Голосу других эпох место на кладбище других эпох.

Той же ночью, примерно в два часа, в дверь Хейса так яростно постучали, что он понял: это не светский визит. Он проснулся, стряхивая с себя сон о горах из черного льда, и глотнул воды из бутылки.

– Хейс! – послышался голос. – Хейс! Да проснись уже, мать твою!

Это был Катчен.

Хейс выбрался из постели и услышал, как во тьме лагеря завывает ветер. Словно нечто голодное жаждет проникнуть внутрь, украсть тепло.

– Иду, – сказал он.

Он повозился, открывая замок; никогда не запирал дверь, но недавно у него появилась эта привычка. Катчен стоял в коридоре, невысокий седовласый мужчина, с такой же седой бородой и черными пристальными глазами. Из-за их испытующего взгляда всегда казалось, что Катчен знает то, чего не знаете вы.

– Это Линд, – сказал Катчен. – Шарки просила привести тебя. Линд совсем спятил. Пошли, нам лучше идти.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Хейс натянул спортивные брюки и толстовку поверх термобелья, зачесал назад косматые волосы и последовал за Катченом по серым коридорам на другую сторону станции, к биомеду.

За дверью собрались Сент-Ауэрс, Мейнер, Рутковский и еще несколько человек, они шептались, как старухи на похоронах, обмениваясь грязными тайнами.

– Видишь, Джимми? – сказал Рутковский. – Я тебе говорил, что он что-нибудь такое выкинет. Спятивший ублюдок.

– Что случилось? – спросил Хейс. Он еще не совсем проснулся.

– Перерезал гребаные запястья, – сказал Сент-Ауэрс. – У него нож, и он собирается пустить его в ход.

– Он не подпускает к себе дока, – объяснил Катчен. – Он потерял много крови, и, если Шарки не займется им немедленно, от Линда останутся одни воспоминания. Она думает, что ты сможешь его уговорить.

Хейс сделал глубокий вдох и шагнул внутрь медленно и тяжело, словно тащил за собой ядро на цепи. Он быстро понял ситуацию, потому что биомед невелик. Линд сидел в углу между двумя шкафами – с лекарствами и инструментами, – зажатый, будто его туда затолкали. Спиной он прижимался к стене, а колени поднял к подбородку. Было много крови. Вся рубашка у Линда была в крови, и кровавый след тянулся по плитам пола к его ногам. Левая рука выглядела так, словно он окунул ее в бочку красных чернил.

И да, в руке у него был нож. Скальпель.

Шарки стояла у стола для осмотра, ее обычно спокойное и уверенное лицо выглядело каким-то помятым и резиновым, словно она только что пришла с холода. Ее глаза были широко раскрыты и полны беспомощности.

– Линд, – очень мягко сказала она. – Здесь Хейс. Я хочу, чтобы ты с ним поговорил.

Линд вздрогнул, как будто проснулся. Он предостерегающе направил окровавленный скальпель на Шарки; с его запястья капала кровь.

– Я ни с кем не буду говорить… вы все заражены, и я, черт побери, это знаю. Я знаю, чего хотят эти твари, знаю, что они вас захватили.

Хейс стиснул зубы, разжал их, заставил себя расслабиться, успокоиться. Это было нелегко. Линд выглядел ужасно. И дело было не только в крови. Казалось, что Линд похудел на двадцать фунтов18, его некогда круглое лицо обвисло под неряшливой бородой. Оно свисало, как щеки бассет-хаунда, дряблое и бледное. Глаза выпучились, обесцвеченные и испещренные тонкими красными сосудами. Они блестели, как жидкий хром.

Хейс присел в четырех футах от Линда.

– Линд? Посмотри на меня. Это я, Джимми. Твой сосед по койке… Посмотри на меня и расскажи все. Расскажи, как они добрались до тебя.

Линд снова дернулся, словно его подключили к батарейке. Казалось, он делает так всякий раз, как называют его имя.

– Джимми… ох, черт, Джимми… они… они там, в этой проклятой хижине. Они придут к тебе во сне, Джимми. Эти мумии, Старцы… они придут к тебе во сне, Джимми, и высосут твой мозг досуха, потому что им нужны наши мозги.

– Линд, послушай меня, – сказал Хейс. – Эти твари мертвы миллионы лет…

– Они не мертвы, Джимми! Может, не могут больше шевелиться, но их разум ни хрена не мертв! Ты это знаешь… Они ждали нас там, во льду, все эти миллионы лет ждали, когда мы придем и освободим их! Они знали, потому что так запланировали! – Линд дышал очень тяжело, жадно глотал воздух. – Джимми… о боже, Джимми. Знаю, ты думаешь, что я свихнулся, вы все думаете, что я спятил, но лучше прислушайтесь ко мне, пока не поздно.

Хейс протянул к нему руки.

– Линд, ты истечешь кровью. Позволь доку подлатать тебя, потом мы поговорим…

– Нет. – Решительно, непоколебимо. – Мы поговорим сейчас.

– Хорошо, хорошо.

Линд пытался восстановить дыхание.

– Они лежали во льду, Джимми, но их мозг не умер. Они ждали… ждали, когда мы придем. Их разум… о, Джимми, их разум такой холодный, злобный и терпеливый… они мечтали о нас, ждали, когда мы придем за ними. И когда мы пришли, когда этот чертов Гейтс спустился в пещеру… их мозги начали работать, устремились к нашим мозгам… вот почему у всех начались кошмары. Старцы… их разум понемногу вторгается в наш, и к весне… к весне здесь не останется людей, будут только твари, похожие на людей, с отравленными инопланетными мозгами…

Линд рассмеялся, но это был нехороший смех. Мрачный и резкий, как крик отчаяния и безумия, царящих в его голове.

– Они… они приходили к тебе во сне, Линд? – спросил Хейс, чувствуя на себе пристальный взгляд Шарки и понимая, что она не одобряет его поведение: он словно поощряет бред Линда. Но, черт возьми, именно так и следовало поступить, и он это знал.

– Сны, – всхлипнул Линд, – о, эти сны! Там, в хижине… помнишь, Джимми? Оно проникло мне в голову и больше не уходит. Сегодня ночью…

– Да?

По лицу Линда теперь текли слезы.

– Ночью я проснулся… Джимми… и почувствовал холод, ужасный холод… и оно было здесь, одно из этих существ… оно стояло у моей койки… с него падали куски льда… и оно… оно думало обо мне… все эти ужасные красные глаза смотрели на меня и проникали мне в мозг, как пальцы…

Хейс почувствовал, как мурашки бегут у него по рукам и спине, и подумал, что ему тоже захотелось бы взяться за нож. Но это был сон, всего лишь дурной сон, наверняка.

Линд, похоже, хотел сказать еще что-то, но глаза его закрылись, и он обмяк. Хейс быстрым движением выхватил скальпель из его пальцев. С помощью Шарки он перенес Линда на стол, и она принялась зашивать его разрезанные запястья.

– Порез глубокий, но он не задел артерию, – сказала она, смывая кровь с запястий Линда и делая укол антибиотика.

Хейс смотрел, как она зашивает рану, а потом Шарки сказала, что хочет ввести цельную кровь и плазму.

– Тогда тебе лучше накачать его успокоительными, док, – сказал Хейс, – и привязать. В этот раз у него ничего не вышло, но он попытается снова, и мы оба это знаем.

Затем Хейс вышел в коридор, к волкам, которые затаились там в ожидании, когда он бросит им куски окровавленного мяса.

– Он умер? – спросил Сент-Ауэрс.

– Нет, с ним все будет в порядке.

– Он сказал… сказал, почему это сделал? Почему перерезал себе запястья? – спросил Мейнер. Он хотел, должен был знать.

Теперь все смотрели на Хейса. Даже Катчен. Все о чем-то думали: может, о том, что им привиделось, а может, о том, что приснилось.

– Расскажи, – сказал Рутковский. – Что заставило его это сделать?

Хейс оскалился, как череп. Хватит с него этого места, этих людей с их отвратительным любопытством.

– Слушайте, ребята, вы сами знаете, что заставило его это сделать… кошмары. То, что у него в голове… то, что рано или поздно заставит всех сделать то же самое.

15

СДВИГ «МЕДУЗА»

Кертис читал в интернете о пьяных кутежах, которые устраивали в «Литл-Америке» адмирал Берд[19] и его ребята в дни, когда мужчины были мужчинами и ничто так не утверждало мужественность, как хорошая драка. Кертис снял наушники; ему надоело ждать, и ждать, и ждать. Он приехал сюда ради палеонтологии, а его превратили в нечто среднее между секретарем и матушкой-вожатой.

Поэтому, когда ВЧ-приемник запищал, сообщая о вызове, Кертис едва не подпрыгнул. Нахлобучил наушники.

– «Медуза Один», – сказал он в микрофон, с трудом справляясь с искушением спросить: «Чем могу быть полезен?»

– Кертис? Говорит Гейтс. Вы меня слышите?

– Четко и ясно, док, – сказал Кертис. – У меня для вас хорошая новость.

– Какая?

– Ваша маленькая поисковая экспедиция была не нужна, – ответил он. – Норт вернулся. Я же говорил, что он рано или поздно вернется.

Воцарилось молчание, слышался лишь треск статики.

– Док? – сказал Кертис. – Доктор Гейтс, вы здесь?

– Да, – прозвучало в ответ. – Норт… Говорите, он вернулся?

– Да. Пришел примерно через час после вашего ухода. Сейчас спит. Он почти ничего не сказал.

Снова молчание.

– Холм с вами?

– Нет… Разве он не с вами?

– Нет, – сказал Гейтс. – Буду через десять минут. Пусть Норт спит. Вы меня слышите? Не пытайтесь… разбудить его или говорить с ним.

С какой стати, черт возьми, мне это делать? Он и в хорошие-то дни чудит.

Что-то оставалось недосказанным, и Кертис это знал: что-то в словах Гейтса ему не понравилось. Как обычно, он все узнает последним. Он сказал Гейтсу, что оставит Норта в покое. Кертис радовался, что Норт вернулся и всей этой чепухе пришел конец. Скоро они смогут приступить к работе.

– Десять минут, – повторил Гейтс, запыхавшись. Он как будто бежал.

– Понял, – ответил Кертис.

Он отключился и услышал что-то за спиной, какое-то шуршание… и одновременно учуял нечто совершенно необъяснимое в убежище – запах гнили… или чего-то похожего на гниль. Так в представлении Кертиса пахли первобытные джунгли: сыростью, зноем и зеленью.

Он обернулся и увидел Норта.

– Чем это пахнет? – спросил Кертис.

Норт просто стоял. На нем по-прежнему была оранжевая парка. Он в ней отправился спать в маленькую комнатку дальше по коридору. Он просто стоял, неподвижно, как статуя, вырезанная из дерева, а не как человек из плоти и крови. Кертис смотрел на него. Запах становился все сильней.

Он исходил от Норта.

Кертис почувствовал, как у него пересохло в горле. В тот момент, когда он осознал, что источник запаха – Норт, он увидел, что лицо Норта дергается, плывет так, как не может плыть лицо человека… как будто под ним не череп, а что-то живое, длинноногое, и оно пытается высвободиться.

В руке Норта был ледоруб, и он его поднял.

– Эй… подожди минутку, – сказал Кертис, скорее удивленно, чем испуганно.

Норт шагнул вперед.

Кертис подумал о своем ледорубе. Он лежал вместе с другим оборудованием в его комнате дальше по коридору. До него можно было добраться, только пройдя прямо через Норта, а это нелегко. С Нортом творилось что-то неладное, и дело тут было не только в безумии.

Норт сделал еще шаг.

Кертис встал.

Он осмотрелся в поисках оружия, хоть какого-то. Ничего, кроме бутылки с водой и пластиковой ложки, которой он ел йогурт. Даже если он минует Норта и доберется до своих вещей, мысль о драке ледорубами Кертиса не слишком привлекала.

– Норт, черт побери, – сказал он, чувствуя, как пот струится по позвоночнику. – Приди в себя. Послушай…. Не нужно так себя вести. Я твой друг. Я все для тебя сделаю.

Норт подошел еще ближе, но опустил ледоруб.

– Вот так, – сказал Кертис. – Мы друзья. Давай поговорим.

Норт еще придвинулся, и Кертис попытался отступить, но уперся задницей в стол. Дальше отступать некуда. Или он успокоит Норта, причем немедленно, или придется защищаться.

– Норт, послушай…

Но Норт не желал слушать. Когда-то он был весьма разумным человеком. Веселым, теплым, даже игривым. Теперь в нем больше ничего этого не было. Тот Норт был мертв, а этот, холодный, непреклонный и ведомый, являлся плохой копией с большинством правильных физических характеристик, но без самого важного – души.

Этот Норт был гребаным манекеном.

– Подожди, – сказал Кертис, – просто подожди.

Но Норт не собирался ждать, и уговаривать его было бессмысленно. Гнилой запах по-прежнему исходил от него горячими волнами, лицо его искажалось и расплывалось, он протянул к Кертису руки, и Кертис слабо вскрикнул. Он попытался отпихнуть Норта, но тот схватил его. От его прикосновения Кертиса пронзило током, и он оцепенел и обмяк. Он попытался заговорить, но язык разбух и застрял во рту, а губы стали словно резиновые.

Норт держал его, и Кертис видел, что губы у Норта раздулись, словно ужаленные пчелами… а потом его лицо расстегнулось.

Именно такое слово возникло в его охваченном истерикой сознании: расстегнулось.

