Дневник Артура Блекберна Я вынужден говорить, потому что люди науки отказались следовать моему совету. Против своей воли я объясняю причины, по которым сопротивляюсь вторжению в Антарктику – с ее обильными ископаемыми и тающим древним льдом.

Говард Лавкрафт

ХРЕБЕТ ДОМИНИОН, 1922 ГОД

7 июня

Последние несколько дней, мягко говоря, были очень тяжелыми.

Учитывая обстоятельства, у нас фактически не было выбора. Наш первоначальный план заключался в том, чтобы вернуться самое позднее к июню к мысу Крозье, но после смерти такого количества собак и исчезновения Хайдена этот план звучал нелепо. Тодс считал, что сможет провести нас назад через Врата, по пути Скотта через Трансантарктику, и, так как он опытный физиолог, у меня не было оснований не доверять ему. Ведь это он прочертил каждый дюйм нашего пути от пролива Мак-Мердо через Барьер до гор. Но сейчас, когда началась зима, я не мог рисковать. К этому времени у нас был большой опыт передвижения в санях, но опасность была слишком велика. У нас из двадцати осталось всего восемь собак, достаточно, только чтобы везти одни санки, и кого бы я отправил в этот самоубийственный путь в разгар зимы? Нет, мы останемся. Со мной согласились все… кроме Тодса, который рассердился. И с тяжелым сердцем мы единогласно согласились перезимовать на нижних склонах хребта Доминион.

Я руководитель экспедиции, и вина на мне.

Три недели назад Хейден предложил, чтобы мы начали пробиваться обратно к морю Росса. Но я отказался. Должен признаться, что скалы и окаменелости очаровали меня, так что трудное положение экспедиции и, возможно, смерть Хейдена – моя вина. У меня все еще есть безумная надежда, что Хейден будет найден. Ведь он самый опытный из всех нас, он участвовал еще в экспедиции Моусона в 1912 году и трижды возвращался за прошедшие годы. Но уже четыре дня, как Хейден ушел на разведку на лыжах, и я думаю, что он упал в трещину.

Я считаю, у нас все будет в порядке. Батареи для радио зарядить мы не можем, но продуктов достаточно, и они надежно упрятаны в ледяной пещере. С тюленьим жиром и сухарями на черный день мы сможем продержаться до весны, а к этому времени, надеюсь, до нас доберется отряд спасателей. Надеяться, что спасатели придут зимой, глупо.

Мы выживем. Настроение у людей в основном хорошее, и они поддерживают друг друга. Я молюсь, чтобы так продолжалось. Физически мы переносим трудности хорошо, только голова, кажется, болит у всех. А вот переживем ли мы этот ужасный кошмар душевно – вот что меня заботит.

10 июня

Думаю, если ничто иное, так наша наука позволит нам продержаться эту зиму.

У Гранта есть метеорология, у Викмана – физика. У меня, конечно, моя геология, а у Тодса – его физиология. А Кларк, наш врач, будет наблюдать и заботиться о нас. Бонд помогает во всем, он уже не раз зимовал. Он отлично управляется с собаками и следит за припасами, санями и палатками. Он настоящая находка. Хотя, если сказать по правде, нам всем ужасно не хватает Хейдена. Его юмор, заразительный смех, непристойные шутки и постоянные рассказы о морской жизни очень нас забавляли. Он вдохновлял нас. В нем была сила природы. Думаю, если бы Хейден был с нами, дела шли бы гораздо лучше, потому что он нашел бы десяток способов справиться с положением.

Хотя люди не сознаются в этом, башня за пределами поля давления бесконечно тревожит их. Кроме Бонда, они все ученые, но это не избавляет их от необъяснимого суеверного страха, который внушает эта башня. Я сам это чувствую. После того как Тодс ее открыл, мы редко туда ходим. Когда стоишь и смотришь на нее, подгибаются колени и голова становится пустой. Это очень своеобразный эффект. Доктор Кларк считает это нездоровым влиянием, и я с ним согласен. Но что это такое и кто это построил? Мы не знаем. Викман уверен, что это машина. Но что за машина и сколько ей лет? Мы – и эта башня – находимся на внутреннем краю хребта Доминион, у слияния ледников Бирдмора и Милла. Вместе с несколькими другими ледниками в горах Королевы Мод они «вытекают» из сектора купола Титана восточно-антарктического ледяного покрова. С первоначального оледенения континента здесь никогда не было подлинной оттепели. Лед, из которого торчит башня, невероятно древний! Не менее двадцати миллионов лет, а возможно, и старше. Миоценовый лед! Милостивый боже!

Некоторые утверждают, что получили необъяснимый электрический заряд, когда прикладывали руки к башне. Я этого не испытывал. Не совсем. Но когда прикасаюсь к башне, у меня начинает болеть голова и ноют зубы. И я почти готов поклясться, что слышал голоса в ветре. Совершенно нелепо, конечно. Это все плод моего воображения. Но вот что я точно не вообразил, так это возраст льда. Кто – или что – построил эту башню и зачем? Я чувствую ее силу. Если это какая-то машина, то, боюсь, она жива. Лед, на котором она стоит, прозрачный. Приблизив к нему лицо, я вижу глубоко внизу разные структуры. Неотчетливо, но они там. Башня – лишь верхний отросток того, что там, внизу.

Конечно, я стараюсь не думать об этом, но сам возраст льда, на котором стоит башня, заставляет меня просыпаться по ночам.

13 июня

Последние два дня сильная буря, и яростный юго-восточный ветер заставляет нас проводить все время в палатках, с короткими вылазками в ледяную пещеру за продуктами. У нас есть пять книг не технического характера. Люди играют в карты, курят и говорят о доме, но в основном слушают, как воет ветер. Палатка хлопает, столбы дребезжат, и нам нечего делать, кроме как лежать в мешках из оленьих шкур и ждать весны. Такие дни хуже всего, потому что людям нечем заняться – только размышлять и ждать. Тодс все еще злится на меня, но, думаю, это пройдет. Мы все испытываем напряжение. Я молюсь, чтобы Бог помог нам пережить это.

Позже

Гневный рев ветра наконец стих, и снег перестал падать. Теперь у нас в низине тихо. Почему-то эта тишина кажется зловещей, и мы все напряжены, как будто чего-то ждем. Очень похоже на могилу, и это действует на нервы. Снаружи нет ветра. Ни одной снежинки не падает. Температура держится на умеренных минус двадцати[27]. В лунном свете я вижу бесснежную вершину горы Миллза, которая поднимается на 9600 футов. Поразительное зрелище, темное и бесплодное. Стоя рядом со мной, Викман сказал¸ что все выглядит так, «словно они затаились и ждут». Опять же, воображение, но я тоже это чувствую. На верхних склонах горы Миллза и на других свободных от снега вершинах проходят огромные извилистые волны давления с пяти- и шестимильными промежутками между ними. Нижние склоны гор в основном голые, кроме нескольких черных конусов, прорывающих кору, и во льду возникают водовороты, поразительные в свете луны. Среди хребтов видны большие морены, в основном долерит и кварц, кое-где встречаются песчаники. А ниже – неровный голубой лед и глубокие расщелины.

Боже, какое абсолютное и холодное запустение царит во внутренних районах! Оно распространяется, насколько хватает глаз. Воздух свежий и морозный, и единственный звук – треск и скрип ледников.

Мы с Викманом этим вечером провели здесь час, просто осматривая окрестности. В этих горах есть какой-то магнетизм, который мне не по душе. Мы все ощущали его осенью, но сейчас он стал еще более явным. Меня не оставляет чувство какого-то ожидания. Глядя на эти первобытные горы, я почему-то думаю, что нас ждет судьба.

15 июня

Оставшиеся собаки кажутся здоровыми. Доктор Кларк заботится об их здоровье не меньше, чем о нашем. Он считает, что загадочная изнурительная болезнь, убившая остальных животных, вызвана паразитом. Преступник – червь-нематода Filaria immitis. Кларк нашел личинки этих червей в крови мертвых собак, а также в их сердцах. Собаки, вероятно, заразились на корабле в азиатских водах или когда мы причаливали в Папуа. Я помню, что несколькими годами ранее та же проблема была у Скотта.

Позже

Бонд в последнее время очень подавлен. Он по-прежнему хорошо выполняет свою работу, но почти не общается с остальными. Я обнаружил, что по ночам он уходит один. Кларк узнал, что он ходит к башне. Бонд признался, что проводит там часы, «просто смотрит на черную башню». Он клянется, что, когда прижимает к ней руку или ухо, она гудит, как машина. Я нахожу это тревожным. Я все еще не понимаю, каков возраст этой башни и кто мог ее построить. Она в основном погружена в лед, но, если присмотреться, кажется, что видишь на ее поверхности какое-то фигуры или символы.

Я запретил Бонду ходить туда.

Я проклинаю день, когда мы нашли эту башню.

17 июня

Я использовал последние батареи для радио, посылая сообщение. Надеюсь, «Терра Нова» получила его, хотя, вероятно, какое-то время назад она вышла из Китового залива. Если нет, она, несомненно, до весны застряла в паковом льду в море Росса. Я сообщил о нашем положении, о ближайших планах на зимовку в Доминионе и относительно подробно описал башню во льду. Хотя ответа не получил, молюсь, чтобы мой голос был услышан – если не на «Терра Нова», то на каком-нибудь другом корабле.

18 июня

Я с радостью сообщаю, что работа продолжается.

Кларк провел быстрое научное исследование паразитов, найденных в собаках. Он очень прилежно работал с микроскопом, инструментами для вскрытия и простым научным оборудованием. Грант и Викман заняты метеорологическими наблюдениями. Их мир – мир северного сияния, параселена и паргелия[28], туманной радуги и лунного гало. Викмана завораживают отражательные способности гор при луне. Это можно назвать миражами, но его интересует физическая сторона этого явления. Я сам видел несколько таких «миражей», и они по меньшей мере внушают страх и благоговение. Мне кажется, однажды ночью я видел среди горных утесов и скал большой циклопический город с черными башнями и шпилями. Это лишь призрак. Однако за те несколько мгновений, что я его видел, город почти испугал меня. Или испугало что-то, что он внутри меня пробудил. Этот образ остался со мной, и я очень четко и ясно вижу город в снах.

Тодс тоже увлечен окружающими нас чудесами природы. Это во всех отношениях хорошо. Сегодня он отправился на санках в короткую экспедицию, чтобы исследовать поле трещин примерно в пяти милях на юго-запад от лагеря. Он взял с собой Бонда. Надеюсь, пребывание вдали от влияния башни пойдет Бонду на пользу. Я знаю, что собакам нужна хорошая пробежка. Я видел, как они выехали, на санках были закреплены снаряжение, продовольствие на шесть дней и фанерный ящик с приборами. Тодс и Бонд планируют провести там три-четыре дня. Хорошо, что они будут заняты, но в то же время – поблизости, чтобы в случае необходимости мы могли им помочь.

20 июня

Ночь в разгар зимы.

По крайней мере, здесь, на дне мира. Дома, где тепло и зелено, – разгар лета.

Сегодня день невообразимых откровений, и достаточно выйти на улицу и оглядеться, чтобы увидеть это. Ибо все признаки налицо. Зловещие, феноменальные, возможно, даже запретные.

Ночь ясная и холодная, небо как черный обсидиан, усеянный огненными точками миллионов звезд. Ледники выглядят как серебряное стекло, а горные пики кажутся конусами вулканов. Твердый паковый лед не подается, когда на него наступаешь, но звенит, как сталь. Падающая температура заставляет лед трещать, и ледники трескаются с грохотом пушечного выстрела. Над горными вершинами мелькают и вспыхивают огни северного сияния, распространяя по небу огненные смерчи: электрические волны возникают и исчезают, сменяясь другими яркими сверкающими полосами, пульсирующими зелеными и ярко-оранжевыми, желтыми и золотыми, тускло-красными и, наконец, всепоглощающей белизной дыма.

Это поистине прекрасно, но в глубине таится что-то злое и враждебное.

Разве не прекрасна шкура бенгальского тигра? Или сетчатый рисунок смертельно опасных змей, таких как африканская гадюка-носорог или азиатский ленточный крайт? Или нежно окрашенные цветы аконита и наперстянки? Да, все это прекрасно и опасно. И такими я увидел вокруг себя чудеса Антарктики – как прекрасную женщину с черным ядом в сердце. Я ценю то, что вижу, но увиденное меня пугает. Я боюсь того, что за этим скрывается.

Как я сказал, сегодня день откровений, но, хотя в научном отношении должен быть возбужден и восхищен, я встревожен до глубины души.

Сегодня вечером вернулись Тодс и Бонд, и они вне себя от того, что нашли. Я даже не смею говорить о подземном мире, который, как утверждают, они нашли, спустившись в огромную трещину на глубину в триста футов. Эта трещина вполне может поглотить целый город. И они говорят, что нашли внизу огромную сеть, руины древней цивилизации. Если это правда – и да поможет мне бог, но я верю, что это правда, – то это не только самое потрясающее открытие в истории, но и предзнаменование самого зловещего толка. Думаю, это может объяснить существование черной башни за полем давления. Но почему мне кажется, что это может объяснить гораздо большее, объяснить то, что не хочет знать человечество? Потому что я твердо верю: некоторые вещи должны оставаться погребенными. И то, что мы нашли, может быть одним из них.

Конечно, мое отношение крайне ненаучное. Мы пришли сюда ради науки. Мы все готовы ради науки умереть в этой замерзшей пустыне. Поиск знаний – наш путеводный свет, который позволяет нам переносить трудности. Приемлемый риск. И теперь судьба к самым нашим ногам бросает невообразимые открытия, и доистория открывает перед нами свои темные тайны. Мы узнаем то, что не знает ни один человек. А может, когда-то знал или догадывался.

И я искренне не хочу иметь с этим ничего общего.

Завтра мы все пойдем на поле трещин. Остальные возбуждены и взволнованы. Но я чувствую за их словами и действиями что-то похожее на ужас: мы на пороге чего-то древнего, ужасного и ненормального, непостижимого для человека. И в моем сердце тоже ужас.

21 июня

Правда. Это все правда, и мне от этого не становится лучше. Никому из нас не лучше.

