перерезали друг другу глотки. Может, кто-то из них это уже сделал».

Элейн: я расспросила моего русского друга о заброшенном лагере. Оказывается, они там бурили и начали сходить с ума. Видели призраков и убивали друг друга.

Палеодок: выжившие были?

Элейн: ни одного в здравом уме. Их вывезли. Станция называлась «Врадаз» и, как начались неприятности, была покинута, больше двадцати лет назад.

Палеодок: он сказал какие именно неприятности?

Элейн: все как в домах с привидениями. Явления и звуки. Удары и стук. Все в таком духе. Это важно?

Палеодок: как продвигается проект с озером?

Элейн: криобот сработал успешно. Хейс был там, когда они выпустили гидробот. Нашли там город. Гигантский город на дне озера.

Палеодок: он все еще там? я так и думал

Элейн: вы о нем знали?

Палеодок: изучал пиктограммы в городе которые рассказывают удивительные вещи если я верно их понял я истолковал это как массовый исход вниз в озеро когда начали надвигаться ледники

Элейн: я видела видео с гидробота. Там, внизу, живут сотни, если не тысячи этих Старцев, или Древних. Они там просто кишат. Вскоре после этого связь с гидроботом была потеряна.

Палеодок: да представляю себе

Элейн: что все это значит?

Палеодок: не уверен в этом но то что они живы очень плохой знак если я верно прочел эти глифы то у старцев есть на нас планы они хотят нас использовать

Элейн: Они земные? Вы можете сказать мне это?

Палеодок: нет не думаю что они земные в глифах на стенах наша звездная система и другие я считаю это доказательством межпланетных и может межзвездных перелетов я считаю эти существа были расой задолго до того как остыла наша планета полагаю если бы мы могли посетить марс и другие внешние планеты мы бы нашли доказательства их колонизации они с нами с самого начала

Элейн: можете выразиться точней?

Палеодок: крылатые демоны Элейн были с нами с самого начала все наши сказки о крылатых демонах имеют один источник вы меня понимаете Элейн

Элейн: что им нужно?

Палеодок: не могу сказать но думаю они ждали много миллионов лет чтобы мы их нашли

Шарки: зачем?

Палеодок: слушайте меня Элейн эти существа опасны так как я вам не могу описать я считаю что они засеяли жизнью сотни планет в галактике и направляли эволюцию этой жизни и у них есть цель и я думаю это покорение рас которые они развивали

Элейн: у нас тут две смерти. Один человек пропал.

Палеодок: будут еще они пожинают одни разумы и уничтожают другие слушайте меня Элейн думаю вы должны убраться отсюда добраться до станции полюс на «снежном коте» вам грозит опасность очень большая опасность

Элейн: лучше вам сначала прийти сюда.

Палеодок: не могу слишком много дел слишком много зацепок если я или другие вернемся следите за нами очень внимательно думаю у них сейчас холм теперь они идут за мной

Элейн: тогда вам надо убираться оттуда

Палеодок: они меня не отпускают

Элейн: что?

Палеодок: я пытался уйти они не разрешили если вы придете ко мне они позаботятся чтобы вы исчезли вы никогда не вернетесь знаю это звучит безумно все что я сказал держите в строжайшей тайне не говорите лахьюну повторяю не говорите лахьюну я не доверяю его мотивам

Элейн: Боб, вы меня пугаете

Палеодок: простите но вы должны мне верить они здесь очень активны у меня есть план если он сработает вы меня скоро увидите если придет холм будьте очень осторожны они его контролируют

Связь прервалась.

Шарки пыталась вернуть связь, но Гейтса не было. Согласно ее мессенджеру, он был офлайн. Наконец она сдалась, выключила компьютер и вынуждена была посмотреть на два мрачных лица.

– И что же мне делать? – спросила она. – Если у него неприятности, я должна сообщить ЛаХьюну.

Первым заговорил Катчен.

– Что ж… – сказал он. – Что ж… Либо наш добрый доктор Гейтс спятил, либо мы в опасности.