Губы словно оттянулись назад, увлекая за собой плоть лица, и Кертис как-то смутно, будто во сне, вспомнил консервированную ветчину, которую покупала его мать, когда он был ребенком; банка открывалась маленьким ключом, его нужно было повернуть, и металлическая крышка сворачивалась. Таким теперь ему казалось лицо Норта… словно кто-то сунул ему в губы такой ключ и отвернул, отодвинул их назад. Это было не настолько грубо, но мясисто, отвратительно и абсолютно ужасно. Губы отодвинулись, забирая с собой лицо, и Кертис увидел извивающееся гнездо полупрозрачных усиков, они разворачивались – заостренные концы повисали в воздухе на мгновение, – потом снова впивались в лицо, как жала сотен ос.

Последовал взрыв боли, раскаленной добела и опустошительной.

Кертис умер за несколько секунд, и последней его земной мыслью было, что под лицом у Норта прячется медуза…

16

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

Температура упала до шестидесяти ниже нуля[20], ветер дул со скоростью пятьдесят узлов, пронося над лагерем снег и измельченные кристаллы льда. Такова Восточная Антарктида в разгар зимы: черная и неумолимая, и ветер воет, как призраки.

Но все это не остановило Хейса. Он шел к строению № 6, чтобы убедиться, что образцы Гейтса мертвы, целиком и полностью.

Он шел один.

Хейс не просил ключи у ЛаХьюна, знал, что это бесполезно. Взял с собой болторез, закутался в КЧХП, отметился в журнале учета и захватил обязательное аварийное радио. Затолкал в нос немного вазелина, чтобы слизистые оболочки не треснули на свирепом морозе, и двинулся через лагерь. Он шел по огороженным черными флажками тропам в губительную бурю, зная, что, если выпустит направляющий трос и сойдет с тропы, вероятно, никогда не вернется. А весной его найдут свернувшимся калачиком, выглядящим как замороженный стейк.

Снег намело сугробами, и Хейс пробирался через них в меховых сапогах, держась за направляющий трос руками в шерстяных варежках; руки уже онемели. За домом Тарга располагались цех тяжелой техники, склад и электростанция, вокруг них – снежные сугробы и ограда из нефтяных бочек и сплюснутых грузовых контейнеров, привязанных и закрепленных, как все остальное, оттяжками. За цехом стояло несколько старых «джеймсуэйев», синих аварийных убежищ и маленьких оранжевых домиков, в которых грелись рабочие.

«Ты спятил, раз делаешь это», – сказал он себе, и – аллилуйя! – разве это не чертова правда? Потому что, если разобраться, он не очень-то верил в то, что говорил Линд. Не совсем. Но все же что-то в его словах было… зерно здравомыслия, скрытая за бреднями крупица правды. Что-то за этими глазами, не способными лгать. И Хейс хотел понять, что это.

Снег скрипел под сапогами, ветер пытался сорвать с Хейса синюю парку. Очки то и дело затуманивались, но он продолжал идти, пока не добрался до строения № 6.

Дойдя до двери, он постоял, раскачиваясь на ветру, как закутанный ребенок, только что освоивший искусство равновесия. Ветер немного стих, и снег перестало мести. Вдалеке Хейс видел темный корпус склада, площадку для отбросов, ее по периметру окружали желтые бочки – бочки для мочи, потому что даже мочу нужно увозить, чтобы не загрязнять нетронутую среду.

Просто возьми и сделай это, лихач. Раз уж забрался так далеко.

Он знал, что должен это сделать, но что-то сдерживало его, какой-то необъяснимый инстинкт кричал в голове: «Опасность!» Да, здесь было опасно, и Хейс остро ощущал это полузабытым шестым чувством. И если он не приступит к делу, внутренний голос заставит его развернуться и убежать.

ЛаХьюн или Гейтс – или они оба – закрыли строение на цепь и тяжелый замок. Болторез быстро справился с этим. Ветер почти вырвал дверь из рук Хейса и чуть не вывернул руку из сустава. Немного погодя Хейс вошел, закрыл дверь и почувствовал, как от тепла тает лед на бороде. Здесь было всего чуть выше пятидесяти градусов, но для Восточной Антарктиды в разгар суровой зимы это настоящие тропики.

В тот мрачный и жуткий момент, прежде чем он включил свет, Хейс готов был поклясться, что уловил в хижине движение… осторожное, скрытное.

И вот свет зажегся, и Хейс остался наедине с мертвецами.

Он сразу увидел мумии и постарался отделаться от впечатления, что они тоже его видят.

Безумная мысль.

Они лежали на столах как куски оттаявшей говядины.

Строение тряслось от ветра, и Хейс трясся вместе с ним.

Два образца постепенно оттаивали, вода с них капала в ведра. По большей части они все еще были покрыты льдом и скрыты от глаз, если не наклониться совсем близко и не вглядеться в прозрачный голубой лед, похожий на акрил. Но в этом не было необходимости, потому что еще одна мумия полностью оттаяла.

Оттаяла до такой степени, что начала попахивать.

Гейтс накрыл ее брезентом, и Хейс знал, что должен откинуть покров и увидеть эту тварь во всем ее отвратительном великолепии. И на этот поступок потребовалось все его мужество. Это был один из тех кошмарных переломных моментов в жизни, которые до смерти пугают человека и вызывают желание свернуться в клубок и спрятать голову.

Именно так чувствовал себя Хейс… испуганным, одиноким, совершенно уязвимым, а внутренности его будто сковало льдом.

Он снял варежки, чтобы согрелись пальцы, но они отказывались это делать. Взялся за брезент – внутри что-то сжалось – и дернул. Брезент соскользнул почти сам собой. Хейс, ахнув, отступил.

Мумия выглядела еще хуже, чем в прошлый раз, потому что была изрезана ножами и пилами: Гейтс и его ребята брали образцы.

И запах – ужасный смрад, уже не гниющей рыбы, а разлагающихся водорослей, черной грязи и чего-то похожего на гнилую капусту. Странный запах, полный газов.

«Эта проклятая тварь разлагается, – подумал Хейс. – Зачем Гейтсу это нужно? Почему он позволяет своей великой находке сгнить?»

Ответа на это не было. Может, тварь разлагалась быстрее, чем предполагал Гейтс.

Но Хейс пришел не за этим.

Он приблизился к этому чудовищу, насколько посмел, уверенный, что оно, несмотря на зловоние, начнет двигаться. Выглядело оно так же, как в тот день, невзирая на многочисленные разрезы, – как какой-то раздувшийся мясистый баклажан. Оболочка была свинцовая, тускло-серая, похожая на панцирь краба. Хитиновая. Крылья – если это крылья, а не модифицированные плавники – были сложены по бокам, как зонтики, из них текла какая-то жидкость, похожая на древесный сок, и собиралась на столе в лужи и ручейки. Отходящие от центра тела щупальца теперь напоминали древесные корни, спутанные и рудиментарные. А толстые мускулистые щупальца у основания почернели и вяло свисали, как мертвые змеи.

Да, оно было мертво, точно мертво.

И все же…

И все же заостренные конечности на этой похожей на морскую звезду голове стояли вертикально, как разжатые пальцы протянутой руки. Круглые глаза на кончиках были широко раскрыты и сверкали неоново-красным, полные невозможной, неземной жизненной силы. Маленькие черные зрачки блестели, серые веки были опущены, и что-то похожее на розовые слезы текло по стебелькам.

«Этого не может быть. Этого просто не может быть, – думал Хейс, все больше теряя самообладание. – Как они могут выглядеть такими… живыми?»

Ему пришлось напомнить себе, что нужно дышать.

Теперь он видел, что один глаз вырезан, а на его месте – черный провал. Хейс изо всех сил пытался оставаться разумным, осознанным и реалистичным, но это было нелегко, потому что, когда посмотришь в эти глаза, очень трудно отвести взгляд. Это были не человеческие глаза, и у твари не было ничего, что даже отдаленно напоминало лицо, и все же… все же, казалось, эти глаза полны абсолютной ненависти, такой лютой, что Хейс почувствовал слабость.

Отвернись, не смотри на это.

Но он продолжал смотреть, и внутри у него словно образовалась дыра, через которую вытекала вся его суть. Он должен был отвернуться. Как вампиру, нельзя смотреть этому существу в глаза, иначе вам конец. Но он продолжал смотреть и чувствовал, испытывал эмоции, ощущал, что оно здесь, прямо у него в голове. Вначале он не мог подобрать слова, чтобы описать это… просто это было что-то навязчивое, что-то чужеродное, чему не место в его сознании. Но оно укоренилось и начало разрастаться, гулкое, свистящее жужжание, как у цикады. Оно становилось все громче и громче, и Хейсу стало трудно думать, помнить что-нибудь, помнить, кто он и где он. Жужжание заполняло его голову и исходило от этой твари, его направляли прямо в Хейса, и он это знал.

Он даже не осознавал, что дрожит, что моча струится по ноге, что глаза его полны слез, теплыми ручейками текущих по щекам. Было только жужжание, которое уносило его прочь… и показывало… что-то.

Да, Старцев.

Не три, как в помещении, не десять и не двадцать, а сотни, тысячи. Гудящий, жужжащий рой их заполнил небо и спускался, как саранча на поле. Они мелькали взад и вперед в низинах и пустотах, носились над остроконечными крышами, поднимались в светящееся небо… но это было не небо, а поверхность воды. Их были тысячи, улей Старцев, плывущих над каким-то геометрически невозможным затонувшим городом в хрустальном зеленом море; на широких крыльях-мембранах они скользили, как скаты. Хейс видел, как непомерно раздувались их тела, когда они пили воду, и сдувались, когда они извергали ее, как кальмары… двигаясь так быстро, так ловко. Теперь их, должно быть, миллион, все время появляются новые, плывут, прыгают, поднимаются и опускаются…

Хейс плюхнулся на задницу. Затем упал на спину, ударился головой о стол, и жужжание прекратилось. Возможно, именно это его спасло, сохранило его разум, не позволило мозгу превратиться в слизь. Лежа на полу, Хейс пришел в себя и понял, что эта тварь завладела им. На мгновение, но завладела. Он вспомнил слова Линда: «Разве вы не чувствуете, как оно забирается вам в голову, хочет украсть ваш мозг… хочет сделать вас другим, не тем, кто вы есть?»

Хейс встал, чувствуя запах этой твари и ненавидя ее. Испытываемое им отвращение было инстинктивным, заложенным в его расе с древних времен. И дальше Хейс сделал то, что сделал бы дикарь при встрече с чудовищем, угрожающим племени, вторгшимся, пытающимся ниспровергнуть, украсть все, что оно собой представляет: он стал искать оружие.

Тяжело дыша, почти лишившись рассудка, он, спотыкаясь, брел по лаборатории Гейтса, мимо двух других оттаивающих кошмаров и среди столов с инструментами и химикатами. Ему нужен был огонь. Упрощенный мозг подсказывал ему, что эту тварь нужно сжечь, и Хейс искал огонь, но его не было. Может, кислотой? Но он не был химиком и не распознал бы кислоту, даже если бы увидел.

И в эти драгоценные секунды, когда Хейс, пьяно пошатываясь, брел по лаборатории, он ощутил, как в голове снова нарастает жужжание, и оглянулся на Старца, уверенный, что тот встает со стола, выпяченные красные глаза с ненавистью ищут его, а ветвящиеся щупальца тянутся к нему…

Но нет.

Оно лежало на месте, спящее мясо.

Но разум твари был жив, и Хейс теперь знал это. Он чувствовал, как она волнуется, и это было безумием, потому что под головой в форме морской звезды зиял глубокий разрез, и Хейс был абсолютно уверен, что Гейтс извлек мозг. Что сейчас этот мозг плавает в одной из банок, мясистый и чужеродный, как замаринованное чудище в кунсткамере.

Тем не менее разум твари был живым и осознанным. От одной мысли об этом в горле Хейса заклокотал истерический смех, и тут он увидел топор, висящий рядом с огнетушителем, и с первобытным ликованием схватил его. Он побежал назад к этой твари, по пути опрокинув стол с окаменелостями. Он изрубит эту тварь на куски.

Он серьезно собирался сделать это.

Хейс стоял над тварью, подняв топор, жужжание в голове стало громче, его мозг словно схватили и сжали, боль стала невыносимой, и он закричал.

Топор выпал у него из руки, и Хейс опустился на колени.

Бей или беги.

Он добрался до двери, распахнул ее и вывалился в пронзительную полярную ночь. Морозный ветер нещадно вернул его к реальности. Хейс нашел свои варежки, надел их, схватился за направляющий трос и пошел назад к дому Тарга; дверь строения № 6 осталась широко открытой и хлопала на ветру.

Хейс только раз оглянулся через плечо; ему показалось, что он видит движущуюся за ним зловещую фигуру пришельца.

17

СДВИГ «МЕДУЗА»

Гейтс выбрался из пещеры и попал в сокрушительную стихию сдвига «Медуза»; летел снег и завывал ветер. Гейтс держался за направляющий трос, пока не добрался до длинной голубой трубы «гипертата». Войдя, он сразу увидел брызги крови на столе и следы на полу, как будто тащили тело.

Поздно. Ты опоздал и знаешь это.

Он уже готов был позвать Кертиса, но это бесполезно, и это он тоже знал.

– Холм? – крикнул он, снимая варежки. – Холм, ты тут?

Ответа не последовало.

Вздохнув, понимая, что он один, Гейтс сел на стул, расстегнул парку и позволил теплу «гипертата» окутать его. Суставы и мышцы расслабились. Он посмотрел на ВЧ-приемник и подумал о том, чтобы позвонить на станцию «Харьков». ЛаХьюн пришлет людей, Гейтс это знал. И как бы ему ни хотелось этого, он не мог перестать думать о том, как умирал Брайер. Если появится команда со станции, прежде всего она начнет систематически обыскивать пещеры и совать нос в руины, а это может привести к катастрофе. Шоггот все еще там. Это неудержимая машина для убийств, когда хозяева пускают ее по следу врагов.

