…была часть этой древней земли… которой все избегали… на которой поселилось неопределенное и безымянное зло.

Говард Лавкрафт

1

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

Восточная Антарктида Разгар зимы

Антарктика – замерзшее кладбище, полное высоких застывших монолитов и покосившихся надгробий из древних камней. Могильник бессолнечных пустошей, пронизывающего холода, снежных равнин и зубчатых гор. Страшные бури высасывают тепло из человека и загоняют его в глубокие подземные могилы, засыпая следы приносимыми воющим ветром ледяными кристаллами, белыми и тонкими, как пепел крематория. Как снег и обволакивающая зимняя тьма, ветры здесь – постоянное явление. Ночь за ночью они кричат и воют голосами потерянных душ. Это предсмертный хрип всех тех, кто был погребен в могилах из прозрачного голубого льда и превращен в ухмыляющиеся скульптуры ледяных ангелов.

Антарктика мертва – и мертва уже миллионы лет.

Как говорят некоторые, это пустошь, где Бог похоронил существ, на которых не желал больше смотреть. Кошмары и мерзости плоти и духа. И если это правда, те, что погребены под вечной мерзлотой, закованные тьмой и морозом, никогда не должны были быть выкопаны…

2

На полюсе ничто не остается закопанным вечно. Ледники постоянно движутся, размалывая и разрывая древние скальные породы далеко внизу, а то, что они не выкапывают, рано или поздно обнажают ветры, как голые кости в пустыне. Так что если Антарктика и кладбище, то оно всегда находится в процессе воскрешения, выявляя страшные фрагменты прошлого, которые больше не может удерживать в своем чреве.

Так Хейсу казалось в мрачные дни на станции «Харьков», когда начинал проявляться поэтический склад его ума. Он знал, что это правда, просто старался не думать об этом все время.

– Я вижу их, – сказал Линд, прижимая лицо к замерзшему окну дома Тарга, места, где персонал станции ел, спал и жил. – Это Гейтс, ага, в своем «снежном коте». Должно быть, везет мумии с высоких хребтов.

Хейс поставил чашку с кофе, почесал бороду и подошел к окну. Он увидел зиму во льду… полосы снега, летящие, извивающиеся и поглощающие. Увидел буровую вышку с оттяжками, которые не давали ей упасть от ветра, метеорологический купол, электростанцию, с полдюжины других металлических коробок в оранжевых полосах, очерченных электрическим светом и покрытых белыми саванами снега.

Станция «Харьков» располагалась на окраине Восточной Антарктиды, на Полярном плато в тени хребта Доминион на высоте примерно 9200 футов над уровнем моря; когда-то это была советская станция на континенте. Пустынное безбожное место, отрезанное от мира с марта по октябрь, когда наконец возвращалась весна. На протяжении долгой темной зимы здесь оставалась только небольшая группа контрактников и ученых, остальные уезжали, пока еще летали самолеты и зима не впивалась зубами в эту древнюю землю.

Могильник.

Вот что это такое.

Ветер воет, сооружения трясутся, и вечная ночь прогрызает дыру в вашей душе и пронизывает оцепеневший разум, как октябрьский сквозняк в заброшенном доме. Вы знаете, что солнце не взойдет и не разорвет это чрево тьмы еще три месяца. Три долгих мучительных месяца, которые будут терзать нутро и разум, заморозят что-то внутри, что не оттает до весны, когда вы снова увидите цивилизацию. А до тех пор вы ждете и слушаете, никогда не зная, чего ждете и к чему прислушиваетесь.

«Поистине кладбище», – подумал Хейс.

На несколько кратких мгновений вернулась видимость, и он смог разглядеть в темноте подпрыгивающие огни «снежного кота». Гейтс, точно. Гейтс и его груз, из-за которого вся станция была на взводе. Три дня назад из полевого лагеря на сдвиге «Медуза» он сообщил по радио, что́ нашел и вырубил изо льда.

И теперь все были вне себя от волнения и ждали его возвращения, словно он Иисус или Санта Клаус.

Это очень заразительно.

Хейс несколько дней видел выражение возбуждения и восторга на этих обычно суровых и скучающих лицах. Теперь это были лица детей на пороге какого-то большого открытия… полные удивления, благоговения и под всем этим – еще чего-то, очень похожего на суеверный ужас. Потому что в этом жутком месте нужно было немногое, чтобы разыгралось воображение, особенно когда Гейтс сообщил, что везет мумии из дочеловеческой цивилизации.

Сама эта мысль ошеломляла.

– Он ведет «кота» к Шестому, – сказал Линд, сжимая кулаки; что-то в его горле поднималось и опускалось. – Блин, Хейс, благодаря этому мы все попадем в учебники истории. Я говорил с Катченом, и он сказал, что, когда весной отсюда вытащат наши задницы, мы все станем знаменитыми. Прославимся, потому что открыли эти мумии. Он сказал, что это открытие поставит весь мир на колени.

Хейс прямо-таки представлял себе, как Катчен говорит нечто подобное. Казалось, Катчену доставляют удовольствие только сарказм и подшучивание над низшими умами.

– Катчен полон дерьма, – сказал Хейс.

– Я думал, вы друзья.

– Мы друзья. Поэтому я и знаю, что он полон дерьма. Ты провел здесь столько же времени, сколько и я, наверняка тоже учуял.

– Конечно, но он прав: мы прославимся.

– Линд, послушай себя. Прославится Гейтс. Он нашел все это там. Ну, может, еще пара его помощников, например Холм и Брайер… но ты? Я? Дьявольщина, мы всего лишь контрактники, вспомогательный персонал.

Линд только покачал головой.

– Нет, то, что они нашли там… мы часть этого.

– Господи, Линд, ты сантехник. Когда каналы «Дискавери» и «Нэйшнл Джеографик» начнут снимать свои документальные передачи и фильмы, они не захотят знать, как отважно ты разгребал дерьмо на станции или прогревал двести футов труб. Они будут говорить с учеными, с техниками, даже с этим ЛаХьюном из национального санитарного фонда. Они скажут, что ты должен стараться, чтобы вода по-прежнему текла, а я – провести двадцать дополнительных линий для их оборудования.

Конечно, Линд ничего этого не слышал.

Он был слишком возбужден и едва сдерживался. Он был похож на маленького ребенка, ждущего начала праздника, напряженного и дрожащего, с трудом удерживающегося от того, чтобы не запрыгать от радости. Хейс вынужден был признать, что смотрелось это очень забавно. Линд едва дотягивал до пяти футов пяти дюймов[5], круглый, как медицинский мяч, с плохими зубами и косматой бородой. Смотреть, как он прыгает, словно ждет, когда откроется кондитерский магазин, – да этому цены нет!

Если бы мумии Гейтса были женщинами, им пришлось бы в присутствии Линда держать ноги сжатыми, настолько он был возбужден и увлечен. Конечно, судя по тому, что сказал Гейтс по радио, мумии – не женщины и не мужчины. Ему вообще было очень трудно решить, животные они или растения.

Линд сказал:

– Они разгружают сани. Должно быть, заносят мумии в дом. – Он покачал головой. – А я-то думал, что эта зима пройдет впустую. Какой возраст у этих мумий, он сказал?

– Он предположил, что от двухсот до трехсот миллионов лет. Когда Землей правили динозавры. А то и больше.

Линд прищелкнул языком.

– Ну и ну. Я не знал, что тогда были мумии.

Хейс только посмотрел на него и теперь уже сам покачал головой. Хорошо, что Линд только сантехник: судя по всему, для научных обсуждений он не годился. Он прекрасно разбирался в трубах и вентиляции, но остальное? Забудьте.

На глазах у Хейса Линд начал надевать свой КЧХП – костюм для чрезвычайно холодной погоды: овчинная куртка и термальные брюки, парка, сапоги и шерстяные варежки.

– Идешь?

Хейс отрицательно помотал головой. Он уже видел, как люди выходили из домов; некоторые на ходу натягивали КЧХП, хотя ветер свистел и температура дошла до минус пятидесяти[6].

– Подожду, пока разойдутся поклонники, – сказал он Линду.

Но Линд уже выходил. Ворвалось морозное дыхание Антарктики, но обогреватели разогнали холод.

Хейс сел. Он пил кофе, курил сигарету и раскладывал пасьянс на своем ноутбуке. Да, проклятая зима будет долгой. Снаружи ветер усилился, показывая зубы…

3

Строение № 6 представляло собой, по сути, укрепленное убежище «джеймсуэй» в духе квонсет[7]. Использовалось преимущественно как склад летом. Зимой там был глубокий мороз. К тому времени, как Хейс добрался туда на следующий день, были установлены два обогревателя и в помещении было тепло, очень тепло. Снаружи ветер осыпал стены снегом, мелким, как песок; внутри воздух был спертый, затхлый; образцы, привезенные Гейтсом, начали оттаивать, и появился неприятный едкий запах. В саркофаге из древнего голубого льда было что-то зловещее.

Если бы не Линд, который все это время продолжал говорить, мужчин наверняка охватил бы мандраж.

«Его нельзя не любить, – подумал Хейс. – Он просто нечто, хорош до последней капли».

Хейс стоял с ним и еще двумя контрактниками, которые знали об эволюционной биологии примерно столько же, сколько о менструальных спазмах. Линд говорил, а Гейтс, Брайер и Холм делали записи и фотографии, проводили измерения и соскребали кусочки льда с одной из мумий.

– Да, вот этот – уродливый ублюдок, профессор, – говорил Линд, заслоняя им свет, и они раз за разом вежливо просили его отойти. – Черт побери, вы только посмотрите на эту тварь, да от нее бросает в холодный пот. У меня же теперь до весны будут кошмары. Знаете, чем дольше я на них смотрю, тем больше думаю, что это животные без хребта, ну, непозвоночные, как морская звезда или медуза. Что-то в этом роде.

– Ты хотел сказать «беспозвоночные», – поправил его палеоклиматолог Брайер.

– А я что сказал?

Брайер усмехнулся, остальные тоже.

– Ничего себе находка, да? – сказал Линд Гейтсу.

Тот взглянул на него поверх очков, из его губ торчал карандаш.

– Да, точно. Находка века, Линд. То, что мы видим здесь, – нечто совершенно новое для науки. Я думаю, это не животное и не растение, а что-то вроде химеры.

– Да, так я и думал, – сказал Линд. – Ребята, это сделает нас знаменитыми.

Хейс негромко рассмеялся.

– Конечно, Линд. Я уже вижу твой портрет на обложке «Ньюсуик» или «Сайентифик Американ». И портрет доктора Гейтса тоже, но маленький, где-нибудь в углу.

Послышалось несколько смешков.

Линд нахмурился.

– Не надо корчить из себя умника, Хейс. Господи Иисусе.

Но Хейс считал, что надо. Эти парни пытаются понять, что перед ними, а Линд ездит вокруг на одноколесном велосипеде, дудит в красный рожок и показывает им резинового цыпленка.

Так что да, он должен был умничать.