Я едва могу описать то, что мы увидели внизу. Может быть, закончив, я уничтожу написанное. Если мы не переживем эту зиму, лучше, чтобы знание об этом проклятом подземном мире умерло вместе с нами.

Но позвольте мне сначала рассказать, что мы увидели, прежде чем я скажу о своих подозрениях.

Огромное поле трещин, открытое Тодсом и Бондом, расположено на южной широте 85 градусов 17 минут и на восточной долготе 164 градуса 12 минут в большой рифтовой долине. Это примерно в пяти милях на юго-запад от впадины. Тодс заподозрил ее присутствие из-за невероятного давления, вызванного соединением Полярного плато с ледниками и самим хребтом Доминион. Вполне разумно. Если вы расстелите лист бумаги на столе, будете придерживать рукой левый край, а на правый надавите… лист от давления сморщится и выпятится. И те же самые законы ледниковой физики можно применить к полю трещин Тодса; такого огромного поля давления я никогда не видел. Думаю, что сверху при дневном свете оно должно выглядеть как огромное разбитое и усеянное трещинами стекло, лежащее между горными хребтами.

Чтобы добраться до этой легендарной трещины – и того, что лежит в ней, как труп в могиле, должен добавить, – нам пришлось почти по центру пересечь это поле, что было почти столь же ужасно, как сама трещина. Боже, что за день это был! Я никогда не видел такого лабиринта трещин. Многие всего в несколько дюймов шириной, но другие – в десятки футов. Мы пересекали одну трещину и оказывались перед другой – снова и снова. И все это в абсолютной темноте, потому что дымка закрыла луну и свет звезд. Не могу сказать, сколько раз другие падали в трещины, и, если бы мы не были связаны, упали бы, вероятно, на тысячи футов в стигийский мир далеко внизу.

Лед вокруг нас выступал хребтами и впадинами, и нам часто приходилось пробираться ползком. Ползание стало наиболее удобным способом передвижения. Мы на животе скользили с возвышения и оказывались перед трещиной во льду, уходящей в глубину, может, на милю. Однажды мы с Викманом съехали с рифтового возвышения и оказались на самом краю зияющей пропасти, которая унесла бы нас вниз, за пределы видимости. Кто знает, насколько глубоко уходят эти трещины? Даже опущенные фонари, насколько достигает их свет, показывают только сине-черную пустоту.

Мягко говоря, все это очень утомляло и тревожило. Достигнув самой главной трещины, мы все вздохнули с облегчением. В синяках и ушибах, все мышцы напряжены, тело болит. Мы отдохнули и выпили немного виски, слушая вой ветра и вечный треск раскалывающегося вокруг нас льда; это звучало как пистолетные выстрелы. Мы отметили флажками свой маршрут по полю: конечно, возвращение – не самое расслабляющее занятие, но все же будет легче.

Трещина.

Что ж, я говорил о том, что вокруг нее, но надо рассказать и о ней самой. Трещина Тодса удивительна. Невероятна. К тому времени как мы дошли до нее, дымка все еще держалась, и мы видели только черную дыру. Ветер был легкий, воздух холодный, лед трещал. Мы допили виски и поговорили о предстоящем приключении.

Говорили все, за исключением Тодса и Бонда… после того, что они видели внизу, наше путешествие казалось им самым обыкновенным.

Потом дымка рассеялась, появились звезды, и луна осветила трещину. Милостивый боже! Она уходила на мили и в самом широком месте достигала половины мили. Вы, читающие это, не можете представить себе, что мы видели. Глубоко врезанная долина с дном из зубчатой массы трещин и разломов давления, и посреди этой массы – сама трещина, расколовшая голубой лед и уходящая на неведомую глубину. Словно большая рана в плоти самого ледника. Мы лишились дара речи. Страх и благоговение заставляли нас молчать. И снизу доносился не треск льда, а необычный шуршащий звук, почти похожий на дыхание. Я его слышал. Остальные тоже. Услышав его, Бонд только усмехнулся, как будто знал, какая кульминация нас ждет. Он был безумен. Я в этом уверен.

Торс просто сказал:

– Атмосферный эффект. Вероятно, внизу дует ветер. Там он звучит громче.

Мне это не понравилось.

Его объяснение звучало научно, но я встревожился. Не из-за шума, а из-за того, как вели себя Тодс и Бонд. Как они вели себя с момента возвращения. У них была какая-то тайна, они что-то скрывали, и я это чувствовал. Они были не теми, с кем я пересек Барьер и горы. Я был уверен в этом. Они там испытали что-то, и это их изменило. Но что именно? Я этого не знал. Но вели они себя так, словно увидели Ковчег Завета. И это преобразило их духовно, физически и умственно. Они были словно две соединенные цепи с общим электрическим полем. Не могу описать точнее.

Сама трещина – это, конечно, гляциологическое следствие давления поднимающихся горных хребтов. Это не откровение. Но это проход к истинной поверхности Антарктики. Земли, которая миллионы лет не видела солнце. А внизу, погребенное под льдом… ну, это мы скоро увидим.

Тодс перед спуском провел исследование льда и самой трещины. Он сказал, что, основываясь на движениях гор, трещина не расширяется, а сужается. По его подсчетам, трещина сужается примерно на десять футов в год. Через несколько десятилетий она исчезнет. Так что возможность достичь земли внизу – весьма редкая. Особенно в Трансантарктике, где единственная наблюдаемая суша – это поверхность гор, пробивших ледяной покров.

Привязавшись альпинистскими тросами, как делали Тодс и Бонд, мы начали спуск. Не на триста футов, а почти на триста пятьдесят. Но это неважно. Первым шел Тодс, ему почти не терпелось это сделать. Затем Бонд. Потом я. И наконец, Викман. Было решено, что Грант и Кларк останутся. У них не было горного опыта, и Грант, по его собственному признанию, ужасно боялся высоты. Думаю, что поле трещин для него стало бы гораздо более суровым испытанием, чем для нас.

До последнего дня, когда я навсегда закрою глаза, я буду помнить страшные часы, проведенные в мрачном мире внизу. Если бы было возможно, я бы их забыл. Очистил бы от них мозг, и мне было бы так гораздо лучше. Но это невозможно. То, что я видел, и сегодня, спустя несколько часов, преследует меня, как будет преследовать до самой смерти, а может, и после.

Спуск благодаря альпинистскому снаряжению оказался не таким трудным, как я опасался. Не впервые я, перевязавшись, спускался в трещину. Но хотел бы, чтобы это был мой последний спуск. Потому что сама мысль о том, чтобы спуститься в темные внутренности Земли, вызывает у меня иррациональный ужас, от которого я не могу избавиться.

Потребовался почти час, чтобы спуститься на триста пятьдесят футов. Наверху виднелось отверстие, неровное, словно шрам. Через это отверстие я мог увидеть звезды на небе и бледный лунный свет. Но внизу… милостивый боже, бездонная чернота самого ада. Стены трещины вначале были ровными и глянцевыми. Подошвы скользили по ним, но «кошки» держали. Однако вскоре стены стали неровными, усеянными карнизами и скалистыми выступами, достаточно большими, чтобы на них можно было сесть и отдохнуть. Мы все взяли с собой фонари. Фонарь был привязан у меня к поясу, и я все время спуска освещал им дорогу, потому что мои нервы не выдерживали мысль о бесконечной, ненарушимой темноте. И чем глубже я спускался в эту стигийскую пустоту, тем больше сомневался, хорошая ли это идея. Потому что в свете фонаря отчетливо видел лед.

Лед – это просто лед, да?

Не это меня беспокоило, потому что лед был прозрачным, акрилово-голубым, усеянным крошечными точками осадков, как самое толстое и чистое стекло, какое мне приходилось видеть. Как и в других трещинах, это показалось мне прекрасным. Так что не лед тревожил меня, а то, что я видел глубоко внутри него: большие абстрактные очертания, темные и неотчетливые, почти цилиндрические. Я не знал, что это такое, но даже воображаемые картины того, что может быть там заключено, вызывали у меня ужас.

Что это такое? И почему оно заставляет меня почти инстинктивно отшатываться?

Я старался не обращать на них внимания, потому что не мог определить, что это, было ли это когда-то живыми существами. Мой фонарь бросал причудливые, прыгающие тени на замерзшие прозрачные тени. И мне не раз казалось, что я вижу вокруг себя мелькание каких-то форм, бестелесных сущностей, метавшихся на границе круга света. Но наконец я увидел внизу фонари Тодса и Бонда и услышал, как они зовут меня.

– Ну наконец-то вы добрались, – сказал Тодс, улыбаясь очень странной улыбкой.

Бонд стоял с таким же таинственным выражением лица, доставая сигарету. Честно скажу: мне не хотелось быть внизу с ними. Я был рад, когда появился Викман.

Когда он отвязался, мы не стали тратить времени. При свете фонаря я видел, что мы действительно стоим на земле Антарктики. Поверхность была каменистая, с языками льда. Тодс пошел вперед. Он сказал, что они с Бондом искали несколько часов, прежде чем нашли отверстие в ледяной стене – грот каплеобразной формы, который на полмили уходит в глубину льда. Его покатая крыша находилась в пятидесяти или шестидесяти футах у нас над головой и усеяна поразительным количеством ледяных сосулек. Полукруглый пол был скользкий, усыпанный обломками льда от упавших сосулек. Он шел под уклон, и я думаю, что мы спустились еще на пятьдесят футов, прежде чем добрались до конца. Температура держалась около нуля, и все, что мы могли слышать, идя по этому туннелеобразному гроту, – эхо наших шагов, скрежет льда и те же жуткие звуки дыхания, словно через туннель дует ветер и производит звуки, похожие на дыхание поверх горлышка бутылки. Непрерывные и действующие на нервы звуки.

Наконец грот кончился, и мы увидели ледяную пещеру со скальным полом. Нам пришлось прыгнуть вниз на пять или шесть футов, чтобы добраться до этого пола. Крыша пещеры постепенно опускалась, и нам приходилось продвигаться на четвереньках или нагибать голову, чтобы пройти. Потом открылась другая пещера огромных размеров, с потолком в сто футов высотой и с бесчисленным количеством свисавших с потолка ледяных сталактитов, похожих на кинжалы. Большинство из них были достаточно длинными, чтобы проткнуть человека. Вся крыша над нами была такой, она поднималась и опускалась, открывая карманы ледяной черноты, большие ледяные арки, и повсюду, насколько достигал свет, были эти сосульки. Но мы стояли на почве Антарктики. Промерзшей, но все равно почве, усеянной камнями и валунами. Я собрал несколько образцов известняка и кварца и положил в свой рюкзак.

Как я сказал, пещера была огромна, ледяной купол естественного происхождения, в котором мог уместиться целый город. Тодс прошел вперед, мы проследовали за ним и увидели, что стоим на вершине плоского холма, вероятно сглаженного ледником тысячи и тысячи лет назад. Мы дошли до края вершины, холм уходил далеко вниз, и там, по словам Тодса, находились руины. Мы какое-то время стояли, ожидая сами не зная чего. Я никогда в жизни не испытывал клаустрофобию, и это доказывают долгие годы исследования пещер. Тем не менее здесь я словно задыхался. Пещера была громадная, крыша – в ста футах над головой, окружающих стен не видно… но я едва мог дышать.

Викман чувствовал то же самое.

Не могу сказать, что чувствовали Тодс и Бонд.

Но здесь, в этой замкнутой пещере, клаустрофобия была реальной, почти ощутимой. Может, дело было в нависшем над нами леднике, в сотнях футов льда, в триллионах тонн. Я слышал треск и скрежет, и это заставляло меня напрягаться. Может, еще и низкое гудение, доносившееся откуда-то издалека и непрерывное.

Вслед за Тодсом и Бондом мы начали спускаться с холма. Склон был пологий, и идти было нетрудно. Повсюду виднелись валуны и скальные карнизы, огромные массы упавшего льда. Казалось, некоторые из них размером с дом. Мы спускались, свет прыгал по сторонам, отражаясь в подвешенных кристаллах, и я с тревогой заметил, что многие валуны кажутся слишком симметричными, но сказал себе, что это выветривание. Конечно, силы природы могут так обработать камень, что он покажется почти искусственным. Склон опустился еще на сто футов, и мы оказались в усеянной обломками долине.

Тодс и Бонд перешептывались – всегда так, чтобы мы с Викманом не могли услышать. Я не мог понять, что происходит в их воспаленном, параноидальном сознании, да мне и не хотелось понимать. Мы с Викманом держались близко друг к другу и никогда не позволяли тем двоим быть за нами. Примерно на полпути по долине Викман остановился.

– Смотрите, – сказал он.

Как я сказал, дно долины было усыпано обломками, повсюду были разбросаны камни всех размеров. Так что я чуть не перешагнул через эту штуку. Но теперь увидел: в свете фонаря мне улыбался череп. Человеческий череп. Он был зажат между двумя камнями и вмерз намертво.

– Значит, мы не первые, – сказал Викман. – Здесь были другие.

Опустившись на колени, я с помощью ножа высвободил череп. Он не просто пожелтел от возраста, а стал коричневым, как отполированная кожа. Я осторожно извлек его из замерзшей почвы и держал в неконтролируемо дрожащих руках в варежках. Череп был ужасно старый и ужасно хрупкий. Некоторые части отсутствовали, но я хорошо видел, что держу.

– Это не современный человек, – сказал я. – Ради бога, посмотрите на это! Первобытный человек.

Так и было. Покатая черепная коробка, тяжелые надбровные дуги, выступающая челюсть – не современный человек, почти обезьяна. Только полость мозга была слишком велика для любой обезьяны.

– Питекантроп, – сказал Викман.

– Да. Или что-то близкое.

Тодс тяжело дышал.

– Обезьяночеловек… троглодит… Здесь, внизу. – Он издал резкий короткий смешок. – Здесь, внизу… под ледником? Как он сюда попал?

Ни Викман, ни я не хотели отвечать на этот вопрос. Я геолог. Я прекрасно знал, что этот череп не мог оказаться здесь, под ледяным покровом, которому двадцать миллионов лет, или тридцать, или сорок. Антарктида откололась от сверхконтинента Пангея в юрский период, а человекоподобные обезьяны появились в Африке или Евразии не раньше плиоцена, и промежуток между этими двумя эпохами – примерно сто восемьдесят миллионов лет.