Ты действительно хочешь столько крови на своей совести?

Он этого не хотел… но какова альтернатива? Искать Холма самому? Если он до сих пор не вернулся, то, скорее всего, никогда не вернется. А если вернется, будет кем-то вроде Норта.

И Гейтс сидел, измученный, не знающий, что делать. Снаружи стонал и выл ветер. Внутри Гейтс тупо смотрел на стену, ожидая, что еще может произойти. Он не верил, что все закончилось. Более того, он это знал. Его пощадили, и Гейтс не верил, что причина в том, что он светило палеонтологии, или в том, что Старцы хотят, чтобы он целым и невредимым добрался до станции «Харьков». У них есть тайный умысел, у них всегда был тайный умысел, и Гейтс – его часть. Может, они спасли его от зверя, чтобы Норт мог до него добраться, сделать его смерть и осквернение гораздо более личными.

Он войдет в дверь, как вошел за Кертисом. Постарается устроить отличное шоу, но ты знаешь, кто он, и он это сразу поймет. Все маски будут сняты. Может, он расстегнется и выйдет из оболочки, как сделал сначала, покажет свое истинное лицо и будет слушать, как ты кричишь, глядя в его серебряные инопланетные глаза. Потом он заберет тебя, и крик прекратится, потому что ты станешь как он. Ты поедешь на станцию «Харьков» и ночью, когда все спят, выйдешь из своей оболочки и покажешь, как Старцам с помощью посредников легко захватить все население…

Гейтс резко проснулся.

Сейчас не время для сна, но он так устал. И усталость была не только физическая. В нем словно не осталось воли к борьбе, душевной энергии. Он как будто сдался.

– Нет, – сказал он тихо. – Нет.

Он продолжал видеть смерть Брайера.

Брайер был его другом. К Холму Гейтс никогда не испытывал теплых чувств, но Брайер был для него как любимый старый дядюшка. Он любил свою работу и карьеру построил впечатляющую. Несмотря на возраст, Брайер очень охотно поехал в Антарктику. Он был как ребенок. Он и раньше бывал здесь, много раз, но в последний раз – больше десяти лет назад. Идея поездки взбодрила Брайера, зажгла на щеках юношеский румянец. Его энтузиазм был заразителен и не угасал до тех пор, пока они не нашли тварей, а затем и город. И то и другое встревожило его настолько, что он не мог выразить это словами. Только все время говорил: «Я… просто не знаю, что думать. Как нам это классифицировать? Как?»

Бедный Брайер.

Все это пугало Брайера, но он не признавался. Он смотрел в лицо страху, хотя страх никогда его не оставлял.

В сфере палеоклиматологии он был первоклассным специалистом, Гейтс это знал. Одним из лучших. Если вас интересовали такие вещи, как карбонатно-кремнистые ассоциации позднепалеозойского ледникового периода или изотопный состав органического углерода, сохранившегося в окаменевших корнях миоцена, он был тем, кто вам нужен. Но когда дело дошло до древних существ и заброшенного города, Брайер попросту оказался никуда не годен, и Гейтс это знал.

Хватит отвлекаться. Надо действовать. Обыскать «гипертат».

Сделать это было легко. Гейтс пошел по узкому фанерному коридору. Здесь располагалось восемь крошечных, размером с шкаф, комнат, обычно используемых для хранения оборудования. Ни следа Кертиса или Холма, но он знал, что там их не будет. Насколько он понимал, Норт мертв и Кертис тоже. Если они вернутся, он уничтожит их, потому что они не люди. Насчет Холма неизвестно, но прогноз неутешительный.

Что теперь?

«Вопрос в том, – сказал он себе, – сообщить ли обо всем на «Харьков» и позволить ли прислать людей на поиски Холма и Кертиса… и той твари, которой стал Норт. Если они приедут, многие из них погибнут страшной смертью. Или – что более реалистично – можно послать все это к чертовой матери, сесть в «снежного кота» и убираться отсюда. Так поступить, конечно, немного безответственно. Если есть хоть какой-то шанс, что Кертис и Холм живы, ты должен искать их. Не очень приятная перспектива бродить там, внизу, одному, но это твоя экспедиция, твоя команда, и ты несешь за них ответственность».

Да, это верно.

Сейчас самая большая забота – как вести себя с Нортом, если он появится. Единственным оружием Гейтса был ледоруб. ЮСАП не позволял в полевых лагерях держать огнестрельное оружие: слишком много было на континенте случаев «кабинной лихорадки», оборачивающихся вспышками насилия и убийствами.

Так что же тогда?

Есть выбор, выбор всегда есть. Когда нужно придумать что-то новое, врожденная животная агрессивность и унаследованная свирепость, как правило, делают человека очень изобретательным в способах убийства. Гейтс знал, что здесь есть взрывной шнур и капсюли-детонаторы. Есть мазут и керосин. Алюминиевые столбики для палаток, молотки и разные инструменты. Пилы для камня и дробилки. Хм-м-м…

Потом он улыбнулся.

Это просто, но должно сработать. Металлический стержень с капсюлем и гвоздь, чтобы пробить капсюль.

Гейтс вырос в шахтерском городке в Южной Дакоте. Детьми они всегда искали оставленные шахтерами капсюли-детонаторы, чтобы изготовить «взрывные копья», как они их называли. Как это ни опасно, забавно было бросать их в каменную стену и смотреть, как они взрываются. Он прикинул: если метнуть такое копье в лицо Норту, взрывная волна, может, и не убьет его, но уж точно ослепит и обездвижит на время, вполне достаточное, чтобы его сжечь.

Снова одевшись, Гейтс прошел в сборный дом, где находился генератор. Как и «гипертат», он был установлен прямо на льду. Гейтс включил свет. Здесь было тепло: генератор поддерживал приятную температуру в шестьдесят пять градусов[21]. Он негромко гудел, перекачивая горючее. У генератора была система подачи топлива самотеком, и он практически сам себя кормил. Гейтс прошел в складское помещение, где держали горючее и все остальное. Проверил бочки с керосином и мазутом, ящики со взрывными шнурами. Все было на месте. Гейтс развернул ярко-красные горные палатки и выбрал несколько подходящих алюминиевых колышков. Взял ящик капсюлей, набил карман гвоздями и еще прихватил дюжину осветительных патронов. Распаковал ранцевую мойку, пускающую струю под большим давлением, и осмотрел шланг и распылитель. Сработает хорошо. Цель этого устройства – смывать грязь и почву с окаменелостей, и оно отлично работало до наступления зимы. Гейтс заполнил баки керосином. Если он проведет какое-то время снаружи, керосин сгустится и превратится в слякоть, но внизу, в пещере, где почти постоянная температура тридцать два градуса, сработает прекрасно, по крайней мере временно.

Потом Гейтс вернулся в «гипертат», чтобы изготовить оружие.

Он решил, что немного отдохнет и начнет охоту.

18

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

На следующее утро, перед началом рабочего дня, ребята собрались в камбузе, жевали яичницу с беконом, пили кофе и разговаривали.

– Парни, я вам вот что скажу, – произнес Рутковский. – ЛаХьюн совсем спятил. Никакой связи, никаких имейлов… Какого черта? Из-за чего все это? Из-за того, что эти мертвые штуки могут быть пришельцами? Боже, ну и что? Что, если это так? Он не может запереть нас здесь, как заключенных. Это неправильно, и кто-нибудь должен что-то сделать.

Сент-Ауэрс закурил вторую сигарету, нагло игнорируя табличку «НЕ КУРИТЬ» на стене; несколько ученых, сидевших за соседним столиком, неодобрительно посмотрели на него.

– Да, что-то нужно предпринять. И дело за нами. Вы же знаете, эти проклятые умники и пальцем не пошевелят. Запри их в шкафу с микроскопом, и они будут довольны. Как по мне, ЛаХьюн рехнулся и находится в полушаге от того, чтобы стать таким же психом, как Линд. И он здесь главный? Ну, если бы мы были в море, а капитан спятил…

– Мятеж? – сказал Рутковский. – Прикалываешься?

– У тебя есть идея получше?

Если у Рутковского она и была, он в этом не признался.

Мейнер сидел, наблюдая за ними, и размышлял. Он знал этих двоих. Полдюжины раз зимовал с ними. Рутковский – пустозвон, любит трепаться, но в целом безобиден. А вот Сент-Ауэрс – случай потяжелее. Тоже не прочь поговорить, но он большой и сильный и готов пустить кулаки в ход, если кто-то встанет у него на пути. Напившись, любит подраться, и сейчас от него пахнет виски.

– Мы не можем просто взять и устроить такое, – сказал Мейнер, хотя в глубине души идея ему нравилась. – Весной нас посадят в кутузку.

– Черта с два! – сказал Сент-Ауэрс. – Давайте я это сделаю. Я бы вышел с этим недоноском ЛаХьюном наружу и надрал бы ему задницу.

Мейнер даже комментировать это не стал. Два парня, в морозной темноте и в КЧХП колотящие друг друга, – совершенно нелепая картина.

– Слушай, остынь, – сказал Рутковский. – ЛаХьюн действует по команде, он человек компании. Нажмешь кнопку А – срет. Нажмешь кнопку Б – изолирует нас. Он просто делает то, что всегда делают шишки вроде него, что, вероятно, велели ему делать парни с «Мак-Мердо». Он выполняет приказ ННФ, и все из-за этих гребаных мумий.

– Это вина Гейтса, – сказал Сент-Ауэрс.

– Конечно. Но его нельзя винить в том, что он что-то нашел. Он как ребенок, который впервые обнаружил у себя член. Не может удержаться и не достать его. К тому же Гейтс неплохой парень. С ним можно найти общий язык. С ним можно даже о бабах поговорить. Не то что с этими задротами… – Рутковский посмотрел на ученых за соседним столиком, тех чудо-ребят, что бурили скважину к озеру Вордог. – Слушайте, парни, проблема в этих мумиях. Если бы их не стало, ЛаХьюн, возможно, на дюйм или два вытащил бы стержень из своей задницы и позволил нам снова присоединиться к этому чертовому миру.

– Собираешься украсть их? – спросил Сент-Ауэрс.

– Ну, может, более подходящее слово – потерять. В любом случае нам есть о чем подумать.

– Скорее бы, – сказал Мейнер. Рука, в которой он держал чашку с кофе, дрожала.

– Ты… у тебя по-прежнему кошмары?

Мейнер вяло кивнул.

– Каждую ночь… безумное дерьмо. Даже когда удается заснуть, просыпаюсь в холодном поту.

– Эти штуки там… – сказал Сент-Ауэрс, слегка позеленев, может, даже посинев. – Не постыжусь признаться, что они не дают мне покоя. Нам всем снятся странные сны. Даже умникам.

– Что вам снится? – спросил Мейнер.

Рутковский поерзал на стуле, облизал губы.

– Не могу вспомнить, но сны хорошие… что-то про цвета и формы… иногда там двигается то, что не должно двигаться.

– Кое-что из моих я помню, – сказал Сент-Ауэрс. Он затянулся сигаретой и выпустил дым из ноздрей мимо широко раскрытых, ничего не выражающих глаз. – Город… мне снится город… только такой город вы никогда раньше не видели. Башни, пирамиды, валы, пчелиные соты в камнях. Мне снится, что я лечу над городом, очень быстро, и со мной летят другие, и они похожи на тех тварей. Мы… мы летим, потом опускаемся, опускаемся в какие-то отверстия и пустоты. Потом… я просыпаюсь. И не хочу вспоминать, что творится в этих дырах.

– Иногда мне тоже снятся отверстия, – признался Мейнер. – Как туннели, идущие вниз, направо и налево… Я блуждаю в этих туннелях и слышу жужжание, как будто осы, но только это жужжание похоже на слова, и я их понимаю. Я страшно испуган в этих снах. Знаю, что эти голоса чего-то хотят от меня.

Он замолчал. Ей-богу, этого достаточно. Он не собирался ковырять струпья своих кошмаров, пока снова не хлынет черная кровь. Туннели и высокие каменные комнаты… и десятки существ стоят вокруг, а Мейнер и десятки других лежат на столах. Эти твари… о боже, эти твари у них в головах, трогают их, что-то втыкают в них и режут лезвиями из света, творят с ними что-то… и боль… вся эта боль… иглы втыкаются в них, ножи режут, трубки вводятся в голову… и, милостивый боже, мучительная боль, агония, пока эти журчащие голоса продолжают говорить, руки, которые вовсе не руки, а что-то вроде ветвей деревьев, разбирают их на части, а потом собирают снова…

Рутковский неожиданно посерел и будто постарел.

– Мне это не нравится. Просто не нравится. Эти сны… они кажутся такими знакомыми, понимаете? Как будто я уже их видел, жил так много лет назад. Бред какой-то.

Так и было. На первый взгляд. Но они все это чувствовали, это ощущение узнавания, дежавю, от которого невозможно избавиться. Оно преследовало их. Как в тот раз, когда они впервые увидели мумии: все были уверены, что когда-то видели их, много лет назад, что страх, который внушают эти твари, врожденный и древний, воспоминание из туманного, забытого прошлого.

– Да, я это помню. Каким-то образом… помню, – сказал Сент-Ауэрс. – Будь я проклят, но Гейтс точно открыл здесь ящик Пандоры.

И, боже, как это было верно!