Так же, как Линд должен был говорить – даже о том, о чем ничего не знал. Так они делали месяц за месяцем во время долгой, темной, мрачной зимы. Но здесь, в помещении, где лежала размораживающаяся мумия, как чудище из шоу уродов… Может, они делали это, потому что должны были делать что-то. Должны были что-то говорить. Производить хоть какой-нибудь шум, лишь бы заглушить мерзкий звук, с которым растапливалось тело, капающее и стекающее, как кровь из разрезанного горла. Хейс не мог этого выдержать; у него было ощущение, что скальп вот-вот сползет с черепа.

Ветер затряс хижину, и этого оказалось достаточно для двух других зрителей: Рутковского и Сент-Ауэрса. Они пошли к выходу так, словно что-то кусало их за задницу. И может, так оно и было.

– У меня такое чувство, что нашим друзьям не нравится то, что мы нашли, – сказал Холм, проводя рукой по редеющим волосам. – Думаю, у них от этого мурашки.

Гейтс рассмеялся.

– А тебя тревожит наш питомец, Хейс?

– Черт, нет, он мне нравится, – ответил Хейс. – Как раз в моем вкусе.

Все засмеялись. Но долго это не продолжалось. Как смех в морге, хорошее настроение здесь было неуместно. Особенно сейчас, учитывая, что здесь нашло приют.

Хейс не завидовал Гейтсу и его людям.

Конечно, они ученые. Гейтс – палеобиолог, а Холм – геолог, но сама мысль о прикосновении к этому чудищу во льду… заставляла снова и снова что-то переворачиваться в животе. Хейс отчаянно старался понять, что именно чувствует, но это было выше его сил. Он мог сказать только, что эти твари заставляют его внутренности сворачиваться, как грязный ковер, делают все внутри одновременно горячим и холодным. Чем бы ни были эти мумии, на каком-то глубинном уровне они вызывали сильнейшее отвращение, и Хейс ничего не мог с этим поделать.

Эта штука мертва.

Так сказал Гейтс, но, когда взглянешь на нее, начинаешь сомневаться. Голубой лед стал совсем прозрачным, и казалось, что смотришь сквозь толстое стекло. Увиденное искажалось, но далеко не так, как хотелось бы Хейсу.

Мумия была большая. Не менее семи футов от одного конца до другого, в форме большого мясистого бочонка с заостренными концами, с высокими вертикальными хребтами, проходящими вдоль всего тела. Кожа была маслянистая, цвета серого орудийного металла, как у акулы, со множеством мелких трещин и шрамов. Посредине – два придатка, отходящих, как древесные ветви, потом разветвляющихся, как тонкие заостренные щупальца. В нижней части торса – пять мускулистых щупальцев, каждое не меньше четырех футов в длину. Они удивительно напоминали хоботы слона, но были не сморщенные, а гладкие, твердые и сильные. Заканчивались они плоскими треугольными лопатками, которые в другом мире можно было бы назвать ногами.

«И каким должен быть этот мир?» – спрашивал себя Хейс.

Лед продолжал таять, вода капала, и от мумии начал исходить гнилостный рыбий запах.

– Что это там? – спросил Линд. – Это… голова?

– Да, – ответил Гейтс. – Похоже, соответствует критериям.

На верху торса этой твари была дряблая грубая шея, напоминающая смятый шарф или крайнюю плоть. А выше – нечто похожее на большую пятиконечную морскую звезду грязно-желтого цвета. Радиальные отростки звезды были похожи на заостренные обвисшие трубки, и в конце каждой из них виднелся выпуклый красный глаз.

Гейтс оттянул гибкое, как из резины, веко и открыл глаз. Хейс знал, что тварь мертва, но почувствовал, что она словно смотрит на него.

Казалось, тварь замерзла очень быстро, как мамонт в Сибири, о котором ему доводилось читать. Она будто удивилась, была захвачена врасплох. По крайней мере, так Хейс думал, но чем больше таял лед, чем больше лилась вода, чем больше обнажались голова и эти проницательные красные глаза, тем более разъяренной и высокомерной выглядела тварь. И взгляд ее был совсем не дружеским.

«С такой хреновиной не захочешь встретиться и в хороший день, – подумал он, – и уж тем более когда она в таком злобном настроении».

Глядя на эту тварь, Хейс просто не мог представить себе, как она ходила. Она была какая-то жалкая, выродившаяся, созданная для того, чтобы ползать, а не ходить вертикально, как человек. Но судя по тому, что Гейтс рассказал Брайеру, тварь и стояла, и ходила.

Гейтс отвел радиальные отростки, на которых крепились глаза, и теперь проверял какие-то переплетающиеся пластины под ними. Он щипцами развел их, и они открылись, как лепестки цветка, обнажив ряды острых зубов.

– Срань господня, – сказал Хейс. – Рот? На макушке?

– Похоже на то.

– Странно.

Брайер улыбнулся.

– Очень подходящее слово. Все в этом существе словно предназначено для того, чтобы перевернуть наши представления о биологии.

– Бьюсь об заклад, это какое-то крыло, – сказал Холм, показывая на сеть дугообразных трубок на левом боку твари, сложенных, как восточный веер. Даже когда они были сложены, виднелась тонкая паутина между ними. – И второе вон там. Точно.

– Хочешь сказать, оно могло летать? – спросил Линд.

Гейтс что-то записал в блокноте.

– В данный момент мы склоняемся скорее к приспособленности к обитанию в море; возможно, это не крылья, а плавники, хотя, пока не осмотрим внимательно, это лишь догадка.

Крылья, отходящие от позвоночника, несомненно, походили на трубки; Хейс видел, как Гейтс соскребает с них лед. Как полые кости… или соломинки… они были открыты с обоих концов.

В воображении Хейса рисовалось, как эта тварь, похожая на цилиндрическую горгулью, летает, пикируя на остроконечные крыши. Именно такой образ возник у него в голове, причем очень четкий, как будто Хейс наблюдал его однажды в реальности или, может быть, во сне.

– ЛаХьюн уже видел это?

Гейтс сказал, что еще не видел, но очень возбужден перспективами этого открытия. И Хейс словно слышал, как ЛаХьюн говорит: «Господа, я очень возбужден перспективами этого монументального открытия». Он покачал головой. Деннис ЛаХьюн был менеджером, который управлял станцией «Харьков» летом и зимой. Его работа – следить, чтобы все шло гладко, чтобы ресурсы не тратились зря, чтобы не было споров.

«Да, – подумал Хейс, – местный тиран, крохобор и елейный лицемер НФС».

Таков был ЛаХьюн. Директор школы, властвующий над кучкой непокорных, свободомыслящих учеников. В ЛаХьюне было больше индивидуальности, чем в обычном манекене, но совсем ненамного.

Он был человеком компании. На все сто.

ЮСАП, Антарктическая программа Соединенных Штатов, входила в состав ОПП, Офис Полярных программ. ОПП, в свою очередь, являлся филиалом ННФ, Национального научного фонда, управляющего лагерями не только в Антарктике, но и на Северном полюсе и в Гренландии. И ЛаХьюн принадлежал им. Им принадлежал каждый его проклятый дюйм, и все это знали. Ученые и техники не обращали внимания на этот факт. В большинстве они сами были выходцами из жестокого мира студенческой политики, в котором люди вроде ЛаХьюна – заурядное явление. Но контрактники, работники, благодаря которым станция «Харьков» была способна существовать, открыто презирали его. Во всяком случае, ветераны полярных станций. Новички, эти проклятые лицемеры, вначале носились с ним. Но недолго. Говорят, уважение нужно заслужить, а ЛаХьюн ничего заслужить не мог. Своему положению он был обязан политическим махинациям и умению лизать зад.

Или, как выразился Хейс, «дерьмо всегда всплывает».

Линд сказал:

– Не могу поверить, что он не пришел посмотреть, что здесь происходит. Ведь это его работа.

Хейс рассмеялся.

– Появится, не волнуйся. Появится и присвоит себе всю славу этого открытия. Помяни мое слово.

– Он сейчас должен быть здесь, – настаивал Линд.

– Да ладно тебе, Линд, – сказал Хейс. – У него есть дела поважнее. Например, пересчитывать карандаши и следить, чтобы мы не использовали слишком много скрепок.

Гейтс усмехнулся.

Вода, стекавшая с неровной ледяной глыбы, собиралась в ведра, которые уносили для дальнейшего изучения. Кап, кап, кап.

– Задевает за живое, не правда ли? – сказал Линд. – Как в кино. Видел это кино, Хейс? На Северном полюсе – а может, это был Южный – нашли пришельца в глыбе льда, и какой-то придурок накрыл его электрическим одеялом, и тот оттаял, стал бегать по лагерю и сосать у всех кровь. Вроде там еще снимался актер из «Дымка из ствола»[8].

Хейс сказал:

– Да, я его видел. И пытался о нем не думать.

Гейтс улыбнулся и отложил свой цифровой фотоаппарат. С длинной косматой бородой он скорее походил на маунтинмена[9], чем на палеонтолога.

– О, мы разморозим нашего друга, ребята, но это не будет случайностью. И не волнуйтесь, это создание уже очень давно мертво.

– Знаменитые последние слова, – сказал Хейс, и все рассмеялись.

Кроме Линда.

О нем забыли.

Он стоял, глядя на тварь во льду, слушал, как капает вода, и это действовало на него как зов сирены: глаза были широко раскрыты и неподвижны, губы шевелились, но не произносили ни слова. Линд простоял так минут пять, прежде чем кто-то заметил, что он словно в трансе.

Хейс сказал:

– Линд… Эй, Линд… ты в порядке?

Тот лишь покачал головой, его верхняя губа приподнялась в оскале.

– Этот проклятый ЛаХьюн… думает, что он здесь главный, но ему не хватает смелости, чтобы прийти и посмотреть на это… на это чудовище. Ублюдок, наверное, на связи с «Мак-Опс», хвастает, рассказывает об этом. Но что он об этом знает? Если не стоишь здесь и не чувствуешь, будто оно на тебя смотрит, что ты можешь знать?

Хейс положил руку ему на плечо.

– Эй, Линд, остынь! Это всего лишь окаменелость!

Линд сбросил его руку.

– И это все? Вы не чувствуете, как оно смотрит на вас? Боже, эти глаза… эти ужасные красные глаза! Они проникают в вас, заставляют чувствовать, заставляют действовать. Хотите сказать, что не ощущаете этого вот здесь? – Он потер виски, разминая их, как тесто. – Разве вы не чувствуете, о чем оно думает? Не чувствуете, как оно забирается вам в голову, хочет украсть ваш мозг… хочет сделать вас другим, не тем, кто вы есть? Боже, Хейс, это… эти глаза… эти проклятые глаза… они раскрывают что-то в голове, они…

Он замолчал, тяжело дыша, как задыхающаяся рыба. Все его лицо было покрыто потом, глаза выпячены, жилы на шее напряглись. Линд, казалось, был на грани истерики или старого доброго инсульта.