Нет, здесь, в Антарктиде, не могло быть человекоподобной обезьяны. Ни до оледенения, ни тем более после. Но череп был здесь. Я его видел. Оставалось только одно объяснение: живое существо, которому он принадлежал, привезли в Антарктиду где-то в середине кайнозоя. Абсурд, да. Потому что кто – или что – мог сделать это? Но очень скоро мне предстояло получить ответ на этот вопрос.

– Пошли, – сказал я, кладя череп туда, откуда его взял.

Очень встревоженные, чувствуя, что прошлое тянется к нам, мы пересекли долину, освещая все вокруг, и вскоре перед нами снова начался подъем. И тут мы увидели руины. Первые из них, во всяком случае. Тодс и Бонд просто ждали, ухмыляясь, как школьники, пока мы смотрели на то, что они уже видели.

Ни Викман, ни я какое-то время не могли говорить.

Мы посветили вверх по холму и увидели то, что лишило нас дара речи, заполнило благоговением, удивлением и… да, страхом. Потому что здесь, поднимаясь по покрытому рубцами неровному склону, громоздился лабиринт гигантских каменных масс, циклопических структур и неровных, причудливых геометрических форм, которые не могла создать природа. Это были искусственные сооружения. Созданные разумом. И что, собственно, можно сказать, когда видишь перед собой подобное зрелище и понимаешь, что оно опровергает все твои представления об истории? То, на что мы смотрели, было сильно обветрено, разрушено, разбито, но нельзя было не заметить грандиозного инженерного замысла, который был воплощен здесь в жизнь, – и происходило это до появления ледников! По меньшей мере сорок или пятьдесят миллионов лет назад.

– Боже! – услышал я; голос Викмана походил на звук вырывающегося из проколотой шины воздуха. – Милостивый боже, сколько лет этому месту…

Я молчал.

Меня подавила не только древность этих сооружений, но и их количество. Насколько освещали наши фонари крутой склон, возвышались колоссальные каменные формы, и бастионы, и здания, но не человеческой архитектуры… потому что человек не может вообразить такое чуждое изобилие… эта архитектура была гораздо древнее наших самых древних предков. Существ из эпохи, буквально и фигурально непостижимой и неописуемой нашей рудиментарной археологией.

Говорю вам: то, что мы увидели, было не чудом архитектуры, а древним ужасом.

Это были руины города, который мог быть построен не позднее эоцена, но на самом деле, вероятно, гораздо раньше. Возможно, даже тогда, пятьдесят пять или тридцать восемь миллионов лет назад, город был уцелевшим реликтом более древней эпохи. Только от одного его вида меня пробирал озноб. Наверно, в этом нет здравого смысла, но само существование этого города оскорбляло меня. Я испытывал почти физическое, атавистическое отвращение к нему. От того, что предстало моим глазам, закисали мозги.

Боже, если бы мы тогда сразу ушли.

Сделали вид, что никогда не видели эту мерзость.

Но мы не ушли. Нет, мы начали подниматься по склону, пробираясь между руинами, которые вызывали у меня неразумный суеверный ужас, словно я ползу между населенных призраками могил; и возможно, так оно и было. Внутри что-то требовало, чтобы я все это уничтожил, заложил взрывчатку и обрушил на руины ледник, но, конечно, я ничего подобного не сделал. Говорят, любопытство сгубило кошку, и мое любопытство походило на лихорадку, которую невозможно сбить. Каким бы оскорбленным я себя ни чувствовал, я знал, что должен увидеть, должен узнать, что это такое.

Жаль, что я не могу описать вам размеры этих руин, которые заставляли нас чувствовать себя муравьями, ползущими в развалинах средневекового замка; в гигантском святотатственном лабиринте прямоугольных сооружений не было выхода, огромные башни возвышались над нами, кубы, шары и геометрические фигуры стояли отдельно и в то же время были переплетены и бесконечны в своем разнообразии. Одно сооружение неизменно сливалось с другим, и с еще одним, и еще.

К тому времени как мы поднялись на вершину этого холма – я не представляю себе его высоту, – я был уверен, что город, если это все-таки город, первоначально был построен на плоскогорье. За века из-за геологических сдвигов город поднялся. Сооружения словно вырастали из самого холма, но я знал, что это не так. Город был построен на камне, и за века камень поглотил его, сделал частью себя. И как геолог, я даже представить себе не мог, сколько на это ушло времени, для чего были построены эти сооружения, что это за лишенный блеска камень и какая у него прочность, если он смог выдержать геологические силы горообразования, землетрясений и вулканов, а потом и ледников.

Видя это, я вспомнил о Викмане и о его исследованиях отражения лунного света от ледников и гор; вспомнил, как сам видел призрак циклопического города со шпилями и башнями и подумал, что это мираж. Это был не мираж! Не совсем мираж. Проекция воспоминания гор и городов, когда-то покрывавших их, психический образ, высвобожденный своеобразными обстоятельствами, который смог воспринять мой мозг.

Мы поднялись на вершину, и город вознесся башнями и шпилями моего «миража». Мы стояли, освещая фонарями то, что не освещалось миллионы столетий. Свет наших фонарей падал на этот обширный доисторический мегаполис, который поднимался высоко и исчезал в самом чреве ледника. Боже, что мы видели! Это был подлинный город, а не тот лабиринт каменной кладки и скрученной штопором геометрии внизу. Так, наверное, должен был выглядеть город до прихода ледников. Он вздымался к небу столбами и пилонами, коническими башнями и черным домино, перерезанный сотнями и сотнями отверстий, как те, что прокладывают термиты в мертвых деревьях. Это был тесный лабиринт, похожий на свалку нефтеперерабатывающего завода, с трубами и монолитами. Я не мог подумать ни о чем, кроме как о муравейнике. Потому что это походило именно на муравейник, высокий и все вздымающийся, невероятно сложный и переплетенный. Собрание спиц и труб, уходящее прямо в ледяной купол наверху.

Но это был не только один холм.

Потому что этот мрачный подземный мир представлял собой множество холмов, один за другим, и все холмы были покрыты руинами, увенчанными сложной паутиной покосившихся башен и столбов. Некоторые башни рухнули и лежали в долинах грудами, как разбитое стекло. Тот факт, что видимое нами до сих пор уцелело, был совершенным чудом, потому что ледники вечно движутся, разрывают и разравнивают поверхность под собой. И однажды город, покрывающий эти холмы, тоже будет сметен.

Я легко мог бы написать целую книгу о том, что видел в этом ночном жутком городе, но рука моя устала, а воспоминания об этом городе-кладбище заполняют голову цепкими тенями.

Ведь какой бы мертвой ни казалась это преисподняя, я чувствую, что она не мертва.

За светом я видел мелькающие тени, движущиеся и копошащиеся фигуры, и это пугало меня до смерти. Более того, я чувствовал, как вокруг нас просыпаются отвратительные нечеловеческие воспоминания этого места, шепчутся и шелестят. Клянусь вам, здесь была активная, объединяющаяся, разумная сила, которая знала о нас и следила за нами. Зло, совершенно не поддающееся описанию, в мрачных ритмах пространства и времени. Этот жуткий подземный мир кишел духами и призрачным, разлагающимся разумом старше самих звезд.

Нет, я больше не могу писать об этом месте. Просто не могу.

Только еще несколько последних подробностей, потому что они важны. Помимо всего прочего, вы должны знать, что мы здесь нашли. Мы какое-то время исследовали этот мир. Хотя атмосфера здесь была, мягко говоря, вредная, внизу не было холодно. Температура держалась около нуля, и, хотя вам в теплом зеленом мире это может показаться холодным, для нас, испытавших страшный мороз наверху, это были почти тропики!

Викман считал, что мы должны разведать одну из «дыр», пронизывающих город. Мы выбрали наудачу. Тодс и Бонд не пошли с нами, и, что бы я ни говорил, их не получилось переубедить. Поэтому пошли мы с Викманом. Отверстие, подобно сотням других, было совершенно круглым. Оно привело нас в такой же круглый ствол из черного глянцевого материала; примерно через двести футов ствол открылся в куполообразное помещение, из которого в недра этого кладбища вело еще много таких же стволов.

Но нас интересовало само помещение.

В центре была яма глубиной примерно в двадцать футов, без выхода. Мы в нее не спускались. После того, что мы в ней увидели, ничто не заставило бы нас спуститься. Это была погребальная яма. Или что-то похожее на погребальную яму. Лежа на животе, мы наклонились над краем и опустили фонари, насколько позволяли руки. И увидели тела. Десятки тел в общей могиле. Невероятно старых, мумифицированных, замороженных. И снова это были тела не современных людей, а приземистых, грузных существ, которые, вероятно, не могли полностью распрямиться при ходьбе. Обезьянолюди. Их плоть почернела и сморщилась, на телах и лицах зияли большие отверстия, в которых виднелись кости.

Как они умерли, не могу предположить. Но их бросили сюда всех вместе, мрачной скульптурой из конечностей, торсов и улыбающихся масок смерти. Тела у них были волосатые, с черепов свисали косматые пряди. Но наше внимание привлекли и удержали мясистые груды между лопатками. Мы увидели три тела с такими странными выростами. Могли быть и другие, но их бросили так, что невозможно было понять, не спустившись и не перевернув их. А мы не готовы были это сделать.

– Милостивый боже, – сказал Викман. – Что… что это такое?

Я не мог ответить. Казалось только, что это не части тел, а какие-то присоединения к ним. На одной мумии такой вырост отсоединился, и я увидел, что он похож на панцирь с суставчатыми ногами.

– Паразиты, – сказал Викман. – Как пауки или крабы.

Я не знал и не хотел знать. Викман тоже. Мы оставили это помещение и вернулись к другим снаружи. Тодс не спрашивал, что мы нашли, а мы не говорили.

Теперь я расскажу о необычном здании, которое мы обнаружили на вершине одного из покрытых руинами холмов. Здание стояло на склоне, и у него была широкая каменная веранда, похожая на балкон, потому что висела в воздухе. Хотя веранда была пыльная, покрытая грязью и заваленная обломками – не говоря уже о том, что она была искорежена и разломана, – мы сумели немного расчистить ее и увидели, что она украшена барельефами. Хотя многие барельефы разрушились, мы смогли понять, что когда-то здесь была сложная переплетенная система пятиугольных звезд, которые напомнили мне магические пентаграммы. Они были гораздо сложней по рисунку, но сходство было поразительное.

Викман прокомментировал это так:

– Это поразительно или ужасно? Я видел раньше пентаграммы. Мы все их видели. По сравнению с этими они весьма рудиментарные, верно? Как будто наши средневековые пентаграммы – просто грубая копия этих.

– Да, но это же нелепо, – ответил я.

Он посмотрел на меня, тени кошмарного мира легли на его лицо.

– Почему? Эта цивилизация не просто древняя, Блекберн, она доисторическая. Разве трудно поверить, что пентаграммы, которые мы знаем, на самом деле являются подражанием древним символам, чему-то более древнему, чем античность?

– О чем ты говоришь?

– Не строй из себя дурака, ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Когда-то где-то мы – наши далекие предки – столкнулись с руинами или с культурой этой неведомой расы. Может, она встроилась в нашу психику. А может, есть другая причина. Более страшная.

Я не спрашивал его, какой может быть эта причина. Хорошо помнил череп питекантропа. И тела обезьянолюдей.

Если бы у нас были нужные инструменты, мы могли бы изучить символическое искусство цивилизации, которая обратилась в прах миллионы лет назад. Я говорю «искусство», потому что просто не знаю, как еще назвать то, что мы увидели. Оно не было прекрасно. Пятиконечные звезды, окруженные чем-то похожим на змей и кальмаров, сгустки пузырей и пристальные нечеловеческие глаза. Сама геометрия связи пентаграмм вызывала головную боль, когда я пытался понять, где кончается одно и начинается другое. Нет, эти барельефы не были прекрасны. Они не были творениями расы с поэзией и романтикой в душе. Они были суровыми, чуждыми и отвратительными. Искусство пауков и сороконожек.

Но я отвлекся. Вернемся к зданию, о котором я вам хочу рассказать. Стоящее на погребальном холме – лабиринте монолитов и менгиров, стоячих камней с тремя зубцами, покрытых странными рунами, остроконечных скульптур, труб и многогранных монументов, стоящих на каждом углу, которые должны были упасть под действием тяготения, но не упали, – это строение само по себе было невероятно причудливым. На первый взгляд, когда на него упал свет наших фонарей, оно очень напоминало египетские пирамиды, хотя какие-то искаженные, с измененными углами. Но это была не пирамида, а пирамидальная арка, ведущая в также треугольное здание, которое уходило куда-то в бесконечность (позже мы использовали следометр[29]); здание тянулось почти милю и заканчивалось обвалом, возникшим из-за какого-то раннего геологического катаклизма. От пола до остроконечного верха было футов семьдесят, если не больше. Еще один пример извращенного гигантизма, который мы видели повсюду. На полу было множество глубоких прямоугольных желобов, полных льда, достаточно больших, чтобы вместить автомобиль; оставалось только догадываться о цели этих желобов.

От пола до верха стены этого здания были усеяны яйцеобразными ячейками, и в них находились гротескные фигуры, которые почти невозможно описать. Эти ячейки были высотой от восьми до девяти футов, и такого же роста были существа в них. Поймите, они были мертвы и гораздо древнее человеческих или квазичеловеческих останков, найденных нами. Мертвы столько же, сколько мертвым был город. И все же они не окаменели, как можно было бы подумать. Мы не нашли никаких признаков минерализации или окаменения. Напротив, хотя и твердые и кожистые, это были не окаменелости, а мумии. Думаю, вы понимаете, о каком различии я говорю. Они стояли в этих ячейках, большие бочкообразные чудовища, в окружающем веере тонких трубок, как в саване. Было нетрудно догадаться, что эти трубки – не что иное, как кости, когда-то поддерживавшие огромные, как у летучей мыши, крылья, ткань которых давно истлела.

И тут меня, как, возможно, и вас, осенило: это место было моргом, мавзолеем.

Бонд был почти вне себя, когда мы освещали эти ячейки и ежились от увиденных внутри ужасов. Он стонал и хихикал. Вид этих существ вызвал у него истерику. Указывая на мумии, он все повторял:

– Они. Это они. Это они. Это они!