Мейнер знал, что это верно, как знал, что даже на мгновение боится закрыть глаза. Потому что, когда он это делал, приходили сны, и из тьмы появлялись эти существа, возникали жужжащие голоса в голове, заполняя его, ломая его. И иногда, да, иногда, даже когда он не спал, когда он в три часа ночи приходил в себя после кошмаров, весь в поту, дрожа, чувствуя боль, которую причинили ему или кому-то похожему на него, он все еще слышал эти голоса. Высокие и звонкие, разносимые ветром, зовущие его в бурю, приказывающие выйти из убежища и прийти туда, где его ждут.

Но он не хотел признаваться в этом.

19

Конечно, Хейс не спал.

После возвращения из строения № 6 он ничего не делал, только выпил кофе с виски и принял горячий душ, пытаясь избавиться от ужасного чувства, будто над ним надругались, ощущения, что в его мозг вторглись и внедрили что-то дьявольское и грязное.

Но все было тщетно, потому что это ощущение его не покидало. Хейс заснул минут на тридцать перед самым рассветом – перед тем, что называют рассветом в этом месте, где никогда не восходит солнце, – и проснулся от матери всех кошмаров: в этом кошмаре у бесформенных тварей были пальцы на черепе, эти пальцы врастали в него, трогали его и заставляли видеть и чувствовать то, что было не его частью, а частью чего-то другого. Чего-то чужеродного.

Ничего из этого не имело реального смысла.

Но и то, что произошло в строении № 6, не имело смысла. С каждой минутой случившееся меркло в его голове, как дурной сон, становилось смутным и сюрреалистичным, как что-то, на что смотришь через желтый целлофан.

Хейс знал, что должен рассмотреть это в истинном свете, подчинить себе и растоптать. Потому что, если не сделает этого, начнет бредить, как Линд, его мозг превратится в теплую плодовую мякоть.

Строение № 6. Строение № 6. Строение № 6.

Хейс начинал думать о нем как о каком-то запретном месте, как о доме с привидениями, полном злых духов, сочащихся из разрушенных стен. Как о месте не столько физически опасном, сколько психологически ядовитом и духовно прогнившем.

Дважды после возвращения из строения № 6 он подходил к биомеду, хотел постучать в дверь, броситься к ногам дока Шарки и закричать, рассказать обо всех ужасах, которые ему пришлось пережить.

Хейс сам не очень хорошо понимал, что чувствует к Шарки. Она была замужем, но он знал, что в любое время дня и ночи может прийти к ней, и она поможет ему, будет рядом. Потому что между ними существовала связь, настоящая, туго натянутая и прочная, как кабель. И все равно Хейс не мог вывалить к ее ногам все это гниющее, зловонное месиво.

Она бы хотела, чтобы ты это сделал.

Но он не мог открыться перед ней. Пока не мог. Это ощущение надругательства – возьми и скажи это слово, приятель, изнасилование, потому что именно это ты чувствуешь, словно тебя жестоко изнасиловали, – это ощущение было слишком реальным, и он не мог его осмыслить. Требовалось время.

Придя в биомед второй раз, Хейс стоял у двери Шарки в коридоре и беззвучно всхлипывал. И прежде чем рыдание вырвалось наружу, он вошел внутрь, туда, где стояло несколько кроватей, предназначенных для пациентов.

На одной из этих кроватей лежал Линд.

Он был привязан и накачан «Секоналом». Хейс стоял в дверях и смотрел на неподвижно лежащего соседа по комнате. Линд казался старым и хрупким, как будто разобьется на куски, если упадет с кровати. В свете ночника он походил на маленького старичка, пораженного раком, которого с хриплым дыханием покидает жизнь.

Ужасное зрелище.

Хейс чувствовал в горле какой-то нерастворимый комок, который невозможно проглотить.

Линд, боже, бедный Линд.

Линд с его скудным словарным запасом: он считал, что гонорея – это лодка, на которой плавают в каналах Венеции, а валух – женская грудь. Он утверждал, что у него есть незамужняя тетя, которую зовут Хламидия, и всегда смешил Хейса рассказами о том, какая у него сварливая жена. Говорил, она так его изводит, что он всякий раз ждет не дождется возвращения в Антарктику. Красочно описывал ее тирады и брань.

Линд.

Хейс вошел в комнату, и Линд сразу забился во сне. Он дергался, его веки трепетали. Хейс ощутил странное гудение в висках, отступил к двери, и Линд успокоился. Какого дьявола? Хейс снова подошел, и гудение возобновилось, а Линд задрожал, словно в присутствии Хейса ему стало холодно.

Голос в голове Хейса сказал: «Он реагирует не на твое присутствие, а на то, что ты несешь в себе. Эта тварь в доме, Старец, или Древний, или как ты там ее называешь, она коснулась тебя, проникла в тебя, запятнала тебя, и ты никогда больше не будешь чистым. Вот на что реагирует Линд… он чует этот запах в тебе, как чует и в себе. Запах насилия.

На тебе их прикосновение…»

Это было безумием, но имело смысл. Словно в голову Хейса посадили семя, как и в голову Линда, разбудили в нем то, что очень долго спало. Что-то мистическое, что-то древнее, что-то невыразимое.

Но что? Что это?

Хейс подошел ближе, и Линд задергался и застонал, будто вступил в контакт с какой-то энергией. Хейс попятился, слюна у него во рту высохла, голова начала сильно болеть от напряжения… только это была не боль, а что-то совершенно другое.

Он мог видеть, что творится в голове у Линда.

Это бред сумасшедшего, но да, он видел то, что снится Линду. Он был связан с ним, их сознания соприкасались, обмениваясь мыслями и мозговыми волнами. Гудение стихло, но перед глазами возникли зернистые, искаженные картины, как в старом черно-белом телевизоре. У Хейса кружилась голова, он был дезориентирован, в голове проносились образы, он едва не терял сознание. Но он видел, он видел…

Он видел… пейзаж… долины и низкие, покрытые снегом холмы, лощины, в которых бродили огромные звери и жевали чахлую растительность. Звери были мохнатые, похожие на бизонов, но с большущими архаичными рогами. Это была тундра, со всех сторон подкрадывался снег, мир охватывала зима. Вдалеке виднелось большое озеро или, может быть, море. Озеро было окружено низким зубчатым горным хребтом, на склонах которого раскинулся гигантский город, словно вырубленный из камня. Картина дрожала, меркла, но Хейс все еще мог разглядеть башни и жуткие скелетообразные шпили, арки, купола… невероятный город, нагроможденный, сгруппированный, стесненный, замкнутый в себе, как кости гигантского зверя…

Потом все исчезло.

Хейс попятился, с широко раскрытыми глазами, потрясенный. Он не вообразил себе все это, не увидел в галлюцинации. Он сидел за столом Шарки, пытаясь отдышаться и вытирая пот с лица. Ему в голову лезли мысли, ужасные, невозможные, в которые он тем не менее верил. Увиденное им… это Антарктида до того, как ее полностью покрыли льды. Когда город, найденный сначала экспедицией Уэста, а потом Пабоди, находился не в горах, а в холмах, которые однажды станут горами.

Гейтс сказал, что ледниковый покров Восточной Антарктиды образовался примерно сорок миллионов лет назад и что оледенение произошло удивительно быстро (в геологическом смысле), за плюс-минус сто тысяч лет. Ноутбук Шарки лежал на столе, и Хейс открыл энциклопедию. Сорок миллионов лет назад был период эоцена. Он начался пятьдесят пять миллионов лет назад. В то время Антарктида была покрыта субтропическим лесом. К концу эоцена континент очень быстро остывал. Леса исчезли, их сменила тундра. Расширялись полярные ледяные шапки.

Я видел Антарктиду начала эоцена. Вот что я видел.

Хейс пытался разобраться во всем этом, пытался быть рациональным, но не мог перестать думать о том, что увидел. Линд служил своего рода приемником, он «ловил передачи» из мертвых и спящих мозгов Старцев, картины миллионы лет назад ушедшей жизни Антарктиды. И Хейс видел то, что видел Линд.

Телепатия.

Дешевые трюки. Экстрасенсорная хрень.

Но теперь это у него было, может, в рудиментарном виде.

Старцы коснулись его мозга и дали ему это. Нет, нет, он не мог в это поверить. Может, это всегда в нем было, и они… ну… просто разбудили эту способность, вытащили на свет то, что спало тысячелетиями. Хейс подумал, что, может, это есть у всех людей, они просто забыли, как этим пользоваться, и того, у кого эта способность пробуждается, называют уродом… или попросту психом.

Это уж слишком.

Об этом должен узнать ЛаХьюн.

20

Когда Хейс рассказал, что произошло в строении № 6, ЛаХьюн выглядел так, словно попробовал что-то кислое. Поверил ли он или нет, неважно: мысль о том, что эти мертвые разумы остаются активными и живыми, находилась за пределами его представления о мире. Что вообще делать с такой информацией? Подобное точно нельзя напечатать в ноутбуке, нацарапать на планшете или положить в папку и убрать в архив. Ненормальная, глючная штука. Такие идеи способны перевернуть тележку с яблоками, сунуть палку в колесо машины и добавить в майонез обезьянье дерьмо.

Но Хейс твердо намеревался добиться того, чтобы его выслушали. Может, дело было в его напряженном голосе или в диком блеске глаз, но ЛаХьюн слушал, да еще как. Он слушал, а Хейс продолжал говорить, и слова лились из него приливной волной, вытекая, как помои.

Хейс не направился из биомеда прямо к ЛаХьюну. Нет, он пошел на электростанцию, выкурил несколько сигарет, выпил несколько чашек кофе, все продумал, успокоился. Привел себя в порядок. Организовал мысли, выстроил их в последовательный ряд. А потом, примерно через час, пошел к ЛаХьюну и сразу начал нести ахинею.

– Думаете, я спятил? – сказал он, закончив. Не нужна телепатия, чтобы прийти к такому блестящему заключению. – Думаете, это просто дурные сны или что-нибудь в этом роде?

ЛаХьюн облизал губы.

– Честно говоря, не знаю, что думать. Я сам несколько раз бывал в этом доме и никаких скверных последствий не испытал от близкого соседства с этими… останками.

Хейс едва не рассмеялся.

Он знал, что приходить сюда было ошибкой, но решил, что стоит попробовать. ЛаХьюн администратор ННФ, управляющий станции. И, как таковой, должен быть извещен о любых грозящих станции неприятностях. Так было сказано в правилах ЮСАП – полярники прозвали эти правила «юсэп»[22], – прямо рядом с пунктом о надлежащей утилизации жевательной резинки.

– Мне все равно, испытали ли вы последствия или нет, ЛаХьюн. Может, у вас не тот тип мозга, а может, вы их совершенно не интересуете. Может, им нужны только такие тупицы, как мы с Линдом. Эти твари опасны, вот что я хочу вам сказать. Можете это понять? Вы ведь знаете, что происходит с людьми.

– Паранойя, изоляция… они доводят людей до странного состояния. Это суровый континент.

– Нет, это нечто большее, и вы это знаете, ЛаХьюн. Я никогда раньше ничего подобного не испытывал. Этим людям грозит опасность, они испуганы… они просто не знают, чего ждать.

– А вы знаете?

Боже, что за человек этот ЛаХьюн! У всех на станции безумные кошмары, и док Шарки признается, что раздает «пилюли счастья» горстями, как конфеты на Хеллоуин. Сны не заразны, они не распространяются, но с тех пор, как появились эти твари, у всех на станции жуткие глюки. Может, это дико, похоже на вздор, который можно найти в интернете, но это правда, и Хейс – и не он один – чувствовал это до мозга костей.

Но убедить в этом ЛаХьюна не представлялось возможным. Он был автоматом с промытыми мозгами, консервативным винтиком компании, мечтой ЮСАП. Хейс говорил, а ЛаХьюн подрезал ногти, раскладывал ручки по цвету, а скрепки – по размеру. Он сидел прямо, не сутулясь, зубы у него были ровные и белые, лицо гладко выбрито, волосы превосходно уложены. Выглядел он как манекен или вундеркинд из партии правого крыла: чистый и блестящий снаружи и пустой, как барабан, внутри; ждущий, когда кукловоды потянут за ниточки.

– Говорю вам, это угроза благополучию всей нашей группы, ЛаХьюн. Я не спятил, не пьян и пятнадцать лет не курил травку. Вы знаете меня, знаете, кто я. Я прошел суровую школу. Я не вижу огни в небе и не верю в зеленых человечков. То, что я вам говорю, – правда.

ЛаХьюн полировал ногти.

– И что, Хейс? Хотите, чтобы я уничтожил самую важную находку в истории человеческой расы?

Хейс вздохнул.

– Да. И если вы не можете этого сделать, мы оттащим эти штуки миль на десять и выкопаем им отличное логово во льду, пусть Гейтс займется ими весной.

– Нет, – сказал ЛаХьюн. – Это совершенно нелепо, и я отказываюсь это обсуждать.

Хейс потерпел поражение, и он это знал. Возможно, вся кампания закончилась раньше, чем началась.

– Что у вас на уме, ЛаХьюн? Я знаю, что вам здесь не нравится и не нравится наша группа. Какого черта вы здесь делаете? Вам здесь не место, и мы оба это знаем. Вы не командный игрок… по крайней мере, если речь о команде, за которую я болею. Вы не такой. Я знаю, что вы провели немного времени на «Мак-Мердо», но это все. Опыта на льду у вас ноль. Знаете, как только я здесь оказался, у меня возникло дурное предчувствие, и, когда я рядом с вами, это предчувствие становится сильней. В чем дело?

ЛаХьюн закрыл свой ежедневник.