– Его лучше отвести в жилое помещение, – сказал Гейтс.

Все смотрели на Линда, думая о его словах, но ничего не говоря. Кусок льда упал с мумии, и Хейс напрягся, услышав этот звук. Ей-богу, на сегодня с него достаточно!

Он помог Линду надеть парку и провел его к выходу. Когда он собрался открыть дверь, Линд повернулся и посмотрел на ученых.

– Я не спятил, и мне все равно, что вы думаете. Но лучше прислушайтесь ко мне, и прислушайтесь внимательно. – Он дрожащим пальцем указал на мумию. – Что бы вы ни делали, что бы каждый из вас ни делал… не оставайтесь с этой тварью наедине. Если не хотите неприятностей, не оставайтесь с ней наедине…

И они вышли.

– Ну и ну, – сказал Брайер. – Ну и ну…

Ветер бил по хижине, как кулаком, тряс ее, заставлял свет мигать; на секунду мужчины оказались с тварью в темноте.

И судя по выражению лиц, им это не слишком понравилось.

4

На полюсе много лагерей. Группы хижин разбросаны по замерзшим склонам и низинам, как язвы и ушибы на древней шкуре зверя. Лишь немногие из них населены, когда зима показывает свои холодные белые зубы.

«Харьков» – одно из таких мест.

Очередная захудалая исследовательская станция, чьи многочисленные строения, как кости без плоти, возвышаются над черным льдом, дрожа под белоснежным саваном. Безлюдное унылое место, где никогда не светит солнце и никогда не перестает кричать ветер. Одно из тех мест, которые заставляют вас сжаться, свернуться, как мокрица, и ждать конца ночи или прихода весны. А до тех пор остается только ждать, коротая дни, которые на самом деле ночи, и чем-нибудь занимая свои мысли.

Но кое о чем точно не стоит думать – об этих древних созданиях, выкопанных из полярных могил. О существах, которые появились раньше человечества на бог знает сколько миллионов лет и которые способны свести вас с ума одним своим видом. О существах с горящими красными глазами, которые словно забираются в вас и шепчут злобными голосами, заполняя ваш разум чуждыми тенями…

5

Хотя он выпил пинту «Джим Бим Рай»[10] перед тем, как погасить свет, Хейс очень плохо спал ночью. С того момента, как он закрыл глаза, и до того, как открыл их в четыре часа утра, его преследовали кошмары. Мужчина лежал в темноте, пот заливал его лицо.

В спальне царил мрак, циферблат цифровых часов на стене отбрасывал зеленоватый отсвет. Слышны были только ветер снаружи и гудение увлажнителя в углу. Прибор работал круглосуточно, пытаясь увлажнить воздух самого сухого, холодного и ветреного континента.

В комнате стояло две кровати. Если упадешь со своей кровати, очень велика вероятность свалиться на кровать товарища. В спальнях было тесновато, но на станции места всегда мало. Сегодня вторая кровать пустовала. Линд спал в биомеде, доктор Шарки накачала его «Секоналом».

Хейс был один.

Может, из-за того, что случилось с Линдом, а может, по другой причине, но сны у него были дурные. Очень дурные. Даже сейчас у Хейса в голове все путалось, и он не был уверен, сны это или нет. Он не мог вспомнить их полностью, только спутанные кошмарные сцены, где он спасался от преследования, прятался от страшных существ с горящими глазами.

Он отчетливо помнил последнюю сцену.

Именно она вырвала его из сна, заставила сесть в кровати, стуча зубами. Во сне над Хейсом нависла гротескная мерзлая черная тень, обдавая его холодом могил и склепов. Тень стояла у изножья кровати, глядя на него… и все. Он проснулся, сдерживая крик.

Нервы.

В этом все дело. Слишком много жути произошло в последнее время, его воображение не выдержало. А когда в долгую антарктическую зиму теряешь контроль над своим воображением, жди беды.

Хейс встал, дрожа, несмотря на термобелье и шерстяную одежду, и помочился. Затем снова нырнул под одеяло, как ребенок, который боится быть схваченным чем-то под кроватью. Хейсу потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться и отключить мысли. Он решил отказаться от разогретой в микроволновой печи лазаньи перед сном. Должно быть, она всему виной.

Иной причины быть не может.

6

На следующий день все в лагере уже знали об инциденте с Линдом.

На такой исследовательской станции, как «Харьков», не могло быть тайн. Рассказы, реальные, вымышленные или сильно преувеличенные, ходили по кругу и распространялись, как триппер. Все пересказывалось и переиначивалось, искажаясь настолько, что переставало походить на изначальную историю.

В камбузе, пока Хейс пытался спокойно съесть сэндвич с сыром и томатный суп, все набросились на него, как птицы на попавшее под колеса животное, проверяющие, не осталось ли на туше красного мяса.

– Я слышал, Линд пытался перерезать вены, – сказал Мейнер, оператор тяжелого оборудования; от него пахло дизельным топливом и смазкой, и это не очень-то улучшало аппетит Хейса. – Сукин сын просто спятил, говорят, стал безумнее навозного жука. Потому что смотрел на мумию во льду.

Хейс вздохнул и отложил свой сэндвич.

– Он…

– Это правда, – сказал Сент-Ауэрс. – Я немного побыл с ним. У него все время странное выражение глаз. Это чудище оттаивает, становится видно его лицо… не хотел бы я снова увидеть это лицо.

Вмешался Рутковский, заявив, что в глазах Линда появился дикий блеск, как у человека, готового спрыгнуть с моста. Но его это не удивило, потому что в Линде всегда было что-то странное. И нечто еще более странное – в этих мертвых тварях, которых Гейтс притащил из лагеря в горах.

Они все говорили и говорили, не давая Хейсу возможности вставить слово. Не считая Гейтса, Холма и Брайера, он был единственным, кто видел нервный срыв Линда, если это, конечно, был срыв. Рутковский и Сент-Ауэрс вышли минут за пятнадцать до этого. Однако отсутствие личного опыта их ничуть не останавливало.

Мейнер рассказал, что как-то в трудную зиму на станции «Палмер» на острове Анверс три человека за неделю совершили самоубийство, один за другим перерезав запястья. Жуткая хрень была, сказал он. Люди на станции «Палмер» решили, что это какая-то инфекция, вызывающая безумие. Но так иногда случалось, некоторые просто не выдерживали изоляции и одиночества, и это состояние проникало к ним под кожу, как чесотка.

– Когда такое происходит, – сказал Мейнер, – когда у человека срывает башню… он становится открыт… к влиянию.

– Это меня не удивляет, – признался Сент-Ауэрс. – У нас на «Мак-Мердо» однажды летом была команда из мужа и жены, забавные ребята, геологи, изучали скалы и керны, всегда что-то искали, но, когда их спрашивали, что они ищут, отвечали неопределенно. Так вот, они неделю провели на горе Эребус, что-то там копали. Спустились, и у них было странное выражение в глазах… как у психов.

Рутковский кивнул.

– Я много видел таких контуженых.

– Точно, – сказал Сент-Ауэрс. – Точно. Только на этот раз было хуже, смекаете? Они нашли плоские камни с резьбой на них, как иероглифы или какая-то египетская чушь. И вели себя очень странно, охраняли эти камни и как будто боялись их. Я однажды зашел к ним и спросил, что это за камни. И ребята сказали, что это артефакты какой-то древней цивилизации, и не позволяли мне притронуться к ним. Сказали, что, когда касаешься их, твой разум уходит и голову заполняет что-то другое. «Что?» – спросил я. Но они не ответили, только ухмылялись и пялились на меня, как куклы с карнавала. Два дня спустя, да-да, два дня спустя, взявшись за руки, они ушли в бурю, оставив записку, в которой говорилось, что они «идут на голоса, которые зовут их из-под гор». Боже милосердный. Это лишь подтверждает, какое дерьмо здесь может случиться.

– Я в это верю, – сказал Мейнер.

Хейс отодвинул свою тарелку, гадая, почему товарищи выбрали его в качестве тотемного столба, вокруг которого танцуют.

– Слушайте, ребята. Я был там, когда Линд слетел с катушек. Вас там не было, а я был. Он не пытался вскрыть вены или еще что-то, у него просто было плохое настроение.

Мужчины внимательно слушали, кивали, потом Рутковский с видом заговорщика сказал:

– Перерезал оба запястья, так говорят. Может, разрезал бы горло, будь у него время.

– Мне это не нравится, – сказал Сент-Ауэрс.

– Слушайте… – начал было Хейс, но его заткнули, как протекающий кран.

– Меня не радует перспектива еще три месяца провести с сумасшедшим, – сказал Рутковский. – Лучше запереть засранца. Больше мне добавить нечего.

Мейнер кивнул.

– Не из-за этого сумасшедшего надо беспокоиться, а из-за того, что привез Гейтс. Господи, сходите и посмотрите, что он размораживает… сразу обмочитесь. Похоже на серый огурец, из макушки которого растут желтые черви, и на конце каждого такого червя – большой красный глаз… От такой твари ничего хорошего не жди. Поверьте мне.

Постепенно дерьма становилось все больше, становилось трудней вдохнуть, так что мужчины перешли на другие темы, и о Линде все на время забыли. Говорили о мумиях и о том, что они не с этой планеты. Истории о призраках, страшные рассказы у костра, три здоровенных опытных мужика, пытающиеся перещеголять друг друга и напугать до смерти. За кофе к ним присоединились несколько парней из «Опасных отходов», и все началось заново.

Хейс, не обращая на все это внимания, ел суп и слушал, как ветер трясет дом Тарга, пытаясь оторвать его от промерзшей земли, как делал это день за днем, царапаясь и ревя, будто дикий зверь, пришедший с гор на западе.

– Позволите присоединиться к вам? – послышался голос.

Хейс поднял голову и увидел доктора Шарки, врача станции, невысокую, симпатичную, рыжеволосую, с ярко-голубыми глазами. Она была единственной женщиной в лагере, и все мужчины говорили, что на их вкус она слишком дерзкая, но к весне все будут стараться залезть к ней в трусы.

Мужчины держались от Шарки на расстоянии (по крайней мере, сейчас), потому что она их пугала. Дело было не в том, что она делала или говорила, скорее – в ее лице. Нордические глаза придавали ей холодный, отчужденный вид, и это впечатление усиливал рот со своего рода жестоким разрезом.

Хейсу она понравилась сразу же, при первой встрече, причем по совершенно глупой причине. Он даже себе не признавался, но она напоминала ему Карлу Джин Распер из третьего класса, его первое серьезное увлечение. Увидев доктора Шарки, Хейс сразу перенесся в школьные годы, потерял дар речи и будто отупел, прямо как тогда, рядом с Карлой Джин. Доброе утро, маленькая школьница…

– Джимми Хейс, прием.

– А? О, да. Присаживайся, док. Пожалуйста, – сказал Хейс.

– Не рановато ли ты принял на грудь?

Он улыбнулся. Она имела в виду унылое, отстраненное состояние, в каком оказываются люди, слишком много времени проведшие на льду.