С меня было достаточно его безумия и тайных игр между ним и Тодсом. Они знали об этом месте. Они привели нас сюда, чтобы мы увидели то, что сейчас видим. Я велел Бонду замолчать, а потом с силой, рожденной отчаянием, схватил Тодса и швырнул на землю.

– Сукин сын, – сказал я. – Лживый сукин сын! Ты знал об этих тварях! Все время знал! И ничего не сказал! Совсем ничего!

Викман попытался успокоить меня и правильно сделал, иначе я бы начал пинать Тодса и бил бы его, пока он не стал таким же мертвым, как эти отвратительные существа вокруг нас.

– Ты бы нам не поверил, – сказал Тодс, по-прежнему улыбаясь, глаза у него были лихорадочные и безумные. – Никто из вас не поверил бы! В это невозможно поверить, пока сам не увидишь. Пока не посмотришь на них и не увидишь по-настоящему. И только тогда узнаешь их, вспомнишь…

Я никогда не был склонен к насилию, но всему есть предел. Я ударил его. Бог мне свидетель, я ударил его по лицу, чтобы прекратить этот бред. Я выбил ему несколько зубов и оставил лежать, плеваться кровью. И не жалел о своем поступке. Если бы мы внизу были вдвоем, я избил бы его до потери сознания.

Ладно, едем дальше, как говорится.

Твари.

Мы не могли понять, что это за существа, как не могли представить себе план города. Чужеродные, ужасные, абсолютная мерзость. Но, как ученые, мы не могли оставить их без внимания. Любопытство, наше проклятие, требовало, чтобы мы их осмотрели. Как я сказал, здание было треугольным по форме, стены уходили кверху над головой. Здесь, как и снаружи, будто отменили законы тяготения. Существа в этих ячейках – их были сотни – должны были бы выпасть, но не выпадали. Они оставались в ячейках, и я не мог понять почему. Вначале я подумал, что они вплавлены туда, но, как мы ни старались, не смогли ни одно вытащить.

Попытаюсь описать их.

Я бы хотел, чтобы с нами был биолог. Даже доктор Кларк мог бы пролить свет на то, что мы видели. Я опишу их, потому что в конце концов нам удалось вытащить три существа.

Примечание: учитывая вертикальное захоронение этих тварей, предположу, что они не лежали при жизни. Жили, если, спали и так далее в вертикальном положении.

Их тела были построены по принципу сверху вниз. Бочкообразные, заостренные с двух сторон и усаженные вертикальными хребтами. Серые, но, вероятно, зеленоватые при жизни. Плоть была кожистая и похожая на панцирь краба. Поразительно прочная и долговечная, эта плоть многие века сопротивлялась биологическому распаду. Кости крыльев, если их можно так назвать, напоминали гибкие трубки, как кости птиц, длиной до семи футов. Чтобы рассмотреть тело, мы должны были раздвигать эти кости, и многие ломались у основания. В нижней части торса было пять четырехфутовых мускулистых конечностей, змеевидных, похожих на щупальца, но без присосков. Кончались они треугольными лопатками, которые могли служить ступнями. Эти конечности затвердели, но при жизни они, должно быть, были бескостными и гибкими и могли служить для ходьбы, для карабканья и даже для хватания. Между этими щупальцами располагались другие, меньше и тоньше, но их назначение я даже предположить не могу. Посредине торса было пять конечностей, похожих на древесные ветви; каждая такая конечность разветвлялась еще на пять ветвей, а каждая ветвь – на пять тонких щупальцев; многие из них были отломаны. Должно быть, при жизни эти существа были способны на сложнейшие маневры.

На верху торса была тупая луковицеобразная шея, усеянная вертикальными разрезами, возможно, дыхательными отверстиями. Неизвестно. Поверх всего этого находилась своего рода голова, по форме – морская звезда или кисть с пятью растопыренными пальцами. В конце каждого такого стебля был сферический выступ, в котором мог помещаться глаз. Пятиглазое существо. Только представьте себе. Мы нашли в верхней части этих стеблей многочисленные отверстия; здесь могли быть тонкие волоски, но они давно сгнили. Под стеблями, в том, что можно считать макушкой, мы нашли широкое дряблое отверстие, которое, судя по крошечным зубам внутри, могло служить ртом.

Таково мое приблизительное описание.

Мне эти твари не понравились. Звучит нелепо, потому что это была не просто находка столетия, а находка эпохи. Трансцендентное открытие. И тем не менее они мне не нравились. Да, они были чужеродными, и нам трудно было найти им место в животном – или растительном – царстве, но дело не только в этом. И не только в их уродливости. Эти существа вызывали физическое отвращение. Когда мы тщательно их осматривали, я чувствовал почти врожденное омерзение. Они заполняли мое сознание безумными, ускользающими образами и мрачным дежавю, которое я не могу объяснить. На каком-то глубинном уровне они ужасали меня, наполняли первобытной ненавистью, чистейшей и лишенной всякого смысла. Что-то во мне хотело уничтожить их и всю их работу, и, клянусь, иногда требовалась вся моя сила воли, чтобы не взяться за ледоруб и не начать рубить эти тела.

К тому времени как мы закончили, Бонд немного успокоился. Тодс обнаружил кое-что еще в одной из заполненных льдом впадин. Как я сказал, таких впадин были десятки. Большинство из них были заполнены черным льдом или обломками.

Тодс начал осматривать их одну за другой, вставая на четвереньки и освещая их фонариком на батарейках. Не знаю, сколько именно впадин там было, но не забывайте, какова длина этого здания. Так вот, в одной из этих впадин Тодс нашел нечто, закутанное в ледяной саван. Не могу сказать, что это было. Какое-то животное, как мне показалось сначала.

По крайней мере, сперва я счел это животным.

Но когда мы присмотрелись внимательней, пытаясь понять симметрию тела и совершенно не видя ее, я понял, что это существо своего рода сборное. Какая-то химера, смесь разных животных, заключенная в центральную массу протоплазмы, состоящую из множества пузырящихся амебных клеток.

Я понимаю, насколько фантастично это звучит.

Существо было погружено в темный лед, так что разглядеть его вблизи оказалось невозможно. Эта протоплазменная, резиновая плоть была подобна котлу со смолой, и в этой смоле были заключены самые разные животные: я видел мохнатый плечевой горб и несколько конечностей, кончавшихся копытами; видел большую кабанью голову с клыками, совершенно безволосую или почти – с одной стороны плоть с черепа исчезла; нечто похожее на чешуйчатую конечность рептилии, усаженную когтями в форме ятагана, и то, что могло служить рудиментарным крылом; и из всей этой массы выступала большая панцирная спина, как у жука, и часть свернувшегося суставчатого брюшного хвоста толщиной со ствол дерева и с чем-то напоминающим жало на конце. Все это и многое другое… щупальца, чешуйчатые хлысты, розовые шланги и огромные алые глаза… все это было погружено в губчатое органическое рагу, в разлагающееся мерзкое скопление живой материи. Казалось… по крайней мере, моему неопытному глазу… что десятки существ растворились в этой матрице, застывшей, твердой, как гранит.

– Милостивый боже, – сказал я наконец. – Как какая-то могила, представителей разных видов бросили в эту… массу.

Викман какое-то время лежал на животе и смотрел в яму.

– Что ты об этом думаешь? – спросил он меня.

Я сказал, что не знаю. Но, очевидно, останки десятков существ были абсорбированы чем-то похожим на едкое вещество, возможно, каким-то грибком или плесенью.

– Нет, это совсем не так, Блекберн. То, что мы видим, – одно существо. Это не собрание разных видов, а одно существо, форма, способная подражать другим существам. Взгляни на это. Это желе не пожирает мертвую материю, не переваривает плоть, она ее рождает.

Это было безумие, и я так ему и заявил.

Такого существа не могло быть. Потому что если бы оно было, то – теоретически, по крайней мере, – могло бы превращаться во что угодно. Абсолютная форма жизни. Никакой специализации. Что-то ожидающее превращения в другие существа. Биологический имитатор. Сама идея была невероятна и гротескна, и я сказал об этом Викману.

– Нет, нет, нет, Блекберн, – ответил он. – Не имитатор, а источник. Что-то такое, что станет чем угодно. Разве ты не видишь это? Источник. Источник.

Я сказал ему, что это бессмысленно, но мы не стали спорить, не здесь, внизу.

И в особенности потому, что Бонд, который до сих пор отказывался подходить к нам, неожиданно передумал. Он отошел от созданий, которых мы вытащили из ячеек, и неуверенно подошел к впадине. Мрачное, застывшее скопление органов было хорошо освещено фонарями. С этого момента он совсем спятил. Эти твари послужили последней соломинкой… он то хихикал, то глухо стонал, дрожал и тяжело дышал, лицо стало желтоватым, как пергамент. И когда Бонд посмотрел на тварь во впадине, подкравшись, как школьник к уродцу в банке на ярмарке, безумие полностью захватило его мозг.

Он закричал.

Ни до этого, ни потом я не слышал, чтобы человек так кричал: истошный вопль отчаяния и агонии, словно его медленно расчленяли раскаленными крючьями. Но из Бонда вырвали не внутренности, а разум и душу. Он опустился на колени, продолжая кричать и бормотать, из его глаз полились слезы. Мы не могли понять, что он пытается нам сказать, показывая на тварь в яме. Мы попытались успокоить его, но он рычал на нас, как бешеный пес. И наконец мы поняли, что он кричит:

– Они внизу все время ждали нас. Хозяева в стенах и их питомцы в ямах. Все это время! Все это время! ОНИ ЖДАЛИ НАС ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ!

Потом Бонд убежал.

Поверьте мне, мы пытались остановить его, но он оттолкнул нас и убежал. Мчался так, словно все демоны ада гонятся за ним, и, может, так оно и было. Он выбежал через арку на каменную веранду. Когда мы втроем добрались туда, Бонда уже не было. Мы слышали, как он бежит по склону, спотыкаясь и падая, направляясь в долину внизу, его безумные крики эхом отдавались в темноте подземного мира.

Когда мы добрались до долины, Бонда просто не было.

Оставалось лишь надеяться, что он побежал в грот и к трещине. Если Бонд выбрал другой путь, один и даже без факела, то, обезумев, будет блуждать среди этих холмов и руин, пока не замерзнет или не умрет от голода. Мы часа три искали его, пока почти не разрядились батареи и остались только фонари.

Когда мы дошли до трещины, Бонда там не оказалось. Не нашли мы его и наверху, когда выбрались наружу. И как бы бесчеловечно это ни звучало, нам пришлось оставить его. Не было света, не горели фонари.

Нам пришлось оставить его там, в подземном кладбище из другой эпохи.

24 июня

Мне хотелось бы сказать, что мы оставили это место в прошлом, но этого не произошло. Мы сказали себе, что должны вернуться и поискать Бонда. Но не думаю, что это было истинной причиной. Даже сто человек с собаками могли бы безрезультатно бродить внизу неделями.

Я искренне верю, что мы вернулись из научного любопытства, что благополучие Бонда не было главным нашим интересом. Звучит ужасно хладнокровно, но я считаю это правдой. Нас заколдовал мир подо льдом. Мы не могли от него отказаться.

В последующие дни мы возвращались туда снова и снова, проложили безопасный маршрут по полю с трещинами в эту проклятую долину. Собаки радовались возможности побегать, и мы на них перевозили к трещине снаряжение и припасы, пока наш лагерь здесь не стал больше первоначальной базы в низине. Мы установили портативный кран с системой шкивов, так что могли опускать людей в трещину и поднимать из нее разные «вещи» Как вы понимаете, эти «вещи» – существа.

Да, мы подняли из трещины три мумии и ту тварь из впадины, которую вначале смогли вырубить изо льда. Однако обезьянолюдей из ямы оставили. Они подождут другой экспедиции.

Вытаскивать эти замерзшие туши и тащить их вниз по склону было трудоемким делом. Не стану объяснять, как мы это организовали, но с помощью канатов, рельсов и строп нам удалось облегчить работу. Но я никогда не забуду дни, проведенные внизу, среди этих ухмыляющихся, окутанных льдом руин, среди груд костей доисторического мира. Требовалось мужество для того, что мы делали, потому что трудно представить себе более населенное призраками место. Никогда не стихал стонущий звук, иногда он становился таким громким, словно город возвращался к жизни. Тени и неотчетливые фигуры возникали на периферии зрения. Необъяснимые звуки: скрип, шорохи, топот и что-то похожее на хлопанье крыльев, – внезапно возникали и затихали.

Всех нас внизу мучили сильные головные боли и жуткие кошмары. Некоторые страдали галлюцинациями: среди руин бродили дрожащие, призрачные фигуры. И не могу сказать, что все это было только плодом воображения. Это было дурное место, и мы все были рады расстаться с ним.

А Бонд?

Что ж, мы искали его повсюду, вверху и внизу, но не нашли. Нам ничего не оставалось, кроме как организовать общие поиски; мы пытались угадать, куда он мог пойти, все время звали его, наши голоса под ледяным куполом возвращались к нам резким скрипучим шепотом, совсем не похожим на наши голоса. Может, это были голоса других существ, давно умерших и насмехавшихся над нами. Могу сказать только, что однажды, когда тащил одну из туш по дну долины, я услышал в одном из этих покосившихся, пространственно искаженных зданий дикий, безумный хохот.

Бонд.

Должно быть, он был там, наверху, смотрел на нас, совершенно свихнувшийся. Не хочется думать о его судьбе. Запертый в абсолютной темноте, в этой страшной могиле кошмарных первобытных воспоминаний и бестелесных шепотов под ледяным куполом. Час за часом и день за днем бродит на ощупь среди этих жутких монолитных руин, хихикает и всхлипывает среди бестелесных разумов возрастом в миллионы лет, тащится по безлюдной и безымянной пустыне.

Он остался в этом бессолнечном мрачном кладбище и останется до тех пор, пока не растают ледники и не оживет это ужасное место.

29 июня

Прошло несколько дней после предыдущей записи, но мы были заняты. Очень заняты.

Мы распрощались с трещиной и вернули лагерь в низину, где будем зимовать до весны. К этому времени нас либо найдет спасательный отряд, либо мы сами уйдем вместе с нашими открытиями, которые, несомненно, впишут наши имена в элиту научного мира.