– Я не верю, что он сошел с ума, – сказала Шарки, но не стала развивать эту мысль. – Не верю, и все.

– Значит, сделай то, о чем он попросил: доверься ему.

– Совершенно верно, – сказал Хейс. – Я знаю, это нарушает протокол, но к черту протокол. Я не доверяю ЛаХьюну, и вы все тоже. Как и Гейтс. Готов поспорить, что ему гораздо хуже, чем нам здесь. Пусть делает то, что должен, и ничего не сообщайте этому лизоблюду ЛаХьюну.

Шарки вздохнула.

– Я могу пострадать из-за этого.

– Придется рискнуть. Это гораздо важнее правил и порядков, Элейн. Гораздо важнее. – Хейс посмотрел ей в глаза. – То, что сказал Гейтс… что видел и читал в этих иероглифах и прочем в старом городе… все это я знал и чувствовал. Многие из нас видели такие кошмары, но это никогда не имело смысла. Мы связывали эти кошмары с мумиями, но потому ли, что были уверены: вот виновники, – или потому, что были испуганы и нам нужен был козел отпущения, ведьма для сожжения? Но сейчас…

– Ты кое-что упустил, – сказал Катчен. – Выступление Гейтса вечером, перед тем как он уехал. Люди волновались из-за его окаменелостей, но то, что он сказал нам в камбузе, было совершенно диким. Не думаю, что после этого хоть у одного не разыгралось воображение.

– Конечно. Я это признаю. Но это больше чем воображение, Катчи, здесь это стало реальностью. Эти кошмары и нервный срыв Линда – не плод нашего воображения. И когда у Мейнера и Сент-Ауэрса мозг превратился в желе, когда исчез Стоттс, это тоже не было плодом воображения. У всего этого есть конкретная причина, и она находится в строении номер шесть, нравится это нам или нет. Потому что эти существа не мертвы в том смысле, в каком мы понимаем смерть, их разум по-прежнему активен, и, может быть, это связано с тварями на дне озера, не знаю. Но Гейтс прав: мы здесь в опасности. Вы слышали, что он сказал. Эти существа… они ждали нас, они хотят нас использовать. У них на нас есть планы.

– Все это дикий вздор, Хейс, – сказал Катчен, но по его глазам видно было, что он это принимает.

– Конечно, это самое дикое и невероятное в нашей истории, вне всякого сомнения. – Хейс кивал, захваченный тем, что говорил, и, может, радуясь тому, что может выпустить это из головы. – Только вообрази это, Катчи. Попытайся представить себе расу, настолько чертовски терпеливую, что они могут ждать нас миллионы лет. И такую разумную, что они знают: рано или поздно мы придем к ним.

– Откуда они могут это знать?

– Ты слышал, что сказал Гейтс… другие миры, другие звезды… Один бог знает, сколько раз они следили, как эволюционируют такие, как мы, пока не достигнут состояния, в котором могут быть им полезны. Нет, Гейтс прав. Они знали, что мы придем. Наша природа заставила нас туда спуститься, и они это знали. Они древние и знают то, чего мы никогда не узнаем. Кто знает, сколько рас до нашей они культивировали?

– Из-за тебя я чувствую себя картошкой, – сказал Катчен.

– Для них ты и есть картошка, – сказала Шарки.

Хейс какое-то время молчал. Может, боялся того, что скажет, если откроет рот.

– Крысы в лабиринте, вот кто мы такие. Просто крысы, бегающие в лабиринте. Прекрасно, не правда ли? Мы здесь в ловушке, и они это знают. И это именно то, что им нужно. Думаю, прошло какое-то время, прежде чем у них появилась возможность захватить разум человека. Но сейчас мы здесь, и они тут как тут. Этот лагерь – большая живая лаборатория, отличное место для контролируемого эксперимента, исследования целесообразности, как ты сказала, Элейн, и у них были месяцы, чтобы сделать то, что им нужно.

– А что им нужно? – спросил Катчен.

Хейс сглотнул.

– Собрать урожай наших разумов.