– В том, в чем вы думаете или, вернее, должны думать. Станция «Харьков» – научная организация, проводящая зимой много программ под руководством Национального Научного Центра.

Но Хейс в это не верил.

Он попытался проникнуть в разум ЛаХьюна, но там было пусто. Может быть, телепатия пробудилась временно, а может, просто в голове Ла-Хьюна нечего читать. Хейс знал наверняка лишь одно: у ЛаХьюна есть тайный умысел. Хейс какое-то время подозревал это, но теперь был уверен.

И понял, что нужно действовать решительней.

– Послушайте, ЛаХьюн, выкладывайте! Вы действительно из ННФ или откуда-то еще? Вы из НАСА или ЛРД[23]? Мы все знаем, что это они запустили проект бурения скважины к озеру… вы часть этого?

– Вы выдумываете заговоры, Хейс.

– Вы правы, так и есть. Потому что не могу избавиться от чувства, что здесь какой-то подтекст, который мне непонятен. Я был здесь, когда Гейтс по радио сообщил вам о найденных мумиях, о руинах… и вы нисколько не удивились. Вы знали о них? И это связано с тем, что находится в том проклятом озере? Может, я и спятил, но все это очень подозрительно. Вы отрезаете нас от всего мира, как вы говорите, по соображениям безопасности… безопасности чего? Бросьте, ЛаХьюн, вы руководите этим проектом как секретной операцией.

– Я руковожу так, как мне велено, – сказал ЛаХьюн. – ННФ не хочет, чтобы всякие ненормальные истории о пришельцах и дочеловеческих городах вышли наружу до того, как мы будем знать больше.

– К черту это, мне плевать, найдем ли мы Ковчег, или Ветхий Завет, или грязное белье Иисуса, это не повод закрывать станцию.

ЛаХьюн только смотрел на него.

«У него жуткие глаза, – подумал Хейс, – почти искусственные. В них есть что-то выводящее из себя, заставляющее мурашки бежать по коже. Эти глаза стерильные, антисептические… пустые. Какой бы разум за ними ни скрывался, он жестко контролируемый, суровый и безжизненный. Разум муравья или осы, неспособный мыслить за пределами, установленными теми, кто его превосходит. ЛаХьюн отключит генераторы, если ему прикажут, будет смотреть, как замерзает экипаж, и не испытает никаких угрызений совести. Такой он человек. Как генерал, командующий роботами и отдающий приказ войскам идти на смерть, даже если знает, что это неправильно с моральной и этической точки зрения».

Всегда ли ЛаХьюн был таким? Или он только недавно продал душу машине? Хейс гадал, как гадал, сколько ему заплатили, чтобы он предал полярников на «Харькове».

Спокойней, ради бога. Ты ничего не знаешь. Ты подозреваешь, и у тебя дурное предчувствие, но нет никаких доказательств.

– Я не собираюсь сидеть здесь и потакать вашим параноидным фантазиям, Хейс. Но позвольте кое-что прояснить, – сказал ЛаХьюн с серьезным видом. – Начнете распространять этот вздор, и для вас это кончится плохо, очень плохо.

Хейс, вздохнув, встал.

– Что вы сделаете? Сошлете меня в чертову Антарктику?

ЛаХьюн лишь смотрел на него пустым взглядом.

21

СДВИГ «МЕДУЗА»

Кровь.

Ошибиться невозможно. След замерзшей крови вел вдаль, между двумя скалами, выступающими со дна грота. Гейтс вздохнул: ему необходимо было сглотнуть, но во рту пересохло. Он находился в пещерах уже два часа, блуждал, искал, заглядывал повсюду. Далеко позади остался сам город, может, в двух кварталах от того места, где он сейчас стоял.

Он смог поспать три часа.

Никакой активной деятельности не было, если не считать таковой ужасные сны о городе и о тех, кто его населяет. Гейтс на самом деле наделся, что Норт выйдет к нему, но так легко не получится. Холм сейчас, вероятно, с Нортом, и они покажутся, только когда у них будет преимущество.

Гейтс планировал добраться до них раньше. Застать их со спущенными штанами… и вот теперь он нашел первый след… кровь.

Он пошел по следу. В одной руке у него был ледоруб, в другой – распылитель, прикрепленный шлангом к рюкзаку. Поверх шапки и балаклавы он надел шахтерский шлем с галогеновым фонарем, бросающим вперед луч света. Это оставляло руки свободными, а у Гейтса было чувство, что руки ему понадобятся.

Выдыхая облака белого пара, он шел за прерывистыми кристаллами крови, пока не оказался между двух скал. Здесь он нашел глянцевую лужу крови, и кровь на камнях застыла ледяными сосульками. Он был уже близко, и ему не нужно было видеть кровь, чтобы понять это. Он подошел к неровной трещине шириной в два фута в полу грота. Перепрыгнул через трещину и продолжил поиск, пока не дошел до плоского камня в форме слишком правильного квадрата, чтобы быть природным образованием.

Здесь он увидел тело.

Он не сомневался: это то, что осталось от Кертиса. Труп был разрезан и выпотрошен, замерзшие внутренности лежали на земле, ребра торчали из пустой полости тела, как пики. Бо́льшая часть плоти с груди и живота была сгрызена, а то, что осталось, почернело и походило на вяленое мясо. Но, несмотря на выразительность этой картины, Кертис выглядел так, словно умер почти мирно. Он лежал на камне среди замерзшей крови и внутренностей, сцепив пальцы на груди, как труп, ждущий погребения. Плоть лица была относительно нетронута, только виднелось несколько десятков мелких проколов, как будто кололи иглой. Глаза были закрыты, как во сне, и – подумать только – он улыбался.

Кто-то – или что-то – жрал труп, и, как это ни было отвратительно, Гейтса больше испугала явная добровольность, с какой Кертис участвовал в собственном осквернении.

И даже это не напугало его так, как фигура, сидящая в скорбящей позе у тела на каменном выступе.

– Холм, – сказал Гейтс. Это был не вопрос.

Холм сидел в своем КЧХП, глядя на останки Кертиса, словно озадаченный. Под капюшоном парки лицо его казалось желтым, бугристым и искаженным в свете фонаря.

– Добрались и до тебя, да? – сказал Гейтс.

Холм даже не взглянул на него.

Вот что они с ним сделали. Они и с тобой сделают то же самое, если ты позволишь, превратят тебя в поганого каннибала, в грязного пожирателя плоти с черной сосущей пустотой вместо разума. Если ты не хочешь этого, отбрось человеческое сострадание, потому что это существо – зараза, чума. Не больше и не меньше.

Гейтс вздохнул.

– Ты ведь знаешь, что я должен сделать?

Холм посмотрел на него.

Он улыбался ужасной улыбкой клоуна, его губы были пугающе красными и вялыми. Уголок рта добирался до виска. Глаза превратились в сверкающие рубины, они были почти пурпурные. Лицо – желтая мякоть. Оно словно растворялось, неспособное сохранять форму, полоски ткани свисали, как испанский мох, и каждая такая полоска была наделена собственной безумной жизнью.

Холм протянул руку, похожую на разбухшую желтую перчатку. Потом резким пронзительным голосом произнес:

– Йо! Йо! Эт ка, эт лиль! Текели-ли! Текели-ли! Теке-ли-ли, теке-ли-ли!

Звук был ужасный, режущий и царапающий, как будто слишком высокий для нормального человеческого регистра… но Гейтс его узнал. Он слышал нечто похожее, когда писклявый, жуткий, сверхъестественный голос отзывал шоггота. Холм – или то, во что превратился Холм, – подражал этому голосу. Он был более гортанный, словно обезьяна подражала голосу человека, не хватало ритмичности и музыкальности голоса Старца… но звучало настолько похоже, что у Гейтса по коже побежали мурашки. Холм снова указал на тело.

– Текели-ли! Текели-ли! – воскликнул он, показывая на руины города. – Эт ка? Эт так? Эт кей? Йо! Йо!

Не слушай, идиот! Холм пытается захватить тебя, как захватили его самого!

Гейтс стоял, ожидая. Он ждал, что ужасный голос Старца ответит Холму из могильной глубины города. Он подавил стремление бежать в животном страхе, но мысль о том, что они могут появиться, могут заговорить с ним на своем древнем невыразимом языке, перенести было невозможно. Слова Холма – это подражание, ничего больше, пустая насмешка… но если эти слова будут произнесены самими Старцами, в них будет сила, они ворвутся в его голову, пронзят мозг и заставят его кровоточить. Они вырвут его мозг и сожрут душу… превратят его в дрожащее, пускающее слюни нечеловеческое существо, которое будет ждать и ждать бездумно, пока ему на шею не поместят одного из их паразитов.

Гейтс осторожно опустил руку к распылителю моечного устройства, висевшему на шланге у него на колене. Достал из-за спины взрывное копье. И когда взял его в руки, почувствовал себя лучше.

От уничтожения Холма его удержало только одно: тот снова начал бормотать неразборчивые слова. Холм сунул руку в полость в трупе, вытащил оттуда кожистую полоску мяса и стал жевать ее. Он посмотрел на Гейтса… жутко улыбаясь. Подкрепившись кровью и человеческой плотью, чувствуя первобытный страх человека и наслаждаясь этим, он не считал Гейтса угрозой.

Гейтс сделал шаг назад, держа перед собой копье и ледоруб, но Холм не делал никаких угрожающих движений. И, отступая, Гейтс услышал что-то… вкрадчивое шуршание прямо за спиной, которое сразу превратилось в змеиное скольжение.

Холм захихикал.

Гейтс повернулся и увидел, что на него прыгает искаженная черная фигура. Что-то ударило его по шлему с такой силой, что он пошатнулся и упал. Если бы не шахтерский шлем, ему оторвало бы голову.

Гейтс встал, и фигура прыгнула снова.

Она неслась к нему с поразительными скоростью и проворством, но Гейтс был крупным мужчиной, сильным и быстрым. Он увернулся, и фигура пронеслась в дюйме от него, обдав омерзительной вонью гнойных ран. Гейтс видел, как она на полном ходу врезалась в каменный выступ. Такой удар ломает кости, но ничего подобного не произошло. Фигура встала, готовая к новому нападению.

Это был Норт.

Гейтс узнал его только по габаритам и оранжевой парке, потому что лицо стало зверино-жестоким, грибовидным, рыхлым. Вырастали и лопались большие пузыри плоти, вместо носа – треугольная впадина, глазницы были пусты, но из них торчало нечто похожее на щелкающие бледные лапки паука, пытающегося выбраться наружу. Норт открыл рот, и оттуда высунулись, как пальцы руки, другие ноги, а макушка стала похожа на луковицу, на которой росли редкие клочья волос. Под тонкой, пронизанной пурпурными венами пленкой Гейтс видел очертания трех или четырех других пауков. Они пульсировали, как новорожденные сердца.

Норт был слеп.

Просто грибковый инкубатор для твари.

Издав нечленораздельный рев, Норт снова бросился вперед, и на этот раз Гейтс встретил его. Он сунул ледоруб в петлю на поясе и поднял обеими руками взрывное копье. Изуродованный и спотыкающийся, испускающий потоки жидкости, Норт протянул к нему узловатые пузырчатые руки.

И Гейтс вонзил острие взрывного копья прямо ему в лицо.

Удар заставил гвоздь пробить капсюль, и раздался взрыв, на таком близком расстоянии ослепляющий и оглушающий. Но он произвел нужный эффект: плоть с лица Норта разлетелась, оставив дымящийся кратер, из которого выползали твари-пауки. Они были призрачно-белые, длинноногие, с треугольными телами. Шесть, семь, потом восемь пауков выбрались из щели; Норт обеими руками сжимал остатки головы, обнаженные десны были усажены стучащими зубами.

Пауки выбирались из него, освобождались, расправляли лапы, натягивали розовые плацентарные нити, привязывавшие их к телу Норта.

Гейтс поднял распылитель и пустил в шланг керосин. Он облил Норта керосином, что заставило пауков издавать звуки, напоминающие переливчатую трель.

Из сопла полетели искры, ударила струя огня. Гейтс направил ее на Норта, и того охватило пламя. Норт забегал кругами. Споткнулся. Закричал. Стал хватать воздух горящими руками. Гейтс направил на него новую струю, и пещеру осветил человеческий факел.

Норт снова напал.

Он бросился к Гейтсу, как огненный шар, оставляя за собой след слоистого дыма, с него отлетали горящие куски. Гейтс попытался уйти с его пути, но споткнулся, и Норт врезался в него, повалил на землю. Гейтс сбил огонь со своей парки, он наблюдал, как Норт забрался на низкий скальной выступ, подняв руки над головой… потом упал дымящейся массой, которая продолжала лопаться и трещать, и от нее поднимался черный дым.

Холм исчез.

Сидя на мерзлой земле, Гейтс видел, как Холм уползает на четырех конечностях, как краб. У Гейтса не было сил гнаться за ним, к тому же, когда он сидел, тяжело дыша, с ним начало происходить что-то странное.

Дьявольщина, что это?

Что-то движется у меня под шлемом. Я чувствую, как оно движется. Что-то ползет под проклятым шлемом…

Он с криком расстегнул шлем и отбросил его в сторону, галогеновый фонарь осветил все вокруг. Но оно все еще было там. Что-то вцепилось в его волосы. Стараясь успокоиться, Гейтс снял варежки и поднял руки. Его пальцы в перчатке нащупали хитиновое тело с длинными ногами. Борясь со рвотными позывами, Гейтс вытащил это тело. Оно было размером с небольшого тарантула, в панцире, как рак, белое и безволосое, дергающиеся ноги пытались высвободиться.