Шарки села, и Хейс обнаружил, что слишком долго смотрит ей в глаза. Он не женат, но она замужем. Ее муж антрополог, работает по гранту где-то на Борнео, изучает обычаи обезьян или что-то в этом роде.

– Как тут дела? – спросила Шарки, поливая салат заправкой.

Хейс рассмеялся, сам того не желая.

– Я начинаю думать, что лучше прислать сюда самолет, пока все окончательно не свихнулись.

Она улыбнулась.

– Самолет мы увидим не раньше сентября, а то и в середине октября – не удивлюсь. Прости, Джимми, но мы имеем что имеем, и придется с этим смириться.

– Они тут говорят совершенно безумные вещи, док, – сказал Хейс. – И не только контрактники, если я верно понял.

Здание задрожало, и свет на мгновение погас.

Шарки вздохнула.

– Да, не только контрактники, но и ученые. Думаю, зима будет долгой. К весне должен получиться интересный психологический портрет.

– Конечно, ни капли в этом не сомневаюсь. Может, Гейтсу стоит вернуть мумии в пещеры.

– Этому не бывать, – рассмеялась она.

– Я серьезно, док. Эта чертова штука – как катализатор. Люди уже ведут себя как чокнутые. И мне страшно подумать, что может произойти еще через месяц.

– Я провела три зимы на льду, Джимми, и в основном здесь одиноко, спокойно и скучно. Но не думаю, что в этом году будет так. Находка Гейтса всех взвинтила. Надеюсь, за неделю все стихнет, но не уверена.

– Почему?

Шарки взглянула на него, ее глаза блестели.

– Ты видел эти мумии, Джимми, и не можешь отрицать, что в них есть что-то… странное. Не смотри на меня так, ты чувствуешь то же, что и я. Таких чужеродных существ я никогда не видела. Я скажу только – с безопасной, скажем так, медицинской позиции, – что эти… останки оказывают очень необычное психологическое воздействие на тех, кто на них смотрит.

Хейс в этом нисколько не сомневался. Он сразу почувствовал это, когда оказался в строении № 6 с Линдом и остальными. Он не мог понять ни тогда, ни сейчас, что именно в этих существах его беспокоит, но точно знал, что в них есть что-то чрезвычайно тревожное. Что-то такое, что проникает внутрь человека, забирается глубоко, как роющий землю червь, в поисках теплого, влажного места, чтобы отложить яйца.

А что сказал Линд?

«Разве вы не чувствуете, как оно забирается вам в голову, хочет украсть ваш мозг?»

Хейс попытался сглотнуть ком в горле.

– Что-то… плохое в этих штуках, док. но забирается в голову, раскрывает… Хочешь попробовать разобраться в этом?

Она покачала головой.

– Я не психотерапевт, Джимми. Я поделилась с тобой догадками как врач общей практики, но это все, что я могу.

– А если не для протокола?

Шарки отложила вилку.

– Не для протокола? Я и за миллион долларов не соглашусь провести ночь наедине с этим ужасом.

7

– Я установил для вас канал, – сказал связист Содермарк. – Сегодня много помех. Не знаю, пробьетесь ли вы. В этих широтах из-за магнитных полей все наперекосяк.

Доктор Гейтс снял с головы наушники и сел возле передатчика. Содермарк сказал, что выйдет покурить, но вернется через десять минут. Гейтс решил, что это достаточно долго. Десять минут в одиночестве в радиорубке. Если он сумеет связаться с полевым лагерем, то успеет понять, что там происходит. У него было дурное предчувствие.

– «Медуза Один», «Медуза Один», говорит «Харьков». Вы меня слышите? – произнес он в микрофон. – «Медуза Один», говорит станция «Харьков». Отвечайте.

В ответ – только статический шум, то громче, то тише, переходящий в постоянное гудение. Время от времени доносилось искаженное эхо от другой базы, несколько металлических звуков. Это было похоже на белый шум глубокого космоса. Доплеровские сдвиги, обратное рассеяние, атмосферные помехи, близость геомагнитного полюса… все это мешало связи в Антарктике.

Гейтс облизал сухие губы. Не нужно впадать в панику. Пока еще рано.

– «Медуза Один», «Медуза Один». Говорит станция «Харьков». Отвечайте, «Медуза».

Снова статика, потом странное эхо голосов и, наконец:

– Говорит «Медуза Один». Я вас слышу, «Харьков». Это вы, доктор Гейтс?

– Да, – ответил Гейтс, облегченно вздыхая. – Кертис?

– Да. Как вы, «Харьков»?

– Наслаждаемся современными удобствами. Как дела у вас?

Снова статика, потом вернулся голос Кертиса:

– Погода ухудшилась. Проводим время в городе. Норт копирует глифы.

– Есть проблемы?

– Повторите.

– Я сказал: есть проблемы?

– Норт ведет себя как-то странно. Он выполняет свою работу, но… немного одержим всем этим. Мне чертовски трудно заставить его остановиться. Если ему позволить, он будет работать сутками.

– Проследите, чтобы он отдыхал.

– Понял, док. Я стараюсь. Очень стараюсь. Но, знаете, мне время от времени тоже нужно немного поспать, а он только и ждет, чтобы я задремал. Любит улизнуть один.

Гейтс хорошо представлял это. Он увидел что-то в глазах Норта, когда они впервые обнаружили останки существ, и позже, когда нашли сам город. Это было не выражение удивления, смешанного со страхом, как у остальных, а почти… подтверждение. Как будто Норт знал, что они найдут, и, когда нашли, был удовлетворен. Не в первый раз Гейтс задумался, каковы истинные цели Норта. Пришел ли он сюда из-за геологии и палеонтологии, как остальные, или с самого начала ему нужно было что-то другое.

Гейтс не доверял ему.

Ему не хотелось везти образцы в «Харьков» и оставлять там Кертиса с Нортом. Но это было необходимо. Ему нужно доставить образцы в безопасное место, где будут лабораторные условия, пусть импровизированные, чтобы вскрыть один из образцов. Ему нужно каталогизировать образцы тканей и жидкостей и надежно сохранить. Иными словами, ему нужны доказательства. Гейтс не желал выглядеть дураком, как Дайер из экспедиции Пабоди, который вернулся из антарктической экспедиции 1930-х годов, утверждая, что нашел внеземную цивилизацию и жутких существ, но не предъявил никаких физических свидетельств.

Теперь у него были доказательства. Его репутации, а также репутации Брайера и Холма после того, что они сделали на станции «Харьков», ничего не грозило, и ему ничего так сильно не хотелось, как вернуться в полевой лагерь «Медуза Один». Он там нужен. Может, там еще ничего не произошло, но Гейтса не покидало нехорошее предчувствие.

– Присматривайте за Нортом, – сказал он в микрофон. – Внимательно наблюдайте за ним.

– Понял, док.

Гейтс вздохнул и снял наушники. Он подождал возвращения Содермарка. Радио нельзя оставлять без присмотра. Правило ЮСАП. Поэтому он ждал. Думал. Размышлял. Он на пороге величайшего открытия веков. Он попадет в учебники истории, о нем будут говорить все. Будут телешоу и документальные фильмы, интервью для журналов и договоры о книгах. Все это не имело для Гейтса особого значения, но могло дать ему то, что необходимо для продолжения работы, – финансирование. Частное, корпоративное, правительственное. Он получит свой счастливый билет. Вот что главное, а деньги и известность для Гейтса мало что значили. Его всегда интересовала только наука. То, что сделали он и его команда, изменит взгляд на место человечества на Земле и в самом космосе. И, если он прав, даже изменит представление о происхождении человечества.

Содермарк вернулся.

– Как связь?

– Хорошо. Небольшие помехи, но я связался.

– Новые мумии?

– Пока нет. Когда я вернусь, начнем исследовать сам город.

Гейтс был на полпути к двери, когда Содермарк сказал:

– Док… я хочу спросить. Знаете, просто должен. Эти твари… они действительно инопланетные?

Но Гейтс, выходя, только улыбнулся.

8

СДВИГ «МЕДУЗА» Хребет Диапазон Доминиона

Боже, надеюсь, он скоро вернется. Ожидание… это ужасное ожидание.

Кертис сидел в палатке, слушал вой ветра и напрягался всякий раз, как тряслись стены, сам не зная почему. Гейтс сказал, что вернется завтра, но до этого момента, казалось, оставалась непреодолимая пропасть времени, когда нечего делать, разве что думать, чем занят Норт, и ждать, вернется ли он. Его не было уже несколько часов, и Кертис не мог связаться с ним по радио. Конечно, если он снова внизу, в пещерах, то не сможет услышать, потому что сигнал не проходит через толщу скалы.

Кертис снова попробовал выйти на связь, но безрезультатно.

Это плохо.

Норт исчезал и раньше, но обычно отвечал по радио. По распоряжению ЮСАП следует брать с собой аварийное радио, когда выходишь зимой; в это время можно заблудиться в двадцати шагах от убежища.

Норта не было уже несколько часов.

Семь часов. В темноте. В этом холоде.

Если он снова внизу, зачарованный руинами, в костюме КЧХП с ним ничего не случится. Лед там держит почти постоянную температуру в тридцать два градуса по Фаренгейту[11], в отличие от сдвига «Медуза» наверху, где сейчас почти точно ниже пятидесяти градусов.

Ты можешь спуститься. Можешь сам посмотреть.

Да, Кертис понимал, что может спуститься, но он уже спускался прежде и не нашел ни единого следа Норта. Что это может означать? Он заблудился там? Кертис взял с собой радио и пытался связаться с Нортом в пещерах, в гроте, но ответа не было. У него возникло ощущение, что Норт сделал что-то очень глупое. Что он, вопреки категорическому приказу Гейтса, ушел глубже в руины города. И если он там – что ж, Кертис не собирался идти за ним. Это опасно, слишком опасно. К тому же это место пугало его. Это было ненаучное, абсолютно нерациональное чувство, но Кертис не мог от него избавиться. Одно дело – быть внизу с Гейтсом и остальными, но находиться там одному… нет, он туда не вернется.

Ни за что.

В существах, которых нашел Гейтс, было что-то дезориентирующее, да и сам город вызывал у Кертиса жуткое ощущение дежавю, которое никак не отпускало. Так что он не вернется в эту обитель мегалитического зла и доисторического гротеска. Даже здесь, наверху, в палатке, мысль о городе заполняла Кертиса гложущим сверхъестественным страхом.

Где ты, черт бы тебя побрал, Норт? Что с тобой?

Вначале Норт был в порядке. В отличие от Холма и Брайера, которые были так одержимы геологией и палеонтологией, что не могли говорить ни о чем, что не входит в поле их интересов, Норт был разговорчив. Он играл с Кертисом в карты, они болтали, говорили о спортивных автомобилях шестидесятых годов, о бейсболе и даже о «трех марионетках»[12], поклонниками которых оба были.