Но мне интересно, как история обрисует нашу маленькую группу. Как люди оценят тот факт, что мы покинули Бонда в том месте под ледяным куполом? В нашу защиту могу лишь сказать, что мы сделали все возможное. И с тяжелым сердцем наконец отказались от поисков. Бо́льшую часть недели мы провели в трещине и вне ее, и, хоть у нас была работа, искать Бонда мы не переставали. Будь он еще жив, легко мог бы увидеть наши огни в ночной мгле. Доктор Кларк считает, что Бонд, вероятно, умер в первые дни, потому что даже в полярном снаряжении не выдержал бы натиска стихии. Его замерзший труп, наверное, пролежал на полу одного из этих сооружений несколько дней, прежде чем мы оттуда ушли.

Как руководитель экспедиции, я должен заботиться об общих интересах. Нас осталось пятеро, и я намерен сделать все, что в моих силах, чтобы все пятеро весной покинули это место.

5 июля

Невыносимо холодно. Примус поддерживает тепло в палатке, но я задаюсь вопросом, как долго мы сможем это терпеть. Уже три дня температура ниже минус пятидесяти. В такую погоду даже в подходящей одежде работать очень трудно. Самый легкий ветер вызывает почти немедленное обморожение. Чуть ли не постоянно идет снег. Не очень сильный, слава богу, но и такого достаточно, чтобы доставлять неудобства. Однако боимся мы не снега, а ветра, который может довести температуру до предела переносимости.

Несмотря на такую погоду, работа продолжается.

Мы перенесли образцы из города в ледяную пещеру, где держим запасы продовольствия, чтобы уберечь от ветра. Пещера просторная и хорошо изолированная. Если температура продолжит падать, мы можем сами переселиться туда, так как в ней мы лучше защищены от непогоды. Доктор Кларк проводит много времени в пещере с тварями и нашей химерой, как я теперь называю существо из впадины. Все они замерзли, как камень, и он мало что может сделать, только заполняет свой блокнот анатомическими расчетами. Он просил разрешить поместить химеру в магнитную хижину, которую мы соорудили осенью, и поставить там дополнительный примус, чтобы химера оттаяла. У нас более чем достаточно горючего и примусов с запчастями к ним.

Но я не решаюсь.

Нет, я не биолог. Но Кларк, прежде чем сосредоточиться на медицине, изучал биологию. Он не хочет ждать весны, чтобы разморозить химеру. Однако я колеблюсь. Во-первых, хотя Викман думает, что это будет «интересно», я опасаюсь того, как эта оттаявшая тварь психологически подействует на Тодса и Гранта. Они оба отказываются входить в пещеру. Тодс подавлен; таким был Бонд до нашего спуска в трещину. Мне это не нравится. Несколько дней он жаловался на сны, в которых город подо льдом был не мертвым, а ужасно живым. Теперь, позже, он ничего об этом не говорит. Это плохое предвестие. Боюсь, что химера, оттаяв, может вывести его из равновесия. Грант сказал мне, что видел во сне, будто эта тварь не мертва, а только спит.

И есть еще одна причина, чтобы не размораживать этого зверя. Собаки.

Они непрерывно воют, с тех пор как мы вытащили образец из трещины. Им эти твари не нравятся. От мумий и химеры, конечно, не исходит никакого запаха, но собаки как будто все равно чуют их присутствие. Часто они смотрят на склон в направлении ледяной пещеры и скулят, рычат. А что будет, если эта тварь оттает? Как на собак подействует ее запах?

7 июля

Как и Тодс, я вижу во сне адский город.

В моих снах это не разрушенный реликт, закованный в лед, а живой, активный и населенный город. Я часто вижу его в снах сверху, как будто парю над вершинами. С этой позиции я вижу, что город кишит тварями из ячеек, как гигантская колония муравьев. Я вижу, как они ходят и взаимодействуют, взлетают на огромных крыльях, как муравьиная матка, и парят в воздухе. В целом напоминает осиное гнездо. Неиссякаемое трудолюбие, непрерывная деятельность.

Верхние уровни города в моих снах похожи на те, что были в разрушенном городе, но они гораздо сложней и запутанней, абсолютный лабиринт башен, шпилей и продолговатых труб, и все это связано тонкими нитями, как паутиной. Тысячи тварей передвигаются по этим линиям, и мне непонятно, что они делают. А ниже еще тысячи влетают в отверстия и стволы и вылетают из них. Большие толпы их собираются в зданиях, хлопая крыльями с резким неблагозвучным жужжанием.

Милостивый боже, это ужасно. Ужасно.

Эти сны пугают меня непонятно чем. Конечно, это всего лишь сны, но они снятся мне почти каждую ночь, а когда не вижу их (или думаю, что не вижу), то считаю, что они просто слишком ужасны, чтобы запомнить. Меня пугает, что, по признаниям других, нам всем снятся одни и те же сны. Может ли разрушенный город так сильно травмировать нас, что мы страдаем от одного и того же? Возможно ли это с психологической точки зрения или правда гораздо ужасней?

И вот самое страшное в этих кошмарах, то, из-за чего я боюсь вечером закрывать глаза: когда я лечу над городом, то лечу с десятками других тварей. Не просто с ними, а как будто я один из них.

10 июля

Проснулся утром в страшную бурю, которая бушует и рвет палатки.

Снег, тонкий, как песок пустыни, летит непрерывно. Выходить наружу опасно, и мы выходим парами, привязываясь друг к другу. Несколько минут, и снег покрывает нас с ног до головы. Единственный положительный момент – температура поднялась. Сейчас почти постоянно плюс десять[30], что очень тепло для этого времени года, особенно на высотах, где мы находимся. Я благодарен за это.

Буря принесла с собой необычный полусвет, немного рассеяв постоянную темноту. К полудню наши сани совершенно занесло, и нам пришлось искать их и другое снаряжение в сугробах на ощупь. Собаки, прижавшись друг к другу, спят под снежным одеялом. Время от времени они высовывают головы, но обычно только воют и лают на то, что находится в ледяной пещере. Тодс заботится о них и кормит. И это хорошо, потому что они, похоже, больше никого не любят. Снег доверху засыпал палатки, превратив их в иглу. Викман для архива сделал несколько фотографий.

После завтрака мне пришлось вернуть людей и приказать им построить снежные стены вокруг палаток и сделать что-то вроде конуры для собак. По крайней мере, они заняты чем-то созидательным. Снег летит с такой силой, что даже в нескольких футах друг от друга мы превращаемся в неясные очертания в полумраке.

У Гранта случился приступ страха, и я не удивлен, потому что в последнее время у него нервы на пределе. Он рубил блоки жесткого снега на конце веревки, привязанной к Тодсу, когда закричал так, что мы все прибежали. Он был почти в истерике. Клялся, что в свете фонаря увидел большую темную фигуру, направляющуюся к ледяной пещере. Мы пытались успокоить его, говорили, что мы с ним, рядом с палатками, все пятеро. Но Грант утверждал: то, что он видел, – не один из нас. Больше он ничего не говорил. И опять-таки я не удивлен, потому что, по словам доктора Кларка, состояние его психики оставляет желать лучшего, а его ночные кошмары гораздо хуже наших.

Позже

Гранту пришлось дать успокоительное.

Выбора не было. Он не в себе и, к сожалению, напоминает мне Бонда, каким тот был перед нашим походом к трещине. Надеюсь, он придет в норму. Кларк присматривает за ним. Мы с Викманом заглядываем, когда можем. Бедный Грант. Он дрожит в спальном мешке из шкуры оленя, хотя в палатке тепло. Но дрожит не от холода, а от ужаса. Во сне он тоже дрожит, потеет и стонет, а иногда произносит несколько нечленораздельных слов. Кларк считает, что у Гранта произошел серьезный нервный срыв, и не слишком оптимистично оценивает его шансы на выздоровление. В реальном мире, с больницами и всем прочим, – да, но не здесь.

Даже сейчас, когда я это пишу через две палатки от него, я слышу, как он бредит.

Успокаивается он, только когда поднимается ветер с пронзительным заунывным звуком, который всех нас пугает. Я видел его ранее, когда поднялся такой ветер. Грант застыл как вкопанный, вытаращил глаза и безумно смотрел по сторонам, а когда ветер стих, закрыл глаза. Почему этот ветер так действует на него? Доктор Кларк говорит, что не знает, но думает, что тембр этого ветра о чем-то напоминает Гранту.

Мысль о том, что придется провести зиму с сумасшедшим, не очень-то воодушевляет.

13 июля

Вопреки здравому смыслу, я позволил доктору Кларку разморозить химеру. Тодс, естественно, против, но Викман и доктор Кларк, на благоразумие которых я привык рассчитывать, утверждают, что никакой опасности нет. Конечно, я не могу убедить в этом Тодса, который говорит – как говорил и Грант, – что эта замерзшая тварь не мертва. Кларк убеждает меня, что это чистой воды фантазия. Эта тварь пролежала замерзшей миллионы лет, такого не выдержит никакой организм. Мы оттащили тушу в магнитную палатку. Там уже семь часов непрерывно работает примус.

Собаки воют, как безумные. Когда они перестанут?

14 июля

Кажется, Гранту сегодня немного лучше, хотя он по-прежнему не в себе. Он не спит, в сознании и узнает нас всех. Но у него как будто нелады с памятью. Нет полного контакта с реальностью. Он не понимает, почему мы здесь, а не дома. Доктор Кларк предупредил, чтобы мы ничего не говорили о трещине, о городе и о том, что находится в ледяной пещере. Но он говорит, что память к Гранту вернется, однако ускорять этот процесс нельзя.

Я посидел с ним какое-то время после ланча и почитал ему Диккенса. Грант подробно рассказывает о своем детстве в Дорсете. Бедняга.

Позже

Магнитная палатка.

Примус работает непрерывно, и разморозка происходит быстро. Всюду капает и образует лужи вода. Она ручьями течет по полу и стекает со стен. Туша оттаивает, и Викман и доктор Кларк проводят здесь много времени, заботясь об этом чудовище, как наседки. Я сам провел там час, слушая, как капает и капает вода, и должен признаться, что со временем это пробирает насквозь. Ткани смягчаются, и скоро доктор Кларк сможет взять образцы плоти и крови. Я сказал ему, что после этого хочу снова заморозить эту тварь.

Я суеверен?

Не знаю, но это существо тревожит меня, и я не стесняюсь признаться в этом. Трудно подавить тонкий, неуловимый страх, когда смотришь, как оно лежит на столе, сделанном из запасных санок. Лед в основном растаял, так что можно все видеть отчетливо, и это нехорошо. Представьте себе, если можете, эту картину: груда протоплазмы со спутанными конечностями, жуткими выростами и клочками шерсти, эту деформированную кабанью голову с клыками, десятки бугристых узелков и подобных шлангам щупальцев, колючие шипы, растущие повсюду, как щетина свиньи, и нацеленное для удара жало скорпиона.

Все это абсолютно нереально.

Если бы я не видел это своими глазами, никогда бы не поверил. Словно все банки на выставке уродцев разбили, а их содержимое собрали вместе и вывалили грудой конечностей, почек, сплетенных щупальцев и голов-луковиц. Милостивый боже, мысль о том, что такое действительно жило, шокирует. Я не смею представить себе, как оно выглядело, будучи живым и активным, иначе присоединюсь к Гранту в его душевном расстройстве.

Кларк считает, что это существо могло послужить источником для «шоггота», пластичного, постоянно мутирующего ужаса, о котором говорится во многих древних книгах, а также для таких мифических созданий, как мантикора и кракен, василиск и грифон, гидра и горгона. Может быть, даже для Сциллы и Харибды из греческой мифологии. В этом смысле туша бесценна. Но все равно вызывает у меня жуткий страх. Больше всего на свете я хотел бы бросить эту тварь обратно в трещину или сжечь и превратить в пепел. Боже, только подумать, что мать-природа веками вынашивала такой кошмар из плоти и крови!

– Оно мертво, – сказал доктор Кларк, словно прочитав мои мысли. – Так мертво, как ничто другое, что я когда-либо видел. Не о чем беспокоиться. Вообще не о чем. Если это действительно шоггот, он единственный оставшийся в мире. Если мы хоть что-то заберем с собой, то эту тварь и другие, что сейчас в пещере. Не позволяй примитивным порывам и суевериям влиять на твой замечательный разумный мозг, Блекберн. То, что мы открыли, произведет революцию в биологии, палеонтологии и в науке об эволюции. Эта тварь мертва. Ты меня слышишь? Мертва. Мертвый образец, не более опасный, чем заспиртованная змея в сосуде или коллекция окаменевших моллюсков. Мертва и останется мертвой.

Почему я не могу поверить ему, хотя знаю, что он прав? Полагаю, все дело в обычном человеческом ханжестве и воображении, в том врожденном отвращении к формам жизни, радикально отличающимся от нас. Именно оно вызывает в нас стремление растоптать паука или сороконожку.

Но видеть это обилие тканей, конечностей и выростов, розовых, серых и зеленых, тающих и каплющих, эти составные алые глаза во льду, которые словно смотрят на вас, эти щупальца, переплетенные, как отвратительные змеи… это больше, чем может выдержать человек. Доктор Кларк и Викман гораздо выносливее меня. Я считаю, что и на них это действует, хотя они в этом не признаются. Я был бы рад, если бы эта тварь снова замерзла.

Господи, перестанут ли эти собаки когда-нибудь выть?

15 июля

Буря кончилась, и вернулся лютый холод. Ветер очень сильный, северо-западный, переходящий в северо-восточный. Он дует и воет непрерывно. Ночью почти невозможно спать, палатка трясется и хлопает. Температура сегодня – минус тридцать[31]. Тодс отказывается заходить в пещеру, пока в ней мумии. Я сказал ему, что у нас нет выбора, и он, будучи ответственным человеком, принялся пробивать проход в твердом льду. Мы все присоединились к нему. И после целого дня работы прокопали туннель в двенадцать футов в длину, девять в ширину и пять в высоту. Все устали, но это приятная усталость. Получилась внушительная снежная пещера. Мы начали переносить туда вещи.

17 июля

Гранту хуже.