Гейтс отбросил его.

Холод существу не понравился.

Ему нужен был хозяин.

Должно быть, оно почувствовало тепло тела Гейтса, потому что поползло к нему, как верблюжий паук, который ищет в пустыне тень. Ползло по каменистому полу и ледяным трещинам, но двигалось все медленней и медленней. Гейтс поднял шлем и стал наблюдать, как эта тварь подползает к нему. Когда она, дрожа, остановилась, он раздавил ее сапогом, и из нее хлынула кровь молочного цвета.

Гейтс никогда не узнает, что это было и откуда явилось. Он считал, что Старцы подобрали это существо на какой-то другой планете или изготовили сами. Оно было маленькое, гораздо меньше оболочки Норта, и Гейтс решил, что существо незрелое. Прикрепившись к хозяину, оно будет экспоненциально расти, а потом займет место хозяина в оболочке и станет таким, какими стали Норт и Холм, – чудовищем.

Надев шлем, Гейтс продолжил охоту…

22

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

В середине дня, все еще чувствуя, что все внутри напряжено, Хейс заглянул к доку Шарки. Он стоял в дверях биомеда, пока она делала укол противостолбнячной сыворотки сварщику Корецкому, который поранил ладонь о кусок ржавого металла.

– Вот так, – сказала Шарки. – Больше никакого столбняка, мой друг.

Корецкий раскатал рукав и осмотрел повязку на руке.

– Черт возьми, да я неделю не смогу пользоваться рукой. Проклятье, половина моей личной жизни вылетела в трубу. Можешь что-нибудь прописать от этого, док?

Она лишь улыбнулась.

– Иди отсюда.

Корецкий, проходя мимо Хейса, подмигнул ему.

– Нельзя винить парня за попытку, а Джимми?

Хейс стоял какое-то время, улыбаясь словам Корецкого и не в силах остановиться. Улыбка была довольно натянутой, мышцы под кожей отказывались расслабиться.

– Ну? Зайдешь или так и будешь стоять, поддерживая дверную раму?

Хейс вошел и сел напротив нее за маленьким столом. Он молчал.

– Плохо выглядишь, Джимми.

– Спасибо.

Но это не было нахальным замечанием, какое вскользь делали друг другу парни, и не было медицинской точкой зрения. Что-то другое, похожее на настоящую заботу. Тем не менее Хейс знал, что Шарки права. Лицо у него – застывшая маска, глаза налились кровью, кожа побледнела и обвисла, уголок губ дергался. Руки дрожали, и сердце то ускорялось, то замедлялось, словно не могло установить ритм. И конечно, за последние сутки он спал не больше часа.

– Всю ночь не спал?

Хейс кивнул.

– Да, можно так сказать.

– Почему не пришел ко мне? – спросила она и после многозначительной паузы добавила: – Я могла вы дать тебе что-нибудь… ну, я имею в виду, помочь тебе уснуть.

Но Хейс не улавливал тонкие намеки, и это было очевидно.

– Как Линд? – спросил он.

– Спит. Несколько часов назад проснулся, позавтракал и снова уснул. Он казался вполне здравомыслящим. Я обнадежена.

– Я тоже.

Она посмотрела на него горящими голубыми глазами.

– Готова выслушать в любое время.

Шарки действительно была готова, и он это знал. Но готов ли он? Вот в чем вопрос. В дешевых романах, которые зимой ходили по станции, герой всегда считал, что, если расскажет свою ужасную историю, ему станет лучше, но Хейс совсем не был в этом уверен. Он уже многое рассказал ЛаХьюну. И чем больше думал о том, что ему предстоит сказать, тем более безумным это ему казалось. Но он это сделал. Он пошел напролом, как Шерман через Джорджию, и даже рассказал о телепатии, о том, что видел сны Линда.

– Ну… вот, – сказал он, закончив и сжав кулаки, руки у него дрожали. – Мне место рядом с Линдом или что?

Шарки долго смотрела на него, и в ее взгляде не было ничего критического; беспокойство – да, но ничего негативного.

– Две недели назад я бы начала медикаментозное лечение.

– А сейчас?

– Сейчас я не знаю, что делать, – призналась она. – Здесь что-то происходит, и мы оба это знаем.

– Но ты веришь мне?

Шарки вздохнула; выглядела она несчастной.

– Да… наверное, да.

И может, было бы проще, если бы она не поверила. Такие вещи перенести гораздо легче, если от них просто отмахнуться. Вас похитили инопланетяне и засунули что-то в зад? Ага, отлично. В вашем доме призраки? Конечно, так и есть. Если отбросите случившееся небрежно, бездумно, это избавит вас от страданий. Но так работает мозг человека: он скептичен, потому что должен быть таковым, это спасает от страха и боли, избавляет от многих бессонных ночей. Потому что, если вы поверите, по-настоящему поверите… вот тогда начнутся неприятности.

– Ты веришь, – сказал Хейс, – но предпочла бы не верить. Разве не так?

– Именно так. – Шарки побарабанила пальцами по столу. – Потому что в моем положении я не могу сидеть сложа руки. Здоровье всего экипажа – моя ответственность. Я должна что-то сделать, но ничего сделать не могу.

– Ты права. Я попытался поговорить с нашим господином и повелителем, но это было бессмысленно.

– Я тоже могу пойти к нему, но мне нужно что-нибудь конкретное… и даже тогда… ну, ты знаешь, каков ЛаХьюн. – Шарки открыла ящик стола и достала маленький цифровой диктофон размером примерно с айпод. – Не расскажешь ли все снова, чтобы у нас была запись? Может быть, полезно задокументировать твою историю и тот факт, что ЛаХьюн тебя не послушал.

Хейс не хотел этого делать, но сделал. Откашлявшись, он привел в порядок мысли и сказал то, что должно было быть сказано. На это потребовалось примерно пятнадцать минут.

– Я рада, что ты пропустил момент о заговоре, – сказала Шарки. Потом протянула ему руку. – Не пойми меня неправильно, но это звучит просто невероятно. Может, у ЛаХьюна действительно есть тайный умысел. Если есть и он замешан в чем-то, что нам не по зубам, он никогда в этом не признается. Мы можем только сидеть и ждать.

Это имело смысл. Но Хейс верил в свой рассказ. Он не знал почему, но верил, и никто не мог бы его разубедить.

– Ты все еще… все еще способен к телепатии?

Он покачал головой.

– Нет, думаю, это был короткий приступ. Но не удивлюсь, если другие здесь испытали то же самое.

– Линд там, – сказала Шарки, показывая на дверь, ведущую в маленький лазарет. – Как считаешь, если ты…

– Не думаю, что готов к этому.

Они услышали торопливые шаги в коридоре, и вошел Катчен. Он запыхался и выглядел встревоженным.

– Вы видели Мейнера? – спросил он.

Оба покачали головами.

– А что? – спросила Шарки.

– Он исчез.

– Исчез?

Катчен кивнул.

– В последний раз его видели утром, часов в семь. Он завтракал с Рутковским и ребятами, и с тех пор его никто не видел. Он не пришел на ланч, а Мейнер не из тех, кто пропускает ланч.

Хейс слегка напрягся.

– ЛаХьюну сообщили?

– Я отправил туда Сент-Ауэрса и еще пару человек. Мы ищем Мейнера по всему поселку.

В это время по системе громкой связи, установленной во всех строениях и помещениях станции, ЛаХьюн приказал Мейнеру немедленно явиться к нему. На две-три минуты наступила тишина, все беспомощно смотрели друг на друга, потом ЛаХьюн повторил приказ.

– Он должен быть где-то здесь, – сказала Шарки.

Катчен ничего не ответил на это. Они все вместе пошли в камбуз, где небольшими группами собрались человек двенадцать, гадая о судьбе Мейнера.

– Кто-нибудь смотрел в шахте? – спросил Хейс. Он имел в виду шахту технического обслуживания, расположенную под станцией; через нее проходили линии связи и трубы от электростанции.

– Там сейчас Рутковский и еще несколько контрактников.

Хейс посмотрел на Шарки, и она впилась в него взглядом, который, казалось, говорил: «Возможно, это никак не связано. Возможно».

Но Хейс считал иначе.

Он подошел к восточному окну и вгляделся в клаустрофобную темноту зимнего дня в Антарктике. Снег летел по поселку вихрями и смерчами, то обрушиваясь на строения, то отступая, освещаемый фонарями на столбах и охранными прожекторами, свет от них дрожал, отбрасывая причудливые тени. Когда очередной шквал прекратился, Хейс увидел строение № 6, стоящее одиноко, – могила, окутанная льдом.

– Кто-нибудь проверял хижину? – спросил он у Катчена. – Хижину Гейтса?

Катчен покачал головой.

– Зачем ему туда идти?

Хейс ничего не сказал.

Он точно знал, что оставил дверь широко открытой, когда уходил вчера вечером, но сейчас она была закрыта.

23

Любой мог закрыть ее, говорил себе Хейс, когда они, держась за направляющие тросы, шли к строению № 6. Кто-нибудь проходил мимо, может, кто-то из обслуживающего персонала, или просто кто-нибудь решил побродить утром.

Это было вполне возможно.

Но Хейс ни на минуту в это не верил. Погода была ужасная. Снег не прекращался, и ветер дул уже три дня, температура почти постоянно была минус пятьдесят, а из-за ветра казалось, что все семьдесят[24]. В такую погоду никто не выходит в поисках дополнительной работы снаружи. К тому же все сторонились строения № 6 и того, что в нем сейчас находилось. Может быть, будь лето и светло… но в этой вечно кричащей тьме – ни за что. Даже если бы кто-то увидел широко открытую дверь, то не вошел бы в нее, как в полночь не приходят на кладбище, чтобы закрыть скрипящую дверь склепа.

Суеверность или нет, но всему есть предел.

Хейс шел первым, закутанный в КЧХП, широко раскрыв глаза за пластиковыми очками. Катчен и Шарки следовали за ним. Все держались за направляющие тросы, чувствуя, как ветер пытается сбить их с ног, а то и оторвать от земли, унести в морозную тьму.

Хейс остановился у двери хижины.

Да, дверь была закрыта. И он понимал, что ветер не имеет к этому никакого отношения. Не было смысла искать в снегу следы, потому что ветер стирал их каждые десять минут. Прямо сейчас у двери возвышался трехфутовый сугроб, и Хейсу пришлось ногами разбрасывать снег, чтобы они могли войти.

Затем он отодвинул задвижку, с улыбкой глядя на цепь и свисающий с нее замок, и распахнул дверь, чувствуя, как навстречу устремилось тепло.

Войдешь туда, и они сгрызут твой мозг до костей.

Но Хейс вошел и включил свет, и остальные вошли за ним. Катчен закрыл за ними дверь. Они сняли варежки и очки и сразу ощутили запах. После свежайшего воздуха по дороге сюда зловоние в помещении было отвратительным и тошнотворным. Гнилой смрад болот и разбухшей на солнце дохлой рыбы.

– Боже, что за вонь! – сказал Катчен. – Зачем Гейтсу было оставлять этих тварей гнить? Они же бесценны.

– Смотрите, – сказала Шарки.

Ни Хейс, ни Катчен этого не заметили: угол стены закрывал бо́льшую часть лаборатории, так что видна была только разлагающаяся масса на столе. Но теперь увидели.

– Мейнер, – сказал Катчен.

Они никогда не узнают, что именно взбрело ему в голову и о чем он думал, и, наверное, это хорошо. Мейнер решил устроиться на стуле примерно в четырех футах от оттаявшего – и разлагающегося – образца; он смотрел на него в темноте. У Хейса были некоторые предположения на этот счет, но он не стал ими делиться. Он только глядел на Мейнера; ветер выл, дом трясся, и в воздухе повисло тяжелое молчание.

– Что… боже, что с ним случилось? – громко спросил Катчен, с лица его сошла краска.

Шарки не нужно было подходить ближе, чтобы поставить диагноз.

– Он мертв уже четыре или пять часов, полагаю.

– Мертв, – как будто удивленно сказал Катчен. – О боже, он мертв.

И это была правда.

Труп сидел на стуле, большие белые сапоги скрещены, руки в варежках на коленях. Мейнер выглядел вполне мирно, пока не посмотришь на его лицо, не увидишь, как искажен в беззвучном крике его рот, засохшую кровь изо рта и носа, похожую на старые пятна вина. И его глаза… пустые пурпурные впадины, из которых по щекам, словно скользкие яичные белки, стекала студенистая масса.

– Твою мать, – сказал Катчен так, словно до него только что дошло. – Сопли… это его глаза.

Он отвернулся, и Хейс последовал его примеру.

Шарки тоже не слишком привлекало увиденное, но медицинское любопытство и обязательное посмертное вскрытие… ей захотелось напиться.

Катчен мрачно взирал на мумию, и ему очень не нравилось то, что он видел. Блестящие красные глаза на кончиках мясистых щупалец по-прежнему были открыты и смотрели.

– Я бы не стал глядеть на них слишком долго, – предупредил его Хейс. – Это вызывает кошмары.

Катчен коротко рассмеялся и отвел взгляд.

– Чертовы спятившие твари. Их как будто придумали в Голливуде те, кто занимается спецэффектами. Напоминает мне пучеглазых чудищ, которых рисовал Гэри Ларсон.

Хейс подумал, что больше похоже на Берни Райтона[25], но оставил это наблюдение без комментариев. Он умел держать свои мысли при себе. Пока Шарки осматривала Мейнера, он пытался забить голову всяким вздором, чтобы эта тварь не могла снова пробраться в его мозг. Наконец он сдался, раскрылся, но ничего не произошло. Тварь была мертва, а Хейс начинал думать, не сошел ли он с ума. У него в голове не было ничего, кроме негромкого гудения нейронов.