Но все изменилось, когда Гейтс нашел образцы в трещине. Кертис был полевым техником-палеонтологом, а это означало, что он постоянно находился рядом с Гейтсом. Он никогда не забудет выражение лица Норта, когда тот увидел первый образец. Как будто его личность оказалась стерта. Его улыбающееся любознательное лицо выглядело выцветшим, лишенным всего: эмоций, тепла, человечности.

Все это исчезло.

Он только смотрел на эту тварь, медленно качая головой из стороны в сторону. «И все это время, – сказал он, – они здесь были, ждали нас в пропасти Тартара». И позже, когда Норт впервые увидел руины в электрическом освещении, он едва не потерял сознание. Глаза его расширились и остекленели. Холму и Брайеру пришлось его поддерживать, чтобы он не упал. «Да. О да. Да, конечно», – тихо сказал он тогда, будто теперь все для него приобрело смысл. Как будто он ждал этого всю жизнь. А может, так оно и было.

После двух этих откровений Норт словно исчез. Исчезло все, каким он был раньше. Все сменилось страстным стремлением исследовать руины. Казалось, для него больше ничего не существовало. Норт больше не хотел играть в карты или болтать. Дьявольщина, да его едва можно было заставить поесть или поспать. Казалось, ему известно что-то, что не знают другие, как будто часы тикают и время поджимает. Областью Норта была палеоихнология – изучение поведения доисторических организмов, основанное на их окаменевших следах, тропах, норах, на результатах бурения и так далее. Но он потерял интерес и к этому. Он хотел только расшифровывать глифы, барельефы и очевидные математические формулы в руинах. Ничто иное для него не существовало.

Сейчас он там. Ты знаешь, что он там.

Но где? Город бесконечен, его пещеры – лабиринт. Откуда начинать поиски?

Боже, Кертис хотел, чтобы Гейтс был здесь. Он бы знал, что делать, он всегда это знает. Он всем руководит, и сомнений в этом никогда не было.

Он понравился Кертису с первой же встречи. Гейтс был открытым, честным, добрым, обладал прекрасной интуицией. И еще он был «белой вороной». Косматые волосы до плеч, густая борода в сочетании с крупной коренастой фигурой – все это придавало Гейтсу вид байкера, любителя нарушать законы. Он обладал магнетизмом. Как только этот человек входил в комнату, все взгляды устремлялись на него. Гейтс был знаменитостью в области палеонтологии. Он обнаружил в Нью-Мексико две разновидности титонских аллозавров и, возможно, останки еще трех карнозавров-тероподов. Оба аллозавра сохранились почти полностью. Для всех такая находка – невероятная редкость, но только не для Гейтса. Он такое проделывал снова и снова. Еще аспирантом он нашел в сухом русле в Канзасе череп тилозавра возрастом в семьдесят миллионов лет. А позже, в своей предыдущей антарктической экспедиции, Гейтс возглавлял группу, которая обнаружила окаменевший лес пермского периода вблизи ледника Бирдмора. Он являлся «палочкой-выручалочкой» для коллег и притягивал финансирование как магнит.

Когда участвовал Гейтс, возможно было все.

Поэтому позвони ему в «Харьков». Он главный. Его нужно известить.

Так думал Кертис. Действительно, Гейтс – глава экспедиции, и его нужно извещать, если с членом команды что-то случается. Но Кертис не знал, случилось ли что-нибудь. Не слишком ли остро он реагирует? Не началась ли у него паранойя? Тут нужно многое обдумать. Ему нравилось работать с Гейтсом. Они хорошо ладили, и Кертис предчувствовал, что и в будущих раскопках Гейтс будет его использовать. Он не хотел рисковать этой возможностью. Это было важно для его карьеры. К тому же Гейтс практически назначил его главным. Он рассчитывал на него, и Кертис знал, что не может его подвести.

И что же тогда?

Он решил, что самое разумное – успокоиться. Если Норт заблудился в темноте в глубинах сдвига «Медуза», он уже замерз. У него нет шансов. Но если он внизу, в городе, то может в любой момент вернуться. Кертис подождет. Если через час Норт не появится, придется снова спуститься.

Но до этого момента Кертис будет ждать.

Ветер раскачивал «гипертат»[13], установленный на льду. Он дул, и стонал, и стучал в окна. И очень часто это напоминало голоса, зовущие в ночь.

9

СТАНЦИЯ «ХАРЬКОВ»

Этим вечером после ужина доктор Гейтс наконец оставил свою любовь в строении № 6 и присоединился к остальным в камбузе дома Тарга. Как будто в заранее оговоренный момент – присутствовала вся зимняя смена, двадцать пять ученых и контрактников – он встал и постучал ложкой о стакан с водой. Это сразу привлекло всеобщее внимание, потому что все как один этого ждали.

Терпеливо ждали.

Все вместе редко собирались в камбузе. Обычно контрактники были на электростанции, или работали в мастерской над машинами, или проверяли линии связи. Ученые часто находились на буровой вышке или в одной из импровизированных лабораторий, сидели за ноутбуками.

Но не сегодня вечером.

ЛаХьюн, управляющий станции, созвал всеобщее собрание. Обычно на таких собраниях обсуждались скучные проблемы: новые правила безопасности, запрет мочиться на снег или курить в спальнях, – но не сегодня.

Все собрались и ждали, что скажет Гейтс, потому что он не отличался общительностью с тех пор, как вернулся из полевого лагеря в Доминионе. Так что все были здесь, как шпионы в командном пункте, гадающие, какую страну собирается бомбить президент.

Хейс сидел с доктором Шарки и Катченом, метеорологом, и играл в покер. Рутковский и большинство контрактников за столом напротив играли в криббидж. Время от времени один из них посматривал на Элейн Шарки и кивал, как бы говоря: да, это женщина, я понял сразу, как только ее увидел.

– Думаю, доктор Гейтс хочет сказать несколько слов, – объявил ЛаХьюн. Он сидел один за столом в углу и выглядел… солидно. Сидел в модном кашемировом свитере и брюках-ветровках, прямой и высокий, словно ему в задницу засунули железный прут и он хотел его там удержать.

– Ага, становится интересно, – сказал Катчен.

Гейтс улыбнулся собравшимся. Глаза его налились кровью, под ними виднелись темные полумесяцы. Он много работал и мало спал.

– Всем привет, – сказал он. – Завтра днем я возвращаюсь на сдвиг «Медуза», чтобы присоединиться к своей команде, но перед этим хочу сообщить вам основные факты и объяснить, что все это значит.

Теперь все смотрели на него.

– Я не буду тратить много вашего времени, говоря о самих мумиях, потому что мы только что закончили предварительное вскрытие одного экземпляра и доктору Холму, доктору Брайеру и мне нужно еще сопоставить и обсудить все данные. Но не думаю, что сильно ошибусь, если скажу, что наша находка произведет революцию в биологии. Это существо – существа – представляет собой совершенно новый вид, совмещающий в себе черты растений и животных и еще кое-какие черты, не вписывающиеся ни в одно царство. Могу лишь сказать, что, с точки зрения базовой анатомии, подобных не встречалось никогда, ни в одной палеонтологической находке. Думаю, то, что мы нашли, на десятки лет займет специалистов по сравнительной анатомии и физиологии.

В любом случае… позвольте кратко упомянуть нервную систему. Я провел очень тщательный осмотр и… думаю, могу с уверенностью сказать, что эти существа почти наверняка были разумны. Возможно, они намного опередили нас. Не буду утомлять вас анатомией, но хочу, чтобы вы кое-что поняли. Как, уверен, вы все знаете, мозг человека состоит из двух полушарий; левое и правое полушария контролируют различные функции, в зависимости от того, правша вы или левша. Эти полушария контактируют друг с другом посредством пучков аксонов.

Теперь позвольте сказать, что наше существо… мы еще не подобрали для него названия… обладает мозгом, состоящим из пяти частей, связанных друг с другом на невероятно сложном нейрофизиологическом уровне. Там, где в человеческом мозгу два типа клеток, у этого существа таких типов по меньшей мере пять. Микроскопическое исследование нейронов, клеток мозга, также свидетельствует об ошеломляющей степени их сложности.

Нейрон человека состоит из центрального тела – сомы – и разветвленной сети волокон, которые называются дендритами и аксонами. Нейроны посылают информацию другим нейронам с помощью электрических импульсов, которые дендриты собирают в пунктах связи, называемых синапсами. Эта информация обрабатывается сомой, и результат данной обработки отправляется по аксонам в синапсы других нейронов. Скучно? Да, пожалуй. Однако должен сказать: хотя по сравнению с нашими нейроны этого существа совершенно иные, я предполагаю, что действуют они в целом так же. Видите ли, нейроны существа не состоят из одной клетки, у них своего рода трехчастная сома, и части связаны сложной системой дендритов, аксонов и еще сетью загадочных волокон, которые нас просто поставили в тупик.

Зачем я вам говорю все это? – Гейтс слегка улыбнулся, потом нахмурился. – Потому что вы должны понять природу того, с чем мы здесь имеем дело; интеллект, которым обладало это существо при жизни, наверняка был безграничным. Вряд ли человеческий мозг достигнет такого уровня развития раньше чем через миллионы лет. Может, и тогда не достигнет. Теперь вы знаете: эти существа обладали чем-то вроде сверхразума, а их сенсорное восприятие выходило за рамки наших пяти чувств.

Хейс посмотрел на Шарки, и она тихо присвистнула. Конечно, кое-что из сказанного Гейтсом опьяняло, но и шокировало тоже. По сути, он говорил: эти существа, жившие миллионы лет назад, так же интеллектуально превосходили человека, как человек жабу.

Гейтс сделал глоток воды.

– Я знаю, что было много разговоров о наших мумиях. Я не уверен, что такой термин пригоден к описанию их состояния. Как бы то ни было, слухи очень сумасбродные. Некоторые считают, что эти существа – инопланетяне, что они не с Земли. Я не рискну предположить, но скажу, что, учитывая уровень развития этих существ, такое не исключено. Но мы не можем даже рассуждать об этом, пока не проведем комплексный анализ ДНК и белков этих существ. Как, уверен, вам известно, все живое на Земле обладает одной и той же ДНК. Мы отличаемся от паука или гриба только тем, как наша ДНК синтезирует и воспроизводит белки. Если окажется, что ДНК этих существ заметно отличается от нашей или обладает совершенно чужеродной структурой, тогда, друзья мои, нам придется отвечать на очень трудные вопросы.

Хейсу все это не понравилось.

Гейтс не утверждал, что эти существа с Альтаира-6, но и не отвергал такую возможность. Боже, у Рутковского и ребят сегодня знаменательный день.

Гейтс снова глотнул воды.

– Хорошо, теперь, после лекции по биологии, время урока истории. – Последовало несколько приглушенных смешков. – Инопланетяне. Изрядно заезженное слово, но, если проведете какое-то время в Антарктике, рано или поздно услышите его. Годами здесь ходят безумные истории о какой-то великой дочеловеческой цивилизации подо льдом. Я уверен, что большинство из вас слышали эти ужастики. Но с чего это все началось? Что ж, я вам расскажу. Позвольте предварительно отметить, хоть это и кажется совершенно очевидным, что Антарктика – свирепая земля. Мне не хватит пальцев на обеих руках, чтобы перечислить пропавшие экспедиции, так что я и пытаться не стану.