Я хотел бы что-нибудь для него сделать, но доктор Кларк признается, что он бессилен. Даже с работающим в палатке примусом воздух вокруг этого человека неестественно холодный. Хотя сам Грант горячий, в лихорадке, дыхание вырывается с морозным паром. Тодс не подходит к палатке и не говорит почему. Грант так на него действует, что мы решили: лучше оставить его в палатке, чем переносить в снежную пещеру. Мы посменно дежурим, присматриваем за ним. Викман, доктор Кларк и я.

Посмею ли рассказать, что видел, когда был с ним наедине?

Это прозвучит безумно, но не только необычный холод ощущается поблизости от него. Я слышал звуки. Такие же звуки я иногда слышал под ледяной шапкой в руинах города: треск, скрежет, необъяснимые удары и звуки размалывания. Они как будто исходят изнутри палатки, и однажды мне показалось, что что-то задело меня, хотя там ничего не было. А в другой раз на меня упала большая бесформенная тень, и клапан палатки открылся, словно его держала невидимая рука.

Не стану делать вид, что я не испуган. Во время вечернего дежурства я слышал звуки снаружи, как будто кто-то касается палатки. Боюсь признать, но походило это на хлопанье крыльев, переходящее в зловещее гудение. Но когда я выглянул наружу, ничего не увидел. Я не могу объяснить этот феномен и не верю в призраков. Но что тогда? Не знаю. Доктор Кларк признался, что у него был аналогичный опыт. Не знаю, как там Викман, но, когда я сегодня его сменял, лицо у него было посеревшее.

Что с нами творится?

18 июля

Неприятности со всех сторон.

Сегодня вечером я застал Тодса в магнитной палатке, он в полном восторге смотрел на тающую мерзость. Мне потребовалось время, чтобы вывести его из этого состояния. В раздражении я даже дважды ударил его по лицу. Несколько дней назад он ни за что не зашел бы в палатку, а теперь поклоняется этой твари, как какому-то непристойному идолу.

Клянусь господом, вы не можете себе представить, каково было найти его здесь.

Ветер ревет снаружи, воет, как дюжина бешеных волков. Палатка трясется так, словно вот-вот упадет, и в ней на столе лежит этот ужас, который полностью оттаял, вялый и рыхлый. Липкие ледяные струйки прозрачной жидкости стекают на пол. От одного его вида хочется с криком убежать в ночь… потому что круглые красные глаза будто полны злобной, насмешливой жизни, и, клянусь, кажется, что они смотрят прямо сквозь вас. К тому же в этой твари что-то изменилось. Может, это результат оттаивания, гравитации, называйте как хотите. Но в этом существе чувствуется какая-то болезненная, пагубная жизненная сила.

Бог мне свидетель, либо доктор Кларк заморозит эту тварь, либо я сам это сделаю.

19 июля

Вот что рассказал мне Викман.

Сменив доктора Кларка, он обнаружил, что в палатке необычно холодно, хотя снаружи температура поднялась до минус двадцати; да, холодно, но вполне приемлемо для жизни, особенно по сравнению с тем, что мы испытали этой зимой и еще испытаем. У Гранта пожелтело лицо, как у больного желтухой, но сильней. Оно странно сморщилось и покрылось морщинами, как у старика, а ведь Гранту всего тридцать три. Викман заметил также неприятный запах. От кожи Гранта поднимались струйки пара, и этот пар смердел, почти как аммиак. Грант бился во сне, у него почернели губы, зубы выглядели кривыми и желтыми. Когда он открыл глаза, они были странного красноватого цвета и, насколько видел Викман, совсем без зрачков.

Затем снаружи послышалось жуткое электрическое гудение, напоминающее фоновый шум в руинах… глухой, низкий стон, который становился все громче, по словам Викмана. Стол в палатке задрожал, начал раскачиваться, и лежавшие на нем вещи: металлическая кружка, зеркало, какие-то тряпки и пузырьки с лекарствами, пара варежек из собачьей шерсти, – неожиданно слетели, словно подхваченные порывом ветра. Викман сказал, что они закружились в воздухе, как в водовороте; Грант открыл рот и издал резкий, нечеловеческий, трубный звук, который отразился зловещим эхом.

Затем все прекратилось.

Рассказывая, Викман дрожал. Не забудьте, что он физик. Его мир – математика, магнетизм и гравитационные силы, он не религиозен и совершенно не выносит оккультные штучки и спиритизм. Но то, что он видел в палатке и слышал из уст Гранта, потрясло его.

Грант заговорил жутким, фальшивым, чужим голосом. Его голос дрожал, прерывался, сопровождаемый воем ветра.

«Вы оставили меня внизу с ними, Викман. Вы оставили меня в логове Старцев… оставили одного с их мертвыми мозгами».

Хотя Викман по понятным причинам был напуган, он попытался успокоить Гранта… или то, что там лежало.

И тогда Грант захихикал, как ведьма из сказки.

«То, что в городе, не мертво, но вы умрете через три дня».

Викман клянется, что это не был голос Гранта

Это был голос Бонда.

22 июля

Мы уже несколько дней живем в снежной пещере.

Чтобы сберечь бензин, мы жжем тюлений жир. Мы не только готовим на нем и греемся им, а также заправляем им лампы и едим его. Стены пещеры больше не белые, они почернели от сажи. Наши одежда и снаряжение пропитались жиром и пахнут рыбой. Мы живем в мире тюленьего жира, он у нас на руках, в горле и раздражает глаза. Несмотря на холод, мы выходим в ледяную черноту, лишь бы избавиться от этой вони и остатков жира, которые липнут ко всему. Единственный примус горит в палатке Гранта для поддержания тепла. Странности, связанные с Грантом, продолжаются, и мы не знаем, что делать.

Тодс утверждает, что Грант одержим Бондом или этими существами в руинах. То и другое нелепо. Однако это хоть какое-то объяснение, и наука не может его опровергнуть. Потому что странные явления непрерывно происходят. Грант говорит чужими голосами, кричит в темноту… и, милостивый боже, я не раз слышал, как с вершин доносится бесплотный, отвратительный вой, словно какой-то неземной ужас отвечает ему. Я видел также невероятные фигуры, мелькающие возле палатки. Я считаю, что это призрачные репрезентации существ в ледяной пещере.

Единственный плюс – доктор Кларк выключил примус в магнитной палатке. Теперь химера снова замерзнет, как и задумано природой. Мы все несчастны, испуганы и напряжены, но, когда эта тварь вернется в лед, испытаем некоторое облегчение.

Боже, мы все видим странности, и слышим странности, и больше не доверяем своим чувствам. Ночь за ночью нас преследуют кошмары, и не раз кто-нибудь из нас просыпался с криком.

23 июля

Когда я проснулся, вокруг царило странное, угрожающее спокойствие.

Даже собаки не выли.

Это продолжалось десять минут, потом на нас обрушился ветер такой силы, какой никто из нас никогда не видел. Ярость и гнев этой бури неописуемы. Мы должны были предвидеть ее приближение, потому что барометр уже несколько дней был удивительно низким, а с приходом бури подскочил. Это буря, рожденная в недрах земли.

Чтобы дойти до палатки Гранта, пришлось преодолевать сплошную черную визжащую стену гонимого ветром снега. Я был буквально вынужден ползти на четвереньках. Когда мы добрались до палатки Гранта, она вся ходила ходуном. Сила ветра над низиной создавала своего рода вакуум, который пытался всосать все незакрепленное и унести в черное стонущее небо. Снег кружился вокруг нас. Мимо пронеслась непривязанная упряжь с кусками льда, камнями и разным мусором. Нам удалось перевести Гранта в снежную пещеру, но это была тяжелая работа. Дважды ветер едва не унес его в спальнике из оленьей шкуры, а один раз даже сбил меня с ног.

Сейчас мы все в пещере, когда я пишу это, едим сухари, суп и жир. Снаружи ветер звучит как грузовой поезд, выходящий из туннеля. Чтобы услышать друг друга, нам приходится кричать. Если буря позволит, мы попытаемся привести сюда собак, но вряд ли они пойдут: сейчас собаки сторонятся людей.

Позже

Трагедия следует за трагедией. Тодс отказался быть в снежной пещере с Грантом и предпочел остаться в одной из палаток с ружьем, спальным мешком и примусом. Два часа спустя мы с доктором Кларком пошли к нему, чтобы заставить перейти к нам, потому что температура упала до минус шестидесяти градусов[32] и к утру из-за ветра упадет еще на десять градусов. Мы добрались до палатки ползком, через сугробы, но Тодса в ней не было. В такую погоду организовать поиски невозможно. Неужели нас осталось только четверо?

Еще позже

Произошло невозможное, и у меня дрожат руки, когда я пишу это в снежной пещере. Ветер снаружи ревет, воет и трясет сами горы. о время кратковременного затишья мы с доктором Кларком попытались отыскать Тодса. Прежде чем поведать о том, что мы нашли, расскажу, что нам пришлось преодолевать.

Буря

Она была черная, пронизывающая, и даже в свете наших фонарей мы видели не дальше чем на десять футов во всех направлениях. Настоящий водоворот. Мы не нашли Тодса. Поразительно, что мы нашли в такую бурю обратный путь к пещере. Ветер стих настолько, что не опрокидывал нас, но температура упала до минус семидесяти градусов[33]. Ветер дул со скоростью от пятидесяти до шестидесяти миль в час, с порывами, согласно нашим приборам, до восьмидесяти миль. Он швырял снег во все стороны, порождая смерчи и обжигая кожу.

Если вы не бывали в катастрофической антарктической буре, то не можете себе представить силу бури, способную сбить с ног. Я бывал в сильных бурях в Канаде и даже на Аляске, но это ерунда по сравнению с бушующей смертью Южного полюса. Ветер ревет так громко, что буквально оглушает вас и мгновенно обмораживает лицо. Я слышал, как говорили, что в таком реве можно услышать смерть, смерть, и боль, и безумное опустошение. Чтобы выдержать, требуется каждая крупица силы и воли. Как легко было бы поддаться, как поступили многие. Позволить ветру сбить вас с ног, замуровать в снегу и льду, похоронить заживо, пока он продолжает пронзительно завывать, а кровь в жилах превращается в розовый лед.

Помимо очевидных трудностей, физическая нагрузка заставляет вас потеть и тяжело дышать, а это создает влагу, которая немедленно замерзает, так что ваши брюки и шерстяные вещи буквально обрастают льдом и становятся невероятно тяжелыми.

Мы искали Тодса, сколько могли.

Мы светили по сторонам фонарями, надеясь, что если он упал или ранен, то увидит нас и сможет позвать. Но из-за рева ветра это было в лучшем случае нереалистично. Из-за этого рева мы его никогда не услышим. Мы могли пройти в трех футах от него и не заметить. Палатка Гранта по-прежнему стояла, она неплохо выдержала бурю. Палатка Викмана накренилась, но это нормально, потому что она была накрыта двухфутовым слоем снега и вмерзла в лед, но третья палатка – в более счастливые времена ее населяли Бонд, Хайден и Тодс – расплющилась. Мы осмотрели ее в свете наших фонарей: казалось, на нее упал валун. Даже бамбуковые шесты раскололись пополам, и несколько укрепляющих винтов были вырваны из ледяной основы.

То, что мы увидели, нам не понравилось.

Это говорило о невозможном, о том, о чем нам не хотелось думать, но пришлось, когда мы нашли магнитную палатку, вернее, то, что от нее осталось. Увидев палатку в свете фонарей, мы даже не узнали ее. Она выглядела как большая груда снега, но при ближайшем рассмотрении не оставалось сомнений: палатка была раздавлена. Дощатые стены и крыша не только полностью провалились, но разбились на куски, словно по ним прошел поезд. Туша химеры исчезла. Мы искали везде и не нашли ни следа – кроме большого количества замерзшей черной слизи, прилипшей к обломкам палатки. Доктор Кларк сказал, что палатку уничтожил ветер и он же унес химеру. Но я ему не поверил.

А буря бушует все сильнее.

24 июля

Теперь я должен рассказать вам о том, что мы знаем и что подозреваем.

Кларк утверждает, что химера не может ожить, но он ошибается. Страшно ошибается. Он корит себя, но это не его вина. Его, как и всех нас, соблазнило научное любопытство. И возможно, свою роль сыграл не умерший разум этой твари, оказал дьявольское влияние на нас, заставил делать то, что, как мы знали, по сути своей неправильно и опасно. Тем не менее вина лежит на мне как на руководителе экспедиции. Я разрешил исследование трещины и этого ужасного города в ней, я позволил принести сюда мумии и других безымянных тварей и да, разморозить их, хотя инстинкт говорил мне, что в этой гротескной оболочке еще теплится жизнь. Я мог запретить все это, но не запретил. Я впустил заразу к нам и тем самым обрек всех нас на смерть.

Признаюсь, я рассказываю об этом с большой неохотой.

Несмотря на то, что мы нашли в палатке, и на исчезновение Тодса, мой логичный и научно подкованный ум не позволяет мне поверить, что химера действительно ожила. И даже если это так, холод, несомненно, должен снова усыпить ее.

Мы с Викманом снова вышли, на этот раз чтобы проверить некоторые метеорологические наблюдения, потому что буря совсем разбушевалась. Мы поднялись по склону холма к востоку от ледяной пещеры к расположенной там небольшой метеорологической станции. Буря была в самом разгаре, и это была опасная затея, в такой-то ветер, снег и страшный холод. Анемометр был забит снегом, но когда несколько часов назад он перестал действовать, то показывал порывы до ста миль в час. Барометр стоял высоко, и температура устойчиво держалась на семидесяти градусах ниже нуля. Даже в снежной пещере с забитым досками и закрытым брезентом входом поднятые ветром снег и лед звучали как дождь из камней. Здесь, на холме, ветер был такой, что мы с трудом держались на ногах.

А ведь в долине скорость ветра и сила бури ограничены.

Выше, на равнине, ветер должен быть невероятным, возможно, в сто тридцать и сто сорок миль в час или даже больше.

В ледяной пещере мы сделали шокирующее открытие.