Дверь открылась, и вошли ЛаХьюн, Сент-Ауэрс и еще несколько контрактников. ЛаХьюн перевел взгляд с мумии на Хейса, наморщил нос от вони и снял очки. Тело он еще не видел.

Он погрозил пальцем Хейсу и свирепо посмотрел на него.

– Что, ради всего святого, вы здесь делаете? Это помещение было заперто и обвязано цепью, и сюда не позволено входить никому, кроме меня и людей доктора Гейтса. Вы не имеете права находиться здесь.

Сент-Ауэрс слегка улыбнулся Хейсу, как бы говоря: «Да, старый добрый ЛаХьюн. Ну разве он не сам король Дерьмо?»

Шарки как будто хотела что-то сказать, но Хейс шагнул вперед. В нем что-то начало кипеть.

– Я сам дал себе право, ЛаХьюн! Это право называется болторез. Но я рад, что вы заглянули, потому что хочу, чтобы ваша белая величественная задница кое-что увидела.

– Джимми… – начала Шарки.

Но Хейс не слушал. Он смотрел в глаза ЛаХьюну, и оба не прерывали этот поединок. Они походили на двух самцов гремучих змей, готовых сразиться из-за привлекательной самки.

– Я хочу, чтобы вы ушли отсюда, – сказал ЛаХьюн. – Немедленно.

– Поцелуйте мой зад, шеф, – ответил Хейс и, прежде чем кто-нибудь смог что-то сказать или остановить его, сделал два шага вперед, схватил ЛаХьюна за руку и втащил его глубже в хижину, чтобы он смог увидеть Мейнера.

ЛаХьюн высвободился… вернее, попытался это сделать.

– Мейнер… милостивый боже!

Хейс издал страдальческий смешок и подтащил ЛаХьюна ближе к трупу, к его пустым глазницам.

– Нет, бог не имеет к этому отношения, ЛаХьюн. Смотрите, что сделали питомцы Гейтса. Вот что бывает, когда они забираются к вам в голову и перегружают вас. Вам нравится? Нравится, как это выглядит? – спросил он, тряся ЛаХьюна. – Может, нам стоит запереть вас здесь в темноте на несколько часов, посмотреть, что будет с вами после близкого соседства с этими тварями? Как насчет этого, ЛаХьюн? Вам это придется по вкусу? Хотите почувствовать, как этот гребаный монстр проникает в ваш разум и высасывает кровь, трахая ваши мозги, пока они не потекут из ушей?

ЛаХьюн высвободился.

– Я хочу, чтобы все убрались отсюда. Немедленно!

Но Сент-Ауэрс и остальные переводили взгляд с гниющей туши на столе на Мейнера, парня, который жил с ними и выпивал с ними, играл в карты и смеялся. Он был одним из них, и, когда шок начал проходить, они посмотрели на ЛаХьюна.

– Что вы, черт возьми, с этим будете делать, босс? – спросил Сент-Ауэрс. – Или мне угадать?

– Ничего, – сказал один из контрактников. – Он ничего не сделает.

Сент-Ауэрс был сильным мужчиной, он мог размазать такого, как ЛаХьюн, по стене, а тем, что останется, подтереться.

– Вот что я вам скажу, босс. Даю вам день или два, чтобы разобраться с этим. Если не избавитесь от этих уродливых ублюдков, мы обольем их двумя сотнями галлонов бензина и превратим в жареные сосиски.

Он говорил серьезно, и в этом не было никаких сомнений.

Хейс и Катчен вместе с остальными вышли, оставив выглядевшую беспомощной Шарки и ЛаХьюна, который думал о том, как ему занести все это в ноутбук.

24

Настал час ужина, и ученые и контрактники по два-три человека начали собираться в камбузе, принося с собой запах машинного масла, пота и усталости, который смешивался с вонью старого пива и другими кухонными ароматами, с запахом дыма, мусора и развешанного для просушки брезента. Чисто антарктическая герметичная вонь.

Комната была не слишком велика и быстро заполнилась, полярники ворчали и жаловались, шутили и смеялись, таскали с собой снег и лед, отчего на полу образовались грязные лужи.

– У тебя есть идея, док, что может заставить глаза вытечь из глазниц? – спросил Катчен, глядя, как заполняется помещение.

Шарки пожала плечами. Она закончила вскрытие Мейнера и, насколько могла судить, причиной смерти стало обширное кровоизлияние в мозг. Почему его глаза превратились в желе и вытекли на щеки, оставалось только гадать.

Хейс наблюдал за Сент-Ауэрсом, Рутковским и другими ребятами за их обычным столиком у северной стены. Все сидели мрачные, с напряженными лицами и настороженными взглядами – своего рода траур по Мейнеру. Другие контрактники подходили к ним, говорили пару слов и отходили.

Хейс решил, что они похожи на кучку хулиганов, жаждущих драки.

Можно было почти учуять, как агрессия в них нарастает. Запах ненависти и страха, готовых выйти из-под контроля, все усиливался. И если на станции очень скоро что-нибудь не будет предпринято, все это вырвется наружу, и Хейсу не хотелось этого видеть.

Но рано или поздно это произойдет.

Зима выдалась дерьмовая, и не было никаких признаков того, что станет лучше. Совершенно утратилось чувство товарищества и братства, которое возникает, когда люди живут практически впритык друг к другу, зависят друг от друга и знают, что им не к кому обратиться, кроме сидящих рядом парня или девушки. Сплоченность стремительно погибала, и Хейс считал, что через неделю-другую ее можно будет похоронить и забросать грязью.

Вся станция начинала походить на аккумуляторную батарею, накапливающую страх и негативные чувства, и вся эта потенциальная энергия только и ждала катализатора, чтобы выплеснуться наружу. И когда это произойдет, когда энергия высвободится, у нее будут когти, и зубы, и темные намерения.

– Будут неприятности, док, – сказал Хейс, – когда это случится.

– Что случится?

Он посмотрел на Шарки и Катчена.

– Когда эти люди почувствуют, что у них перетянуто горло и они не могут дышать, они решат, что с них хватит. Ты же чувствуешь, что это произойдет, это висит в воздухе.

– Они боятся, – сказала Шарки.

– Я тоже боюсь. Но пока вижу причины этого… а они? Не знаю. Присматривай за Сент-Ауэрсом. Он опасен. У него в глазах жажда убийства, и на месте ЛаХьюна я не стал бы спать слишком крепко.

– Думаешь, зайдет так далеко? – спросил Катчен.

– Да, думаю. Посмотри на них. Им снятся безумные кошмары, они все испуганы и плохо соображают. Это исходит из них, как яд.

И может, так оно и было.

Потому что уже начался раскол: ученые держались сами по себе, контрактники оставались со своими. Не было смешения, как обычно зимой. Может, это было временно, а может – предвещало беду.

– ЛаХьюн способен остановить этот процесс или хотя бы замедлить, – сказал Хейс. – Дать этим людям интернет, радио, спутниковую связь, позволить выбраться отсюда в реальный мир. Это сотворило бы чудо.

– Не думаю, что это произойдет скоро, – сказала Шарки.

– Я тоже. И это очень плохо. Моральный дух упал до предела, а ЛаХьюну как будто все равно. Он закручивает гайки, действует скрытно и нагоняет жути, и толку от этого никакого.

– Он рыцарь плаща и кинжала, – добавил Катчен. Он явно хотел еще кое-что добавить, но не стал.

Шарки вздохнула.

– Он… боюсь, он просто не понимает людей. Что им нужно, чего они хотят, что делает их счастливыми.

– Что это значит? – спросил Хейс.

– Он кретин.

Катчен рассмеялся.

– Знаете, что меня раздражает в этом типе? – сказал Хейс. – Его нисколько не заботит душевное состояние людей на станции, которой он вроде как должен управлять. Вот что бесит. Впрочем, ЛаХьюн не дает мне покоя с тех пор, как я здесь. Он не должен управлять таким местом. – Хейс замолчал, глядя на нескольких контрактников, стоящих у стены; они выглядели злыми, и у них были мертвые глаза. – Большинство людей здесь – ветераны, они много раз так проводили зимы. Как и мы трое. Обычно ННФ выбирает администратора с навыками общения с людьми, а не такого чертового манекена, как ЛаХьюн. Им нужен человек, который умеет ладить с техниками и обслуживающим персоналом. Который может поговорить об образцах льда и осадках, а потом поболтать о пиве, и о бейсболе, и о капитальном ремонте моторов. Человек, который может играть за обе команды, который делает полярников счастливыми и обеспечивает нормальную работу станции, заботится, чтобы у людей было все необходимое. Вот почему я не понимаю ЛаХьюна. Ему здесь не место.

– Ну, кто-то решил иначе, – сказала Шарки.

– Да, и я думаю, кто бы это мог быть.

Никто не стал развивать эту тему, и Хейс на этом остановился. Он уже поделился своей теорией заговора с Шарки, и она предупредила его, чтобы он был осторожней. Такие разговоры могли подлить масла в огонь, который уже разгорался на «Харькове».

Но Катчен не был глупцом. Он умел читать между строк, и то, как он посмотрел на Хейса, подсказывало, что именно это он и делает.

– Вот чего я не пойму, – сказал Катчен немного погодя. – Почему Гейтс оставил здесь мумии разлагаться? Это просто не укладывается у меня в голове. Если они представляют из себя то, что он говорит… или не говорит… едва ли ему снова представится такая возможность.

Шарки напряглась: она знала, что скажет Хейс.

– Может, он не понимает, что делает, – сказал верный себе Хейс. – Может, он был не в своем уме, как и Мейнер, когда решил составить этим тварям компанию в темноте. Может, как у Мейнера, у Гейтса не было выбора. Может, он делал то, чего хотели эти существа… позволил им оттаять, позволил их мозгам заработать.

Катчен просто сидел. Вначале он думал, что это шутка, но быстро перестал улыбаться. Он посмотрел на Шарки, и его взгляд словно спрашивал: «О чем говорит этот парень?»

Шарки молчала.

25

СДВИГ «МЕДУЗА»

Гейтс не смог найти Холма.

Он искал в пещере, но она была такая огромная и темная, что понадобилась бы целая армия с прожекторами и неделя на поиски. Гейтс предположил, что Холм вернулся по своему следу в город, и он ни за что на свете не пойдет за ним. Слишком опасно. Слишком легко заблудиться.

Впрочем, сейчас в этом не было необходимости.

Он мог отчитаться о Кертисе, Норте и Брайере, и это уже немало. Гейтсу становилось дурно при мысли о том, что скажут в ННФ, когда узнают, что он потерял всю свою гребаную команду. Ничего хорошего это не сулило. И будет еще хуже, когда он признается, как именно потерял людей.

Но все это потом.

Сейчас ему нужно было действовать. Гейтс знал, что рано или поздно, если он не свяжется с «Мак-Опс» и даст знать, что с ним все в порядке, из «Харькова» вышлют спасательную группу. Но если он позвонит и расскажет правду, истинную правду, эта спасательная группа явится гораздо раньше. Гейтс не хотел, чтобы это произошло. Не хотел, чтобы люди уходили в эти руины и гибли. Но если расскажет, «Мак-Мердо» будет настаивать на самых тщательных поисках.

И ты знаешь, что произойдет потом. Шоггот все еще где-то в городе, и кто может сказать, нет ли еще других? Можешь себе представить, что такая тварь сделает с группой, запертой в городе? Нет, нет, нельзя этого допустить.

Поэтому Гейтс решил, что у него только один выход: он сядет в «снежного кота» и поедет на станцию «Харьков». Он расскажет свою историю, и, если ЛаХьюн будет настаивать на отправке группы – а он будет настаивать, – Гейтс постарается, чтобы группа знала, что ее ожидает.

Забравшись в КЧХП и сунув полевой блокнот в парку, Гейтс в темноте пошел туда, где были припаркованы машины. Их было две: «снежный кот» и «спрайт». Обе подсоединены к блочному обогревателю. Он выбрал «кота» и отключил его. Поднялся на гусеницу и пустил в ход машину. Она сразу же завелась. Закрывать лагерь не было смысла. Генератор будет работать дни напролет, поддерживая температуру в «гипертате». Если дела пойдут плохо, возможно, придется вернуться, и ему понадобится место, где можно будет укрыться.

Но он верил в «кота»: он преодолеет что угодно.

Гейтс начал удаляться от лагеря, и его огни постепенно угасали вдали. Со всех сторон была непроницаемая мгла, нарушаемая только разноцветными полосами северного сияния, которое облизывало вершины хребта Доминион над головой, как языками пламени. «Снежный кот» двигался через стену снега, и антарктические ветры подхватывали его и трясли, как мышь в челюстях настоящего кота. Но машина держалась, цеплялась за паковый лед и постепенно спускалась к помеченной флагами дороге внизу.

Через двадцать минут трудного пути «снежный кот» вышел на дорогу, и его фары осветили черные флаги, обозначающие периметр дороги. На дороге лежало четыре или пять дюймов снега, не больше. Ветер был очень сильный, он сметал снег вплоть до голубого льда.

Гейтс ехал минут тридцать, снова и снова мысленно повторяя, что он скажет, как справится с ЛаХьюном, как будет обращаться с экипажем, который сочтет его спятившим. Но он знал: они не подумают, что он слишком уж сумасшедший – после того как увидят тела Старцев, которые он привез из пещер.

Они поверят. Они будут более чем готовы поверить.