Прежде всего, интерес представляет научно-исследовательская экспедиция Блекберна 1922 года, на поиски которой в 1922–1923 годах, когда от нее долго не было вестей, отправилась спасательная группа во главе с коммодором королевского флота Фоксом. И эта группа, как и члены экспедиции, бесследно исчезла. Они находились в районе ледника Бирдмора и хребта Доминион. Фактически, совсем рядом с нами. Интерес представляет единственное радиосообщение от Блекберна, полученное исследовательским кораблем, застрявшим во льдах. Сообщение было искажено, но Блекберн говорил о том, что они нашли большую черную башню неестественного происхождения, поднимающуюся изо льда, возраст которого составляет двадцать миллионов лет. Интригующе, очень интригующе.

Следующая интересующая нас экспедиция – это экспедиция Уэста 1926 года. Она была намного севернее нас, в районе горы Лонгхерст и ледника Дарвина. Уэст передал по радио, что они обнаружили следы дочеловеческой цивилизации… и затем он и его люди навсегда исчезли. Что подводит нас к экспедициям Пабоди и Старкуезера-Мура. Вижу, кое у кого загорелись глаза при упоминании этих имен. Некоторым из вас они знакомы.

Гейтс продолжал рассказывать, что обе эти экспедиции со временем постепенно приобрели характер городской легенды, и люди, даже большинство ученых, стали считать, что их никогда не существовало, что это просто грандиозная мистификация, созданная конспирологами и полевыми работниками Антарктики, у которых слишком много свободного времени. На самом же деле экспедиции не только существовали, но были отправлены с самыми серьезными намерениями, а участие в них принимали очень умные люди. Это исторический факт.

– Экспедиция Пабоди 1930–1931 годов была первой, – сказал Гейтс. – Ее возглавлял Уильям Дайер, профессор геологии из Мискатоникского университета… где, ха-ха, я учился в аспирантуре. Задача этой экспедиции заключалась в том, чтобы собрать керны с помощью недавно изобретенного бура и пролить свет на геологическую и палеонтологическую историю континента Антарктиды. Вначале результаты экспедиции были неоднозначны. Потом биолог группы по имени Лейк обнаружил нечто похожее на отпечатки на докембрийской породе; по мнению Лейка, эти отпечатки относились к археозойской эре…

Как оказалось, это стало началом конца. Были обнаружены новые отпечатки, и Лейк не сомневался, что они нашли доказательства существования неизвестного, но, очевидно, высокоразвитого организма, который ходил вертикально за много эпох до того, как такое стало возможно. Это стимулировало дальнейшие поиски. До тех пор на основании найденных реликтов считалось, что в это время, примерно 700 миллионов лет назад, существовали только простейшие водоросли и примитивные черви.

Затем, проведя бурение к северо-западу от главного лагеря, Лейк и его группа проникли в подземную пещеру. И вот тут начались странности. Лейк обнаружил останки существ, которые были точно такими же, как найденные моей группой. Он передал подробную информацию Дайеру в главный лагерь, сообщил, что нашел новые окаменевшие отпечатки, которые, по его мнению, оставили обнаруженные им индивиды. Поразительное открытие…

Гейтс объяснил, что с годами противоречия, связанные с открытием Лейка, стали для ученых чем-то вроде поля боя. Не были привезены никакие образцы для дальнейшего изучения, так что приходилось опираться только на слова Лейка, подтверждающие показания Дайера и несколько размытых снимков, которые вообще ничего не доказывали.

– Похоже, с тех пор дела в экспедиции Пабоди пошли плохо. Несколько дней от Лейка не было никаких сообщений, и Дайер и еще несколько человек полетели во временный лагерь Лейка. Они обнаружили, что лагерь полностью разрушен: палатки снесены, техника уничтожена, сани исчезли… и, что хуже всего, пропали все одиннадцать членов группы. Как и образцы, найденные Лейком. Любопытно. Во всяком случае, большинство считает, что Дайер и его люди сошли с ума, dementia Antarktica[14], как тогда это называли. Якобы все эти ужасы им только привиделись.

Дайер, очевидно, передал цензурованную версию того, что увидел в опустошенном лагере, говоря, что жуткая буря уничтожила всю группу. Но записал он совсем другую версию, которую по веским причинам сохранили в тайне от публики. Потому что не буря, по его словам, уничтожила экспедицию, а нечто гораздо худшее. Нечто такое, что Гейтс не стал даже комментировать.

– Итак, Лейк и его люди исчезли. Дайер и его группа с помощью бура запечатали вход в пещеру, а потом полетели выше в горы и обнаружили руины невероятно древнего города на склоне, остатки развитой цивилизации, предшествовавшей человеку. Вероятно, те же руины, что обнаружила в 1926 году экспедиция Уэста. Дайер сказал, что они смутно напоминали Мачу-Пикчу в Андах, но увеличенный до фантастических размеров. Он упомянул также раскопанные шумерские фундаменты древнего Киша. По сути, речь шла об огромном доисторическом городе, бо́льшая часть которого покрыта льдом. Дайер утверждал, что этот город был основан в каменноугольный период, от 250 до 380 миллионов лет назад, и был покинут в плейстоцен, приблизительно два или три миллиона лет назад, когда наши предки были человекоподобными обезьянами.

Дайер вернулся с оставшимися членами своей экспедиции, многих из которых пришлось поместить в психиатрическую лечебницу: они совершенно обезумели. Открытия Дайера были подкреплены только несколькими размытыми фотографиями… и над ними смеялись. Его дневник, в котором были приведены впечатляющие подробности о городе и культуре тех, кого он называл Старцами, показали лишь нескольким ученым, а потом заперли в архиве Мескатоникского университета. Десять лет назад мне позволили прочесть этот дневник, я стал одним из немногих, кому предоставили такую возможность. Что ж… – Гейтс вздохнул и покачал головой. – …Это сумасшедший текст, друзья. Дайер не сомневался в том, что город построили Старцы и что они внеземного происхождения. Бо́льшая часть дневника Дайера, вероятно, чистая фантазия, вызванная временным помешательством. Но нет никаких сомнений в том, что Лейк действительно нашел этих Старцев, потому что, как вы знаете, мы тоже их нашли.

И что же дальше? Я не уверен. Вряд ли мы сможем подтвердить многое из того, что говорил Дайер, но кое-что из его слов – это факт. А как же город? Он все еще там? Да и нет. – Гейтс обвел взглядом присутствующих и увидел на лицах зачарованность и любопытство… но также и страх. – То, что описал Дайер, к сожалению, исчезло. Район, который он посетил, в тридцатые и сороковые годы был уничтожен геологической катастрофой и мощным обледенением. Его внушающие благоговение «Хребты безумия» по большей части погибли… из-за сейсмической активности и ледников почти невозможно определить место, где когда-то находились руины. Вся местность изменилась… появились ущелья и долины, которых раньше не было, и крушение вершин, которые Дайер описывал, открыло дорогу мощным снегопадам. И если эти руины еще существуют, они погребены под горами снега и льда.

– А как же вторая экспедиция? – спросил кто-то.

– Старкуэзера-Мура? Она последовала за Дайером в 1931–1932 годах, но результаты исследований оказались неубедительными. Вскоре после экспедиции Пабоди один из геологических сдвигов уничтожил бо́льшую часть региона. Полный крах для ученых. Они искали следы дочеловеческой цивилизации, в частности – большого каменного города, построенного инопланетной расой, но ничего не нашли. Так что, как можете себе представить, научное сообщество насмехалось над утверждениями Дайера. Еще одна экспедиция финансировалась частным образом в 1960 году, но успеха не имела. Со времен экспедиции Пабоди здесь постоянно ходят слухи о пришельцах и странных цивилизациях, но доказательств не было… до сегодняшнего дня…

«Ну вот, – подумал Хейс. – Сейчас начнется самая жуткая хрень, как будто до сих пор было недостаточно страшно».

Он взглянул на Шарки, и она посмотрела на него. Трудно сказать, что промелькнуло между ними, но это было похоже на взгляд, которым обмениваются дети у лагерного костра, после того как им сказали, что история о призраках, которую они только выслушали, на самом деле правдива. Поистине, это был день откровений.

Гейтс рассказывал о своих раскопках в нескольких природных известняковых пещерах далеко к югу от «Хребтов безумия» Дайера. Первоначальной целью экспедиции Гейтса были палеонтологические исследования, и они оказались чрезвычайно успешными. Ученые обнаружили мезозойских тераподов и тетраподов, почти полный скелет динозавра зауропода. Были найдены протомлекопитающие, такие как триконодонты и цинодонты, а также мозазавры и плезиозавры юрского периода и даже более молодые китообразные из кайнозойской эры. И не только животные, но и растения, цикады и цикадоподобные, сосудистые птеридофиты девонского периода, включая новые виды ликоподов, плаунов и сфенопсидов. Гейтс очень подробно рассказал о покрытосеменных и голосеменных растениях мелового периода и о пермских папоротниках.

Казалось, он хочет говорить о чем угодно, только не о «Старцах» и открытых им руинах. Но наконец он к ним вернулся.

– Как видите, мы не собирались подтверждать дикие теории Дайера. У нас было много конкретных проблем в этих изобилующих окаменелостями скалах. Потребуются месяцы, чтобы извлечь найденные образцы из слоев, и годы на правильную классификацию. Но, как вы знаете, мы нашли и кое-что другое, что сразу же привлекло наше внимание. В известняковых пещерах, о которых я говорил, мы обнаружили богатейшие залежи окаменелостей. Но когда мы углубились в пещеры, то увидели нечто вроде погребальной ямы, в которую эти существа были помещены вертикально, а потом… а потом наша пещера превратилась в огромный грот в сотни и сотни футов высотой. То, что мы нашли, намного превосходит Мамонтову пещеру в Кентукки… Некоторые из этих пещер настолько велики, что в них можно уместить целый город…

И кто-то его уместил.

В этих огромных пещерах они нашли руины циклопического города из какой-то невероятно древней цивилизации, подобной той, о которой писал Дайер. Гейтс не был готов рисковать репутацией, утверждая, что этот город построили Старцы, но это казалось очень правдоподобным предположением, с его точки зрения. В городе они обнаружили барельефы и иероглифы, изображающие этих существ и историю их культуры.

– Вы должны понять, – продолжал Гейтс, – что эти пиктограммы сильно выветрились и местами прочитать их невозможно, но увиденное нами, похоже, указывает, что архитекторами разрушенного города были эти существа. Город, если можно его так назвать, уходит под землю буквально на мили. Часть его покрыта ледником, другая часть погребена под обвалами… но и этого хватит на многие годы исследований, если не на всю жизнь. Дайер писал о таких же барельефах. В его интерпретации эти самые барельефы и пиктограммы рассказывают о межзвездных войнах и о том, что Старцев уничтожили какие-то чудовища из протоплазмы, которых они сами создали… но я ничего подобного не видел.