Бо́льшая часть наших припасов была не тронута, но многие ящики и бочки покрылись толстым слоем замерзшей слизи. Два металлических двадцатипятигаллонных бочонка с тюленьим жиром были открыты, на них словно навалилась огромная тяжесть, и они лопнули от внутреннего напряжения и давления. Жир бесследно исчез. И это, вместе с мерзкой слизью, заставляет меня думать, что химера не только жива, но и голодна. Милостивый боже, когда жир будет съеден, где она будет искать пищу?

26 июля

Ужас следует за ужасом.

С большими опасениями и неохотно мы решили еще раз навестить ледяную пещеру. Мы, доктор Кларк, Викман и я, приняли решение демократическим путем. Хоть я и руководитель нашей маленькой группы, события требовали общего согласия. Я согласился идти с Викманом, оставив доктора Кларка присматривать за тяжело больным Грантом. Сейчас я расскажу вам о нашем походе, хотя мне не хочется его обсуждать. Однако должна сохраниться запись об этом кошмарном событии.

Вооруженные винтовками Энфилда и пистолетами Уэбли, мы взяли с собой фонари и лампы на батарейках, а также четыреста футов альпинистской веревки, чтобы обеспечить направляющий трос от периметра снежной пещеры до того места, откуда видна ледяная пещера. Как вы можете себе представить, погода была ужасная. Никогда я не видел такой абсолютной тьмы, как в эту антарктическую зиму. Мы шли медленно, пригнувшись, чтобы сохранять равновесие при ветре, с трудом разматывая трос фут за футом и через каждые четыре фута закрепляя его винтами. Шел густой снег, снижая видимость почти до нуля. Снова поднялся сильный ветер с типичным ревом товарного поезда. В двадцати пяти футах от ледяной пещеры я споткнулся обо что-то укрытое снегом.

Это была еще одна двадцатипятигаллонная бочка тюленьего жира.

Его желтая поверхность была исцарапана, как будто когтями, в металле виднелись глубокие борозды. Бочка не была в ярости разорвана, как предыдущие, хотя тоже раздавлена. В крышке зияло отверстие в виде воронки: создавалось впечатление, что что-то с силой вырвалось из бочки. Но после внимательного осмотра раздавленной бочки мы решили, что сплющивание было вызвано сильным всасыванием. Эта химера обладала достаточной силой, чтобы всасыванием создать отверстие в металле и высосать содержимое бочки… милостивый боже. Иного объяснения не было.

Думаю, вы не можете представить себе, какой ужас вызвало у нас это открытие в самом чреве черной бури, с ревущим ветром и снегом, засыпающим с головы до ног.

Нужно было повернуть назад.

Но, думаю, никто из нас не хотел этого. Возможно, нас удержало какое-то извращенное любопытство, желание увидеть эту мерзость живой, во плоти.

До пещеры оставалось десять футов, когда кончился трос. Мы закрепили его, загнав винт глубоко в голубой антарктический лед. Затем со мной во главе подошли к входу в ледяную пещеру. Я вошел и понял – я это знал уже какое-то время, – что мы здесь не одни. Ледяная пещера уходит в глубину примерно на тридцать футов, с потолком в двенадцать футов и диаметром в десять. Как какая-то гигантская червоточина. Как только я осветил нутро пещеры и Викман добавил желтый свет своего фонаря, я увидел тварь, тварь из магнитной палатки: огромную серую ядовитую пульсирующую массу, покрытую волокнистыми розовыми рубцами. От нее шел пар. Она дрожала и изгибалась, порождая десятки эмбриональных конечностей, позвоночные и беспозвоночные приспособления: полусформировавшиеся крылья, щупальца, трубки и чешуйчатые выросты. Высовывались бесформенные головы млекопитающих, втягивались обратно, появлялись безглазые человеческие лица, безволосые обезьяны и чудовища, не поддающиеся классификации. Глаза, слишком многочисленные, чтобы их можно было сосчитать, открывались, красные и зеленые, фасеточные, как у насекомых.

Мы начали стрелять.

Опустошили винтовки Энфилда в эту ползучую массу. Залп пуль пробил дыры, из которых потекла розовая и зеленая жидкость, похожая на жир. Тварь сокращалась, раздувалась, сдувалась, расширялась – делала все, чтобы уйти от рвавших ее пуль. Она становилась ползучей массой червей, гигантским косматым зверем с дюжиной конечностей, кончавшихся когтями, чем-то вроде паука, но с сотней ног и тремя зияющими пастями, затем мясистым розовым плотным наростом… потом все это исчезло, и тварь покатилась на нас, в ее центре открылась щель и начала расширяться с липким влажным звуком, с которым разрывались бесчисленные желтые волокна. Щель превратилась в огромную морщинистую пасть, из которой доносилось резкое оглушительное мяуканье.

Викман начал действовать.

Викман спас нас от поглощения этой тварью, словно болезненных бактерий, которых проглатывают разгневанные тельца. Он издал крик, который был едва слышен в этом пронзительном мяуканье – теперь этот звук напоминал скрежет расстроенной скрипки, – и бросил свой фонарь в эту волнообразную мерзость. Наши пули причинили ей боль, и она была рассержена, глаза ее сверкали и начали закрываться, конечности втягивались, и по всей поверхности твари выросли тысячи жилистых красных щупальцев, сплетавшихся, расплетавшихся, щелкавших. Фонарь ударился об нее, разлетелся вдребезги, по поверхности разлился горящий бензин, и эта поверхность съеживалась и горела, издавая едкий маслянистый запах. Тварь расширилась, как капюшон кобры, поднялась, ее щупальца царапали ледяной потолок пещеры. Она издала громогласный рев, словно первобытный зверь, попавший в смоляную яму; этот беспорядочный шум ударил по нам вместе с волной ядовитого горячего зловония гниения.

Я почти не помню, как мы, спотыкаясь, выбрались из пещеры.

Это было бы почти комично, не будь вызвано безумием, страхом и реальной угрозой. Выбравшись из пещеры, мы с Викманом столкнулись и покатились по снегу. Мы пытались встать, скользили по снегу, ветер подхватил нас и протащил футов десять, пока я не нащупал одной рукой направляющий трос, а другой не ухватился за Викмана. Мы прижимались друг к другу в кричащем циклоне черного ветра и несущегося снега, оглянулись один раз и увидели, как горящее чудовище выползло из пещеры, будто дымящийся зародыш из матки.

Оно мяукало и ревело, шипело и парило, огненные клочья падали на снег или уносились ветром.

Последним, что я увидел, была гигантская расплывчатая тень, передняя часть которой горела, как факел. Мы не стали ждать. Эта тварь шла за нами, и мы это знали. Она накажет нас. Она убьет нас. Сделает нас частью себя. Она умирает от голода после миллиона лет мрачного сна и нуждается в мясе. Держась за руки, мы шли вдоль направляющего троса, продвигаясь на коленях, потому что, если бы встали, нас отнесло бы назад, к чудовищу.

Я знал, что оно за нами. Я чувствовал исходящий от него жар и слышал его рев, который доносил ветер. Если бы мы могли двигаться быстрей… но не получалось. Буря набросилась на нас спереди, чудовище ползло сзади.

Наконец я увидел свет снежной пещеры, потом что-то дернуло трос, меня подбросило в воздух, и я ударился лицом о лед. Трос провис. Кажется, закричал Викман, но в этом воющем ветре трудно было определить. Знаю только, что он исчез и эта тварь схватила его. Я видел… думаю, что видел… как в буре появилась огромная черная фигура, но тьма и снег тут же поглотили ее. Но она была здесь, не ревела, а издавала звуки, подобных которым не издавал ни один земной зверь: гудение разгневанной саранчи, металлический звук, с каким пила врезается в сталь, и, наконец, невыразимое слюнявое чавканье собаки, грызущей кость.

Оно жрало Викмана.

Милостивый боже. Кошмар, кошмар. Так нас осталось трое. Тварь забрала Викмана, как, несомненно, Тодса и собак.

Сейчас мы заполнили снежную пещеру припасами и все вооружились. Мы не рискуем. Почти все это время Грант ведет себя спокойно. Это единственное наше благословение: больше никаких странных явлений. За исключением этого, мы живем в кошмаре, недоступном человеческому восприятию.

28 июля

Не могу сказать, верно ли обозначил день.

Больше не знаю. Больше я ничего не знаю. Я безумен. Должен быть безумен. Здесь нет разницы между ночью и днем, все тьма, и отчаяние, и ревущая буря, которая продолжается. Я должен рассказать, что произошло через два или три дня после случая в ледяной пещере, который я описал. Я должен рассказать об этом. Тварь не пыталась напасть на нашу снежную пещеру, но она там, бродит в буре, способной убить любое существо с кровью в жилах. Грант беспокоен. Сейчас он очень болен, кричит нечеловеческими голосами, от него исходит болезненный жар и запах пролитых химикатов.

Доктор Кларк больше не думает, как его исцелить.

Во время припадков Грант бьется в конвульсиях, из пор у него сочится кровь, а глаза становятся бесцветными. Что-то летает в пещере. Что-то скрежещет и шепчет, стучит и пищит. Я не сомневаюсь, что Грант одержим… но чем? Что овладело им? Что-то злое и бесплотное, несомненно. Но я не верю, что им овладел христианский дьявол или призрак. Это что-то дочеловеческое, абсолютно кощунственное.

Сейчас, когда я пишу это холодной, дрожащей рукой, Грант спокоен.

Вчера вечером… или это было утром?.. я слышал снаружи собачий лай. Я не посмел выглянуть. Лай длился часами, потом перешел в низкий печальный вой. Но я должен помнить, что это не собаки. Никакое животное не может издавать этот жуткий шипящий стон, от которого мне хочется перерезать себе запястья.

Тварь не пыталась ворваться к нам, может, потому, что боится огня. Возможно, урок, который преподал ей Викман, станет нашим спасением. Но я в это не верю. Потому что чувствую, как холод охватывает меня до мозга костей, и слышу одинокую песню ветра. Я слышу смерть в этой песне. Слышу предупреждение о нашей мрачной, зловещей смерти, не имеющей равных по ужасу в истории человеческой расы.

Да смилостивится над нашими душами Господь в своей бесконечной мудрости.

2 августа

Теперь мы живем как животные.

Мы больше не люди. Просто испуганные, обезумевшие существа, которые прячутся в грязной, вонючей пещере, черной и мерзкой от жира, который мы жжем в наших лампах и едим. Мы кашляем и задыхаемся от вони, но не смеем отодвинуть доски и брезент и впустить свежий воздух. Грант уже несколько дней спокоен. Несколько часов назад я слышал вой твари в буре. Почему она не уходит? Почему даже это малое благословение не смягчает наши бесконечные муки?

Несколько часов назад я слышал звуки у входа в пещеру. Шаркающие шаги. Какое-то время ничего не происходило, мы с Кларком ждали в клаустрофобном молчании, потом услышали голос. Викман просил нас впустить его. Голос был нечеловеческий, просто имитация голоса Викмана. Но я услышал в нем нотку отчаяния.

Сейчас мы жжем только жир. От него мы черны и грязны, и нам холодно, ужасно холодно. Я дрожу так сильно, что не могу уснуть, даже когда закрываю глаза. Я дежурю и жду. Звуки бури стали тише, и я думаю, что вход в пещеру за досками и брезентом завален снегом. Я сберег немного бензина от примуса, чтобы сжечь тварь, когда она решит показаться. У нас есть две винтовки Энфилда и тридцать патронов. Три пистолета Уэбли. Жира, пеммикана и сухарей хватит, наверное, на шесть недель. Грант уже много дней ничего не ел и близок к смерти. Мы с Кларком поклялись, что застрелим друг друга, но не позволим твари схватить нас. Я молюсь, чтобы Господь поскорее покончил с нами.

10 августа?

Вчера ночью я пробудился от тревожного сна, услышав, как кто-то копает снег у входа. Заскрипели доски. Потом Викман сказал, что зверь ушел и мы должны впустить его. Он сказал, что замерз. Когда я не ответил, стал проситься внутрь Бонд. Милостивый боже, это безумие. Я не ответил Бонду, и его голос перешел в низкое собачье рычание.

Словно там воют сто волков.

12 августа?

Мы в плачевном состоянии. Температура еще больше упала – насколько, не знаю. Грант еще жив. Мы с Кларком все больше слабеем. У обоих симптомы цинги: разбухшие колени, сильная боль в конечностях, особенно в щиколотках. Десны у меня в язвах, и зубы шатаются от нажима пальцами. Кларк потерял три зуба. Живот так сильно болит, что слезы выступают на глазах. Несомненно, от пеммикана и жира. Мы пьем бренди, чтобы облегчить боль. Кларк дает мне мел и таблетки опия.

Вчера ночью я слышал жалобный голос, просивший впустить. Голос моей матери. Она умерла шестнадцать лет назад.

17 августа?

Мы с Кларком не разговариваем.

Для этого нужно слишком много энергии. Грант в коме и еще жив. Боже, какой стойкий человек! Мне смерть никогда не казалась приемлемой, но сейчас я мечтаю о том, чтобы закрыть глаза и никогда больше их не открывать. Писать стало трудно. Все время холодно. У Кларка лицо обросло волосами и исхудало, глаза впали и остекленели. Он потерял много зубов. Мы обморожены. У Кларка пальцы в волдырях. У меня почернели и разбухли пальцы ног. Трудно стоять. У Гранта лицо болезненно-желтое, губы почернели. Обморожения мы лечим борным вазелином, но этого недостаточно. У меня на лице язвы, они разрастаются, и к ним больно прикасаться. Когда они лопаются, боль почти приятная.

Я не верю в Бога.

Я ни во что не верю.

21 августа?

Потерял чувствительность конечностей. Трудно писать. Все верхние зубы выпали. Думаю, один зуб я проглотил вместе с пеммиканом. Кларка рвет кровью. Его нос выглядит как гнилое мясо.

25 августа?

Мы больше не слышим ни собак, ни тварь, ни эти ужасные голоса.

Мы одни?

26 августа?

Мы не одни. Там кто-то есть. Не тварь. Что-то другое. Я слышу звуки шагов у входа в пещеру, странные писклявые звуки, которые слышал в городе.

Позже

Звуки жужжащих крыльев жужжащих крыльев

писк

29 августа?