В свете фар мир казался сплошным опустошением, рассекаемый только блестящими льдинами и поднимающимися из пака черными скалами. Снег бушевал, бил по ветровому стеклу, и дворники лихорадочно работали, пытаясь его очистить. Казалось, на границе восприятия перемещаются какие-то туманные, едва заметные фигуры.

Через десять минут снег пошел сильней, ветер вздымал его и превращал в водоворот. Фары забило снежными хлопьями, накрыло, как подушкой. Ветер рвал и бросал. Видимость сократилась до пятнадцати футов и меньше, и Гейтс сбросил скорость. «Кот», конечно, справится, он был в этом уверен, но следовало оставаться на дороге, ограниченной черными флагами, и не уходить в сторону, на Полярное плато, где были смертельно опасные трещины.

У Гейтса заболели глаза от напряжения. Он потер их и подумал: «Белая мгла[26]. Проклятая белая мгла. Два часа назад прогноз был “ясно”. Такого не должно быть».

Но он, конечно, все понимал. Когда на плато спускаешься с высоты, погода становится непредсказуемой. Она может меняться каждые десять минут. Скоро этот порыв пройдет. Гейтс проверил GPS навигатор и убедился, что находится на дороге. На такой скорости понадобится еще час, чтобы добраться до «Харькова».

Он взял микрофон.

– Станция «Харьков». Станция «Харьков»… вы меня слышите? Говорит Гейтс, я движусь в «коте» со сдвига «Медуза» к вам. Вы меня слышите?

Ничего, кроме статики.

Вероятно, это ничего не значило. Бури, спорадические магнитные помехи, даже солнечные пятна и сами ледники вызывали перебои со связью, и таков был факт жизни. Гейтс снова попытался вызвать станцию, но наткнулся только на непробиваемую стену статики.

Неважно, через пятнадцать-двадцать минут он попробует снова.

Цифровые часы показывали 20:03.

Гейтс подумал, как легко заблудиться в этом полярном запустении, потеряться в белой бездне и оказаться погребенным под снежным одеялом. Никто никогда тебя не найдет. Через несколько минут твои следы будут стерты, и ты станешь еще одной загадкой жестокой южной земли, о тебе будут рассказывать в лагерях, как историю о призраках.

Опасно было об этом думать, и Гейтс это знал.

Однако… что-то было в окружающей тьме, в шепоте снега, в холодном голосе ветра. «Это делает тебя сонным и поэтичным, – подумал он. – Заставляет захотеть закрыть глаза и навечно уснуть».

Не засыпай, идиот!

Но, боже, как он устал. Руки болели от того, с какой силой он сжимал руль; он держался за руль так, словно цеплялся за жизнь. Гейтс слегка ослабил хватку. «Кот» довезет его. Нужно только расслабиться и позволить ему выполнить свою работу. Дворники все так же скрипели, убирая снег, «кот» время от времени подпрыгивал, пробиваясь через сугроб или поднимаясь на ледяной гребень. Гейтс видел тени, движущиеся за лучами фар. Снег, это всего лишь снег. Ветер может вылепить из него самые безумные фигуры. Лучше всего не обращать на это внимания.

Он вздрогнул: показалось, что увидел лицо – суровое женское лицо с желтой кожей и черными дырами вместо глаз, со струящимися белыми волосами.

Галлюцинация, всего лишь галлюцинация.

Ему нужно было добраться до «Харькова». И поспать в настоящей постели.

Гейтс дрожал, и ему показалось, что он дрожит уже какое-то время. Дыхание вырывалось, как клубящиеся белые облака. На ветровом стекле появились полоски изморози. Странно, почему не принимает меры дефростер….

Обогреватель выключен!

Это безумие, но он выключен.

Гейтс включил обогреватель, и в кабине сразу стало теплей, ветровое стекло расчистилось. Гейтс пытался не паниковать, но он не помнил, чтобы выключал обогреватель, а сам отключиться тот не мог. Гейтс знал, что он был включен. Помнил, как было приятно, когда его обдувало теплым воздухом. Так что да, он был включен. К тому же сейчас здесь ниже семидесяти. В таком холоде он далеко бы не прошел, замерз бы насмерть. При такой низкой температуре у вас даже в КЧХП всего тридцать минут.

Но он был выключен. Если не ты это сделал, то кто?

Он пытался осмыслить ситуацию, вспомнить, когда в последний раз видел обогреватель включенным. Насколько Гейтс помнил, это было перед тем, как он почувствовал себя уставшим; он подумал, что может уснуть под снегом. Но видел черные флаги по обеим сторонам дороги.

Гейтс посмотрел на цифровые часы.

20:03.

Какого дьявола?

«Часы не работают, они не могут работать. Не может быть все еще 20:03. Может, я ошибся раньше. Может, было 19:03?» Гейтс так не думал. Он правда так не думал. Здесь что-то происходило, и, что бы это ни было, именно оно отключило обогреватель.

Он потер глаза, попытался сконцентрироваться, разобраться в происходящем.

Фары по-прежнему были залеплены клочьями снега. Гейтс видел черные флаги по сторонам ледяной дороги, эти жуткие прыгающие тени. У него кружилась голова, он был словно одурманенный, его одолевала слабость. Гейтс крепче схватился за руль, веки отяжелели.

Было все еще 20:03.

Гейтс сказал себе, что часы не работают, но знал, что это не так. Здесь произошло что-то невозможное и фантастическое, и в этот же момент отключился обогреватель. Что-то сместилось, что-то изменилось, и он чувствовал это кожей. Казалось… словно мир вывернули наизнанку. Что, с научной точки зрения, было все равно что сказать, будто луна желтая, потому что сделана из сыра. Но именно это он ощущал: словно мир вывернут наизнанку.

Теперь Гейтс слышал снаружи звуки, которые не могли быть ветром. Ветер издавал стонущий звук, который Гейтс давно перестал слышать. Это было что-то другое. Высокий писк, который исходил будто из дюжины мест вокруг кабины «кота», прямо из глубины бури.

Гейтс, конечно, узнал его.

Но, в отличие от того писка, который он слышал в пещере, этот был не музыкальным и ритмичным, а нестройным и скрипучим. Такой звук Старцы могли издавать в гневе – или в ужасе. Звук кричащими волнами плескался вокруг «кота», но потом стих, и теперь раздавались звуки бури – снова и снова, пока у Гейтса не заболела голова.

– Оставь меня в покое, – едва слышно произнес он. – Просто оставь меня, черт возьми, одного.

Он взглянул на часы.

Они больше не показывали 20:03. Теперь там было 19:56.

Они идут назад.

В панике Гейтс проверил жидкостный компас, установленный на приборной доске. Тот непрерывно вращался. Не мог найти геомагнитный полюс. Ничего не мог найти. Гейтс кулаком два или три раза ударил по нему, но без толку. Компас продолжал вращаться. Джипиэс не действовал.

Да, происходило что-то безумное, и Гейтс это знал.

Пространство и время перевернулись, пошли назад, и он попал в какую-то безумную пространственную петлю…

Теперь впереди в буре виднелся свет.

Не дневной, а безумный мерцающий свет, озаряющий бурю и полосы летящего снега. Он становился все ярче и ярче, словно звезда спускалась к паковому льду. Гейтс остановил «снежного кота», пока это – чем бы оно ни было – продолжало приближаться. Постоянные удары, тамп-тамп, тамп-тамп, будто бьется гигантское сердце, становились все громче. С каждым ударом «кот» вздрагивал.

Что это? Что это? Что приближается из бури?

Голос, его собственный голос раздавался в голове, удары продолжали раскачивать «кота», они проходили прямо сквозь него. С каждой секундой оно приближалось, что-то невероятно огромное. Сдавленный крик застрял в горле Гейтса.

Свет исходил от него.

Оно было колоссальным.

Невозможно было определить его истинный размер, но лихорадочный мозг говорил Гейтсу, что оно размером с шестиэтажное здание. Гигантский аморфный мясистый сгусток, чья пульсирующая плоть была покрыта буграми, как брюхо жабы. Белая, будто обесцвеченная, тварь фосфоресцировала и выбрасывала тысячи извивающихся щупальцев, которые скорее походили на древесные корни, толстые и рубчатые, они все разветвлялись, становились тоньше и заполняли небо, как корешки, ищущие корм. Они были живыми, они дергались, как хроматофоры глубоководного кальмара.

Их свет ослеплял.

От ударов кабина вибрировала и болели кости.

Избежать этого было невозможно. Гейтс знал это. Даже если он отчаянно бросится вправо или влево – ему не скрыться. Чем тварь была ближе, тем ясней Гейтс видел, что его первоначальная оценка неверна: она размером не с шестиэтажное здание, а с небольшой город, который, приближаясь, закрывает весь мир. От нее не уйти. Она заполнила мир, она стала миром.

Последнее, что Гейтс увидел, – пасть, которая могла одним махом проглотить пять или шесть городских кварталов. Это была огромная морщащаяся пропасть, которая открывалась, как черная дыра, потом снова закрывалась, раз за разом, словно дыша.

Стробоскопический свет стал слишком ярким, Гейтс закрыл глаза, сжался на своем сиденье. Мир взорвался ярким свечением и кошмарной пульсацией, похожей на биение сердца. Жилистые свисающие щупальца царапали крышу «кота». Потом биение стало удаляться, свет потускнел и исчез.

Но, проходя, он вывел из строя электрическую систему «снежного кота».

Двигатель замолчал, дисплей потемнел. Пустоту заполнила тьма Полярного плато. Потом дисплей снова засветился. Гейтс включил его, и все заработало.

Слава богу, слава богу.

Но безумие не кончилось. Гейтс это видел.

Вслед за чудовищем двигались какие-то другие твари, жуткие продолговатые фигуры, которые проносились над «котом» и по сторонам от него. Гейтс не видел, что это такое. Они плыли вокруг, как шарики пыльцы. Ему показалось, что он видит розовое мясистое брюхо одного из них, когда оно промелькнуло в луче фары, но не был уверен.

Гейтс пустил «кота» в ход, решив убираться отсюда.

«Кот» вел себя так, будто ничего не случилось. Вероятно, это был кратковременный сбой, вызванный электрическим полем безымянного существа. Твари продолжали двигаться вокруг, и одна упала прямо впереди, избежать столкновения было невозможно. Гусеницы превратили тварь в мякоть.

Она закричала.

Звук был похож на гудение далекой бензопилы.

Постепенно эти фигуры исчезли, осталась только буря. Гейтс проверил часы. 19:31. Время продолжало двигаться в обратном направлении. Хоть он и знал, что это бесполезно, все же взял микрофон и попытался связаться со станцией.

– Станция «Харьков». Станция «Харьков», говорит сдвиг «Медуза», – сказал он. – Вы меня слышите? Я направляюсь к вам. Отвечайте, станция «Харьков».

Ничего, кроме статики, кружащейся, свистящей, царапающей.

– Станция «Харьков», вы меня слышите?

Статика словно реагировала на его голос. Она стала громче, заполнилась резкими, визжащими звуками, которые странным эхом отдавались в море помех. Но Гейтсу показалось, что он услышал слово, произнесенное слово. И почему-то его пробрал озноб.

– Станция «Харьков», вы меня слышите?

Снова статика, пронзительная, вздымающаяся, опадающая, заполняющая все… и через нее пробилось одно слово… город…

Гейтс отчетливо его услышал. Сомнений не было.

– Это сдвиг «Медуза»… вы слышите?

Помехи рассеялись, и раздался голос, жуткий и бесконечно далекий:

– …за горой Лонгхерст… выше, чем считалось… теодолит… высота 35 000 футов… город на высоте… разбитый и разбросанный, невероятно старый… – Голос стих, Гейтс снова попытался поймать передачу, поймал… жуткий голос доносился словно из продуваемого ветром туннеля… – Вы слышите, «Эребус»? Слышите? Корг… Мэрс… Болтон… Шепли… все мертвы. Вы слышите? Все мертвы. Что-то… там еще… боже, еще живо, живо после миллионов лет… еще живо… не приходите за нами… вы слышите? Не приходите за нами…

Гейтс плотно сжал губы, чтобы не закричать, хотя ему очень хотелось. Он читал запись этой передачи, эту первую ее часть. Она была отправлена экспедицией Уэста в 1926 году на корабль «Эребус» в проливе Мак-Мердо, когда они нашли город, который позже исследовал Пабоди.

Я только что слышал вызов по радио, переданный девяносто лет назад.

Гейтс выключил радио.

Он держал «кота» на ледовой дороге и отказывался думать о чем-либо другом. Сейчас на цифровых часах было 19:51. Время снова двинулось вперед, и скоро он окажется там, где оно повернуло вспять. Это внушало Гейтсу надежду. Он пробивался сквозь кричащую снежную мембрану, и вот уже местность начала возвышаться. Он видел это на альтиметре в кабине. Возвышалась неуклонно. Он знал почему. Могло быть только одно объяснение: «кот» поднимается на сдвиг «Медуза». В 20:23 Гейтс вернулся в лагерь, который недавно покинул.

Бежать было некуда.

Старцы не хотели, чтобы он спасся. Они создали какую-то временну́ю петлю, какую-то ночную землю иных измерений. Вот что с ним случилось. Ему не позволили вернуться на станцию «Харьков». Гейтс выбрался из кабины и встал на гусеницу.

Осветил фонариком «кота».

На корпусе виднелись длинные царапины от щупальцев этого монстра, и в зубчатой передаче гусениц застряли остатки твари, которую он переехал. Замерзшая выпуклая тварь, разорванная пополам, плоть усеяна ртами-присосками. Размером с собаку.

Больше не в силах поражаться, Гейтс подключил «кота» к генератору и пошел в «гипертат» ждать своей участи.