Конечно, как и Дайер, я не археолог. Но до того, как полностью посвятить себя палеонтологии, я выполнял аспирантскую работу по доисторической археологии, поэтому кое-что знаю об интерпретации таких находок. Весной мы привезем группу настоящих археологов, а до тех пор мы с моей командой сделаем все, что в наших силах, и заложим некий фундамент для дальнейшей работы. Но позвольте сказать вам: то, что прочел Дайер в этих иероглифах, ничто по сравнению с тем, что глифы рассказывают нам. Потому что увиденное мною там может заставить нас переосмыслить, кто мы и что мы.

Все заговорили, задавая вопрос за вопросом, но Гейтс больше ничего не сказал. Он заявил, что не будет отвечать на вопросы, пока он и его команда не получат хотя бы несколько недель, если не месяцев, для дальнейшего изучения и исследования.

Но это никого не удовлетворило.

Нельзя поделиться такой шокирующей информацией и просто уйти. Толпа становилась все более раздраженной, особенно Рутковский и его весельчаки. Они вскочили и требовали объяснить, что все это значит и не могут ли пришельцы (они-то не опасались использовать этот термин) проснуться и начать высасывать у людей мозги. Даже ученые требовали ответов, пусть даже самых безумных.

Наконец Гейтс сказал:

– Вы требуете ответов, не дав мне времени даже на обоснованные предположения. Являются ли эти существа инопланетянами? Неизвестно. Построили ли они этот город? Возможно. Представляют ли они для нас угрозу? Конечно нет. Послушайте, друзья, забудьте о комиксах. Город был покинут в плейстоцене, а существа, которых мы нашли, мертвы, как я полагаю, с триасового периода.

Чувствуя, что достаточно всех отчитал, Гейтс отвернулся с презрением, какое берег для деревенщин с факелами и других суеверных идиотов. Надев свой КЧХП, он решительно вышел в ночь.

ЛаХьюн, который наблюдал за происходящим со своей обычной отчужденностью, встал и сказал:

– Достаточно. Доктор Гейтс рассказал все, что мог. Он и так любезно поделился с нами некоторыми из своих находок, а вы ведете себя как кучка детей.

И на этот раз Хейс был полностью с ним согласен.

Дети? Нет, скорее невежественные крестьяне, ищущие, какую бы ведьму сжечь. Все постепенно успокоились, понимая, что ЛаХьюн запомнил их реакцию и теперь это будет занесено в их досье. Такая запись означает, что кое-кто из них не вернется в Антарктику. Для контрактников это сулило потерю больших денег, для ученых – отказ ННФ в предоставлении грантов.

– Разве не забавно? – спросила Шарки, натирая руки лосьоном.

Хейс хмыкнул.

Забавно? Конечно. Древние цивилизации. Разумные существа до человека. Инопланетяне. Потом – намек на то, что находка изменит наше представление о том, кто мы и что такое человечество. Как спокойно после такого уйти, не уронив челюсть на пол?

– Что ты обо всем этом думаешь? – спросил наконец Хейс у Шарки.

– Я думаю, что жду не дождусь весны, – лишь сказала она.

У Катчена, конечно, было свое мнение. Предполагалось, что его специальность – погода, но у него как будто было свое мнение обо всем.

– Скажу вам двоим кое-что прямо сейчас, – заявил он. – Я слышал, что случилось с Линдом, и, как и вы, сделал свои выводы. Возможно, эта тварь, которая там оттаивает, не имеет никакого отношения к срыву Линда… но если имеет, то не забывайте: мы здесь заперты до весны.

– Ради бога, это всего лишь окаменелость, – сказала Шарки.

– Ты так считаешь, док? Ты правда в это веришь? Здорово! Тогда иди туда, посмотри в эти проклятые красные глаза и скажи, что на тебя ничего не смотрит в ответ.

Но Шарки не собиралась этого делать.

10

Уже гораздо позже Гейтс застал ЛаХьюна в его кабинете. Он вошел, не постучав, и выглядел очень напряженным и раздраженным. Когда он снял оранжевую парку и очки, со льда на его бороде начало капать. Даже сев, он возвышался над ЛаХьюном.

– Доктор Гейтс, – сказал ЛаХьюн. – Рад вас видеть…

– Я не поболтать пришел, – сказал Гейтс неожиданно прямолинейно и даже грубовато. – Кое-что происходит, и я хочу, чтобы вы об этом знали.

– Если вы говорите о том, что команда… гм… боится ваших образцов, я лично гарантирую вам, что образцы останутся нетронутыми.

Гейтс только хмыкнул.

– Их страх понятен. Эти твари внушают страх. Я испытываю его так же, как и вы. – Он взмахом руки отмел эту тему. – Нет, разговор пойдет об одном из членов моей команды на сдвиге «Медуза». Я сообщаю вам об этом и хочу, чтобы данная информация оставалась строго конфиденциальной, но также хочу, чтобы вы сделали об этом запись. Возможно, позже нам понадобится подтверждение.

– Конечно, конечно, – сказал ЛаХьюн, приготовившись черкать в блокноте и ожидая (с плохо скрываемым возбуждением) пикантных подробностей и грязного компромата, которые он мог бы занести в досье.

– Проблема с доктором Нортом, – сказал Гейтс. – Он ведет себя неадекватно и очень безрассудно. Меня тревожит его душевное равновесие.

– Изоляция здесь может стать непереносимой, – сказал ЛаХьюн.

Гейтс кивнул.

– Каждый год бывает достаточно проблем психологического толка. Но эта зима особая. Вы знаете, что она особая. Мы нашли здесь то, что изменит представление человека о себе и мире. Это революционное открытие, судьбоносное. Оно пугает людей, и я их понимаю. Вместе с изоляцией это оказывает пагубное воздействие на Норта. Вот что меня тревожит.

– А что конкретно он сделал? – спросил ЛаХьюн.

Гейтс коротко рассказал, как Норт нарушает все разумные протоколы безопасности, уходя один, все глубже проникая в пещеры без поддержки на случай неприятностей. Как усиливается его отчужденность от других. Как он теряет интерес к работе, ради которой прилетел в Антарктику. Как он одержим мертвым городом и впадает в паранойю.

– Мне не нравится то, что я вижу и что слышу от других. Как ученый и как человек, я могу понять увлеченность Норта руинами, но их влияние на него серьезно беспокоит меня. Я думаю, именно эта увлеченность, граничащая с одержимостью, заставляет его в одиночку уходить в пещеры, и не сомневаюсь, что, пока другие спят, ночные вылазки уводят его все глубже в город, – объяснил Гейтс. – А это не только опасно, но и безрассудно.

– Вы думаете, он может причинить себе вред?

– Никто в здравом уме не пойдет в систему пещер один. Там, вероятно, безопасно, но кто может знать наверняка? Если Норт достаточно глуп, чтобы блуждать в руинах в одиночестве… однажды утром мы можем найти его раздавленное тело под упавшей каменной кладкой.

ЛаХьюн все это записал, потом посмотрел на Гейтса, постукивая ручкой по блокноту.

– Но вас беспокоит не только это, верно?

– Его одержимость опасна. Если Норт один бродит в холоде и темноте сдвига «Медуза», пока остальные спят, может произойти что угодно. Он может заблудиться и замерзнуть насмерть. Может упасть в трещину… дьявольщина, он может уйти, и мы больше никогда его не увидим. Так случается. Мы оба это знаем.

– Еще что-нибудь?

– Да, это еще не все. Я получил сообщение от Кертиса с «Медузы». Норт ушел один, и его нет уже двенадцать часов. Это очень плохо. Кертис дважды спускался в пещеру и искал его.

Впервые ЛаХьюн встревожился.

– Мне нужно по этому поводу связаться с «Мак-Мердо».

– Я бы пока не стал сообщать об этом в «Мак-Опс». Я завтра отправляюсь на «Медузу». Если он к тому времени не появится, я позвоню туда сам. Просто отметьте психическое состояние Норта. С остальным я справлюсь. – Гейтс пожал плечами. – Думаю, он покажется. А когда покажется, я намерен его приструнить. Такое поведение неприемлемо и не может быть разрешено.

ЛаХьюн кивнул.

– Если вы уверены. Не хочется нарушать протоколы ННФ. Инструкции ЮСАП довольно жесткие.

– Позвольте мне разобраться с этим. Норт в моей команде, и я несу за него ответственность. Он придет. Не хочется зимовать с таким человеком, и если станет хуже, то придется привезти его сюда насовсем. Я не могу допустить, чтобы у меня там свободно разгуливал свихнувшийся человек.

– Согласен.

Но Гейтс не сказал, что свихнувшийся человек – не самая главная его тревога.

11

Верный своему слову, Гейтс на следующий день отправился в полевой лагерь, оставив мумий. Сейчас три мумии оттаивали в доме, закрытом и запертом – единственный ключ имелся только у ЛаХьюна, – а еще три в ледяных блоках были помещены в «джеймсуэй».

Люди по-прежнему говорили о них, но уже немного успокоились. Даже великие открытия со временем становятся обыденными. Вы сделали открытие, которое способно изменить наше представление о том, кто мы и что мы? Оно может изменить цивилизацию, какой мы ее знаем? Правда? Ну ни хрена себе. Хотите услышать кое-что получше? Поговаривают, что два техника на буровой вышке занимаются бурением более личного характера, если вы понимаете, о чем я.

Неважно, что происходит на станциях, их жизнь сравнительно коротка.

К тому же, сказать по правде, эта зима на станции «Харьков» была захватывающей, и дело не только в окаменелостях Гейтса и каких-то древних руинах в горах.

Было еще озеро.

Примерно в трех четвертях мили под континентальным ледяным покровом, на котором располагалась станция «Харьков», находилось огромное подземное озеро, размером примерно с озеро Онтарио. Его открыли пять лет назад с помощью ледопроникающего радара и радиоэхолокации и сразу назвали Вордог[15]. В честь русского сейсмолога, чьи исследования этого района привели к открытию.

Вордог не был первым озером, обнаруженным под толщей льда, насчитывалось примерно семьдесят других, но Вордог – и еще несколько – возбудил любопытство всего научного сообщества. Потому что это подземное озеро примерно в триста миль в длину и пятьдесят в ширину оставалось скрыто от глаз около сорока миллионов лет. Ни солнечного света, ни внешней атмосферы, ни контактов с какими-либо организмами, кроме тех, что были в нем изначально. Считалось, что такая изоляция позволила обитающим в озере существам развиваться совершенно по иному пути эволюции, нежели снаружи.

Просвечивание показало, что местами Вордог достигает в глубину двух тысяч футов, а термографы свидетельствовали, что, в отличие от других подледных озер, температура воды в Вордоге не находится на уровне нуля, а почти постоянно держится на отметке пятьдесят градусов, временами достигая шестидесяти пяти[16]. Единственное, чем можно было это объяснить, – некий подземный геотермальный источник, возможно, как те, что располагаются на дне океанов. В этом случае озеро могло кишеть живностью. Причем бо́льшая ее часть была совершенно неизвестна науке, и, вполне вероятно, здесь эволюционировали организмы, давно вымершие в других местах.