Буря стихла. Посмотрел на свои записи: буря бушевала почти месяц. Возможно ли это? Может быть, она стихла еще неделю назад или раньше. Я не уверен во времени со случая в ледяной пещере. Сегодня впервые за много дней или даже недель вышел из пещеры. Ясно и холодно, но безветренно. Над головой горят звезды, над горными вершинами сверкает северное сияние. Кларк присоединился ко мне, но нам обоим трудно стоять, ноги у нас в ужасном состоянии. Ни следа твари или ее обличий. Несмотря на холод, выход из пещеры с ее грязью и вымазанными жиром стенами подействовал бодряще. Будь у меня силы, я бы вытащил Гранта наружу и посмотрел, как повлияет на него свежий воздух. У него лицо съежилось и покрылось морщинами. Он похож на мумию.

Взяв ружье и фонарь, я дополз до ледяной пещеры, которая казалась невероятно далекой. Всюду лежали огромные сугробы, некоторые – выше человека. Пришлось пробираться через них, и это было нелегко. Но, несмотря на трудности, я буквально наслаждался работой на свежем воздухе.

Нового снега не выпало, но ветер с этими сугробами может сотворить что угодно. Вход в ледяную пещеру замело, и его было трудно найти. Я пробился и увидел, что все бочки с тюленьим жиром раздавлены, как первая, которую мы нашли с Викманом. Все внутри – в беспорядке, словно после истерики капризного ребенка. Образцы из города разорваны. Их как будто грызли. Большинство нашей консервированной пищи нетронуто. Ни мяса, ни жира, но остались ящики с сухарями, с замороженным супом и тушенкой, какао и чай, даже некоторые сладости и сухофрукты. Я сейчас вернусь туда и заберу все, что смогу.

1 сентября?

Мы с припасами переселились в палатку Гранта.

Часто слышу по ночам писк и хлопанье крыльев, жужжащие звуки. Но больше никаких неприятностей. Однако одно тревожное явление: утром вокруг палатки в снегу обнаружил отпечатки, о которых не решаюсь упомянуть. Несколько десятков, как будто существа, оставившие их, ночью кружили вокруг палатки. Большинство засыпало снегом, хотя отпечатки были вполне различимы. Достаточно, чтобы я мог дать описание: треугольные, с отчетливыми бороздками, примерно восемь дюймов в длину. Предоставляю вашему воображению, какие существа могли оставить эти отпечатки, хотя возможен только один вариант. То, что рядом с нами, может быть гораздо хуже самой твари.

3 сентября?

Боюсь, эта запись не имеет никакого смысла. Опишу, как это произошло. Вокруг палатки кишат существа. Должно быть, кишат. Их крылья жужжат и хлопают. Резкий пронзительный писк – должно быть, их голоса. Голосовые связки человека не могут воспроизвести то, что я слышу. Что-то тащат снаружи вдоль стен нашей палатки. Похоже на палки, будто волочат палки. Писк громкий, и от него болят уши. Никогда раньше я так не боялся. Думаю о тех днях и ночах, когда мы ждали появления твари, и воспоминания об этом кажутся мне почти приятными.

Чего они хотят?

Почему они собрались вокруг нас?

Конечно, если бы они просто хотели нас сожрать, они бы это уже сделали. Разгневаны ли они тем, что мы потревожили их? Боже, у меня и Кларка теперь страшные головные боли. Хуже, чем раньше. Снова и снова острая белая боль режет мои мысли, как горячим лезвием. Боюсь, это они пробираются в мой мозг. Что им нужно. У меня не хватает смелости выйти и спросить. С момента их прибытия Грант начал дрожать. Теперь он неподвижен. Думаю, он мертв.

Хотя я хорошо знаком с внешностью этих существ, эти жужжание и писк, этот нестройный свист заставляют думать, что палатка окружена гигантской саранчой, ледяными существами с пронзительными, скрипучими голосами, доводящими нас до безумия. Невозможно представить себе такие звуки. Они разрушают вашу психическую защиту, оставляют вас беспомощным. Заполняют ваше сознание самыми нечестивыми и ужасными образами. Вы видите, как эти существа ходят, как толпами поднимаются в воздух. Эти города. Эти пустые места внизу. Боже, я не могу думать не могу писать не могу понять первобытные порывы делать прятаться уничтожать себя о боже я не могу думать думать думать белое пространство спирали посев жатва жатва жатва

4 сентября

Я просмотрел последнюю запись и не смог вспомнить, как делал ее. Влияние их разума и близости этих существ невозможно описать. Мы бессильны в их присутствии. Не знаю почему. Не знаю, как они могут заставлять наши головы болеть, отуплять нас и заполнять сознание тенями, образами и кошмарами, которые слишком ужасны, чтобы о них думать, но невероятно знакомы. Милостивый боже, о чем я пишу? Белое пространство? Спираль? Посев? Жатва?! Должно быть, временное помешательство. Теперь уже неважно. Неважно. Ведь то, что произошло с тех пор, уничтожило всякую человеческую потребность отличать здравый смысл от черного бешеного безумия.

Как я сказал, эти существа способны влиять на нас, это влияние невозможно описать, но оно блокирует нервные центры и механизм самоконтроля, будто отключает волю и разум, низвергает психику человека в какую-то темную хищную пустоту небытия и зловещих воспоминаний. Мы с Кларком ничего не могли говорить, ничего не могли делать, наше сознание было сжато и расплющено, мы были охвачены иррациональным, суеверным ужасом. Мы не могли двигаться, не могли думать, не могли реагировать.

Я перестал делать свои записи. Мне пришлось.

Палатка неожиданно заполнилась неярким голубым свечением, а воздух стал потрескивать, как от статического электричества. Я видел, как импульсы голубой энергии бегут вверх и вниз по моим рукам. Да, я это видел. И видел также, как труп Гранта – я молюсь, чтобы он действительно был мертв, – потащили по полу палатки. Но не руками, не с помощью каких-либо физических манипуляций, а невидимой силой. Его тянули не рывками, а плавно и легко. Гранта вынесли через клапан палатки в ночь. Я слышал, как все выше и выше поднималось хлопанье множества крыльев, пока не превратилось в сплошную стену жужжания насекомых. Потом голубое сияние померкло, и мы с Кларком очень медленно и постепенно пришли в себя. Вернулась способность чувствовать, конечности закололо, когда прошло онемение. Меня мучила тошнота, я не мог говорить. Но в конце концов снова стал самим собой.

– Они забрали его, – горько, гневно и раздраженно сказал Кларк. – Пошли, вернем его.

Это была безумная идея, но она мне понравилась.

Мы привязали фонари к поясу костюмов «Берберри», взяли батарейки, винтовки и пистолеты. Мы были не в форме, но не могли позволить, чтобы нас остановили боль в ногах и общая слабость. Мы были выше всего этого. Примус и печи на жире едва согревали снежную пещеру, и нам постоянно было холодно. В палатке мы могли поддерживать тепло. Достаточно, чтобы начали реагировать больные ноги. И все же они были не в том состоянии, чтобы мы могли напасть на этих тварей, если найдем их.

Но мы нашли их.

Кларк провел нас к полю давления, где борозды были как дороги в лабиринте, с обеих сторон над головами возвышались стены из голубого льда. Мы пошли сюда, потому что видели своеобразное голубое сияние, исходящее из области черной башни. Пройдя через поле, мы увидели башню. Она была окружена тем же сиянием, что мы видели в палатке. Как я уже упоминал, башня окружена правильным ледяным кругом. Подойдя ближе, мы увидели, что освещена не только эта зловещая башня, но сам лед фосфоресцировал все ярче, стало светло, как днем, и внизу я увидел немыслимо сложные машины, замкнутые в этом древнем льду, небольшой частью которых была башня. Все это выглядело как большое здание, сооруженное из труб и шлангов, из менгиров и разветвляющихся груд. Выглядело это поразительно, но я не мог понять, каково назначение сооружения.

Да и времени на это у меня не было, потому что именно в этот момент мы увидели, что не одни.

Подножия гор высятся над долиной рваными вершинами и башнями из камня, сплетенного со льдом. И на этих вершинах, как грачи или вороны, сидели существа. Не мертвые, а отвратительно живые, они смотрели на нас горящими красными глазами на концах отростков, как у морской звезды, расправив огромные мембраны крыльев, как воздушные змеи, размахивая этими крыльями. Никаких враждебных движений они не делали, но Кларку было все равно. Он побежал, спотыкаясь, прямо к ледяному кругу, встал на этот неестественный лед и стал стрелять из винтовки, выпуская пулю за пулей. Существа с резкими писклявыми звуками улетели, но казались невредимыми.

Потом я услышал громкое, отдающееся эхом рычание.

Повернувшись, я увидел зверя, бегущего к нам с горы и освещенного сюрреалистическим мерцающим светом башни. В тупой, слепой ярости зверь кричал почти человеческим голосом. Я видел, что он аморфный, но, казалось, зверь каждую секунду меняется. Он вытянулся, превратившись в чудовищного сегментированного червя с тысячью ног, которые быстро несли его вниз, в углубление. Из передней части выросли большие, подобные слизням антенны и начали качаться в воздухе. Зверь приближался к Кларку и башне, и от него шел пар. Кларк начал стрелять в него, я тоже, но это было бессмысленно. Зверь окружил себя броней, как жук, закрылся черными и красными полосками какого-то хитинового материала, прикрывавшего его многоногую тушу. Он издавал громкий стук, передняя его часть поднялась, как у ползущей гусеницы. Наши пули просто отскакивали от красного бронированного брюха. Только ноги мелькали в воздухе, громко щелкали клешни на двух скелетообразных придатках. У зверя была голова, на ней – не менее шести сверкающих изумрудно-зеленых глаз.

А потом он изменился еще раз и еще.

Он растворился, превратившись в мясистый вырост, словно прозрачная волна протоплазмы. Потом это желе стало скользящим бесформенным красным слизняком с тысячами розовых жилистых придатков, выросших по всему телу. Кларк был беспомощен. Абсолютно беспомощен. Зверь снова трансформировался, став серым грибом с бледными вьющимися щупальцами, его передняя часть теперь была пластиковым капюшоном, который раскрылся, как пасть венериной мухоловки, усаженная блестящими черными остриями. Потом – фонтанирующая ткань, масса зародышевых собачьих голов, ворчавших, лаявших и пускавших из пастей черную слизь. Бледные щупальца или корни тянулись по льду.

Я закричал: Кларку не избежать ужасной смерти.

Но вышло не так.

Потому что над вершинами кружил рой существ, размахивая крыльями и гудя, как мошки вокруг фонаря. Они были освещены сзади каким-то вихрем энергии. Я отчетливо видел их, видел вертикальные гребни, проходящие по бочкообразному телу, видел полосы на крыльях. И да – красные властные глаза, которые словно владели всем и вся.

Зверь быстро расправился бы с Кларком, но ему помешали.

Башня неожиданно засветилась так ярко, что стало больно глазам. Она словно просвечивала все рентгеном, и, клянусь вам, придатки большой машины внизу больше не были простым механическим приспособлением, их, будто живую ткань, пронизывали пульсирующие артерии. Сияние распространилось по льду и захватило и Кларка, и зверя, заставив их оцепенеть в ярком свете. Воздух заполнился кипящим белым ледяным туманом, лед начал плавиться и таять, булькая.

Волна жара обрушилась на меня, опалила бороду и обожгла лицо.

Кларк, ненадежно балансируя на тающем льду, начал тонуть; он смотрел на башню, вытянутыми руками защищаясь от ее света. А зверь, огромный и тяжелый, погрузился в воду, так что над поверхностью были видны только несколько бьющихся придатков и конечностей. Все ледяное поле горело, как радий, кипя и посылая волны горячей жидкости. Небо стало ярким, как в полдень, и еще ярче. Северное сияние разливалось огнем, пуская молнии, которые притягивала башня.

Я слышал, как вокруг меня трещит и раскалывается лед, тает и дымится. И неожиданно все это прекратилось. Свет померк, и воцарилась кромешная тьма. Я слышал, как над головой летит крылатый ужас, потом лед снова затрещал, быстро замерзая, и, когда я начал двигаться, мне пришлось вырываться, потому что я примерз ко льду. Прошло какое-то время, прежде чем я набрался мужества и посмотрел, что находится рядом с башней. О, сама башня не изменилась, хотя освободилась от изморози и льда. Широкое ледяное кольцо вокруг нее снова замерзло под воздействием стремительно падающей температуры, которая, как я думаю, дошла до минус семидесяти.

Потом я увидел Кларка.

Милостивый боже, он до пояса вмерз в лед, а позади него застыл этот зверь, словно вырубленный из камня. Конечно, Кларк был мертв.

Больше рассказывать не о чем.

10 сентября?

Я один.

Буря следует за бурей. Лагерь то и дело оказывается погребен в снегу. Буря такая сильная, что снег пробивается сквозь закрепленные клапаны палатки. Я снова и снова откапываю выход. Ветер ревет в черной бесконечной ночи и освобождает лагерь от снега. Если бы я не видел всех этих ужасов, то хотел бы выжить. У меня достаточно еды и бензина, чтобы дождаться весны и, может, лета. Но я не хочу жить. Я не могу жить со своими воспоминаниями. Весна близко, об этом говорит слабое свечение горизонта в полдень.

Но я не выживу.

Если ветер и снег не покончат со мной, это сделают твари. Сейчас они собрались за палаткой, жужжат, пищат и заполняют мое сознание жуткими образами. Я не чувствую боли. Их вторгнувшийся разум господствует, чистый и неподвластный времени. Я не могу отказаться от того, что они мне показывают, говорят, открывают. Боли нет. Только пустая вожделенная сладость, так ощущается смерть. Они позволяют мне писать, поглощая меня, и я рассказал бы, что они мне показывают, будь у меня время. Но этому не суждено случиться. Я не могу выразить в словах, что они и кто они, и – что еще хуже – ЧТО и КТО мы сами.

Потому что я знаю знаю знаю

Контролируемый эксперимент это все контролируемый эксперимент от амеб до мух до волков до обезьян до людей о безмятежность первобытного зеленого океана матери жизни протошоггота сада мертвых

я они и они я безмятежность чистота посев жатва первичное белое желе спираль начало и конец старцев старцы знают они зовут меня по имени

я видел лик бога космического властелина поколений

кто я и кто я и что я

старцы создатели и поработители

я улей да будет благословенно имя улья