Так что вместо обычных палеоклиматических исследований и отбора керна этой зимой происходило нечто поистине увлекательное: группа техников под руководством гляциолога по имени Гандри из Калтеха прокладывала скважину во льду к озеру, чтобы запустить в эти древние нетронутые воды зонды-роботы. Проект финансировался НАСА в рамках подготовки к миссии «Европа Айс Клиппер»: предполагалось выпустить аналогичные зонды на покрытые льдом спутники Юпитера, Европу и Каллисто, где, как считалось, располагаются обширные подледные океаны.

То, что находилось там, внизу, оставалось нетронутым сорок миллионов лет.

И теперь это должно было измениться.

12

Ровно через день после громкого заявления Гейтса и за два дня до того, как команда Гандри пробила лед, станция «Харьков» была наглухо закрыта и заблокирована. Коммуникации любого рода, будь то радио, спутниковая связь или электронная почта, резко прекратились. Люди внезапно оказались одни и изолированы так, как никогда прежде. Но не из-за бури или механической поломки, а из-за ЛаХьюна. Его распоряжение было очень простым: до дальнейших извещений всякая связь с внешним миром прерывается, за исключением аварийных радиобуев.

Новость не пришлась людям по душе. Когда ЛаХьюн объявил о своем решении за ланчем, едва не случился мятеж. У зимней команды станции не было иных развлечений, кроме интернета и редких разговоров по радио с близкими. Это была их единственная связь с внешним миром.

Позже в тот же день Хейс заглянул в биомед к доктору Шарки.

– Ты пыталась вразумить этого напыщенного урода? – спросил он.

Она кивнула.

– Да, пыталась. До посинения. Но без толку. Это объект ННФ, сказал он, и находится в правительственной юрисдикции, как военные базы. Мы все ознакомлены с законом о сохранении государственных тайн и дали подписку, и ЛаХьюн сейчас привел в действие этот закон. Никакой связи, пока он не разрешит, и точка.

Джеймс Бонд, мать его!

– Боже, док, я сегодня вечером должен был связаться с парнями из «Мак-Мердо». Мы собирались провести онлайн-игру в покер… что они обо мне подумают?

– Что подумает весь остальной мир?

Хейс сел и вздохнул.

Конечно, дело было не только в игре в покер. Там были жены и дети, сестры и братья, родители. Не получив вестей со станции «Харьков», они будут ожидать худшего.

И Хейс был с ними солидарен, потому что уже ожидал худшего. Он почувствовал это сразу, как только сошел с борта С-130 на станцию «Харьков» почти три месяца назад, и с каждым днем это ощущение все усиливалось, росло, как опухоль в животе, – чуть ли не уверенность, что этой зимой произойдет что-то темное и страшное. Но Хейс никому не говорил об этом. Все решили бы, что он спятил.

Шарки сложила руки.

– Я не особо часто пользуюсь интернетом, и у меня нет никого, с кем бы нужно было поддерживать контакт, так что, думаю, я переживу это лучше большинства.

Хейс ощутил ком в горле. Он попытался его сглотнуть.

– А как же… твой муж?

Шарки посмотрела на него и отвела взгляд. Вот оно опять – еле заметное напряжение рта и глаз, очень похожее на горечь.

– Мы не очень тесно общаемся. – Она издала легкий смешок. Слишком легкий. – К тому же там, где он находится, в джунглях, интернет в основном сводится к перестукиванию с помощью кокосовых орехов.

Хейс ничего на это не сказал.

Он разведен, детей нет. Есть сестра, Лиза, в Де-Мойне, она из свидетелей Иеговы. Когда он прошлой зимой был на полярной станции – это была станция Амундсена-Скотта, – они начали обмениваться имейлами. Но это прекратилось, когда Хейс признался ей, что не верит в Бога и никогда не верил; он в лоб спросил сестру, как она умудрилась попасть в такую секту.

Так что, как и Шарки, он был одинок.

ЛаХьюн заявил, что связь прервана по соображениям безопасности. Соображения безопасности. Таково было его объяснение, и вдаваться в подробности он не стал. И можно было рассчитывать на то, что он свое слово сдержит. Никакие просьбы, никакие похвалы не заставят его смягчиться. Легче проникнуть под рясу монашенки, чем в тот чугунный сейф, который ЛаХьюн называет своим черепом.

– Он сказал что-нибудь? – спросил Хейс. – Я имею в виду, черт возьми, что люди и так взвинчены. Им это не нужно. Пробовала медицинский подход? Психологическую поддержку и все такое?

Шарки снова кивнула.

– Я пробовала все, кроме танца на коленях, Джимми. Ничего не вышло. Он сказал мне, что, когда получит разрешение от шишек из ННФ, вернет нам интернет и все остальное. Но не раньше. Таковы правила Национального научного фонда.

– Разрешение? Разрешение на что?

Она пожала плечами.

– Он ничего не говорит, все держит в тайне. Но у меня ощущение, что это из-за открытия Гейтса и того, что он рассказал. ННФ не хочет, чтобы об этом стало известно, пока они не придумают, как отвечать на все вопросы, когда их зададут. Это серьезно, Джимми. Ты это знаешь.

– Да, знаю, док. Но, черт побери, я почти тысячу задолжал этим ребятам из «Мак-Мердо». Я не шучу.

Шарки сказала, что, может, все дело в сообщении о том, что все на «Харькове» тронулись. Синдром замкнутого пространства. ННФ не хочет неприятностей.

– Да мы все тут с ума сходим, ради всего святого, – сказал Хейс. – Эта проклятая зима дурно пахнет, док. Я почувствовал это, когда перестали прилетать самолеты и пошел снег. Очень скверное предчувствие, и не смейся надо мной.

– Я не смеюсь, – сказала она.

Хейс пожал плечами.

– Как я уже говорил, эти проклятые мумии здесь как катализатор, большая отвратительная ложка, чтобы мешать в кастрюле. Теперь в кастрюле все размешано, и суп пахнет дерьмом. Если это имеет какой-то смысл.

Шарки улыбнулась, как будто поняла его.

– Я хочу сказать, док, что отрезать нас от мира – просто глупо со стороны ЛаХьюна. Из-за этих мумий и срыва Линда у команды появились странные мысли, ты в курсе? Люди продолжают работать и делают вид, что их ничего не беспокоит, но это не так. Это видно в их глазах. Они испуганы, у них начинается паранойя. Люди что-то чувствуют, и это сжирает их изнутри, только они не решаются признаться, и их нельзя в этом винить.

Хейс никому другому ничего подобного не сказал бы, но это правда. На станциях, таких как «Харьков», зимой очень скучно. Конечно, нужно работать, но темп не такой бешеный, как летом. В этом году скука сменилась чем-то другим… нервным напряжением, ожиданием, осознанием, что вот-вот грянет гром. Хейс чувствовал это. Хотя члены команды ходили с глупыми улыбками и продолжали работать, все это было лишь притворством. Если сотрете эти улыбки, под ними увидите людей на грани, смятенных, растерянных, встревоженных и да… испуганных.

Атмосфера зимой на станции, окутанной холодом, сном и вечной тьмой, никогда не бывала праздничной, но даже в те годы, когда люди не могли ужиться друг с другом, подобного не было. Не было постоянной мрачной тревоги, ощущения, будто в воздухе витает какая-то духовная, что ли, зараза.

– О чем ты думаешь, док? – спросил Хейс, видя, что голубые глаза Шарки устремлены в пустоту.

– Просто стараюсь понять, хватит ли у меня «пилюль счастья», чтобы люди продержались до весны.

– Пилюли не помогут, – сказал Хейс.

Шарки улыбнулась, посмотрела ему в глаза.

– Я думаю, Джимми, как ННФ было бы просто забросить сюда такую группу, как мы, потом подкинуть что-нибудь странное и посмотреть, как мы это перенесем. Своего рода тест на пригодность. Группу самых разных людей – от рабочего класса до научной элиты. Посмотреть, как мы будем реагировать на разные стимулы.

– Хочешь сказать, что они изобрели эти мумии? Эти руины?

– Нет, конечно нет. Но это была бы интересная возможность для сильных мира сего. Мы, застрявшие здесь, вынужденные столкнуться с психологическими проблемами, вызванными изоляцией и открытием Гейтса.

– Док, не надо подкармливать мою паранойю.

Она рассмеялась.

– О, я просто рассуждаю.

– Конечно, но мне твоя версия кажется правдивой. Наша группа в этой проклятой зиме, с перерезанными линиями связи. И мумии, которые всех напугали…

– Совершенно верно. И контроль у нашего славного мистера ЛаХьюна. Ведь если бы не он, знаешь, я думаю, что толпа решила бы сжечь мумии Гейтса, как в старину сжигали ведьм.

Шарки нервно хохотнула, как бы прекращая разговор, но Хейс не был к этому готов. Он не являлся сторонником теории заговоров, но мумии оказывали крайне пагубное воздействие на команду. Они проникали в душу, заставляли воображать самые ужасные вещи, а вышедшее из-под контроля воображение – это очень плохо, когда ты заперт в мире льда. Массовая паранойя, перерастающая в массовое помешательство, могла в один миг стать губительной и разрушительной.

– Если у ЛаХьюна есть хоть немного мозгов, – сказал Хейс, – он снова откроет станцию и позволит людям связаться с внешним миром. Быть в таком заключении вредно для них.

– Конечно, – согласилась Шарки. – С тех пор как появились мумии, ко мне все время обращаются за успокоительным. Люди не могут спать, Джимми, а когда засыпают, видят кошмары.

Еще бы. Бьюсь об заклад, им снятся настоящие чудовища.

ЛаХьюн не был дураком. Он понимал, что делает, но был лизоблюдом и лицемером, и Хейс знал, что он будет подчиняться правилам, как бы это ни отразилось на людях. Даже если все свихнутся и набросятся с бритвами друг на друга – или на самих себя, – это его не тронет. Он будет сидеть, как хорек на груде дерьма, наслаждаясь вонью, гнилью и мухами.

Потому что он так устроен.

– Вот что я тебе скажу, док. ЛаХьюну лучше вытащить руки из своих гребаных трусов и пустить этот поезд под откос, потому что у меня гадкое предчувствие, что дорога впереди очень темная и ухабистая…

13

СДВИГ «МЕДУЗА»

Они все глубже уходили в руины.

Гейтс не озвучивал очевидное: Норт отсутствует уже двадцать четыре часа, и шансов на то, что он еще жив, почти нет. Ему не нужно было это говорить. Холм и Брайер знали, что они ищут не раненого или бредящего человека, а труп.

«Все начиналось так хорошо, – думал Гейтс, ведя их в город, углубляясь в это кладбище мегалитических колонн, наклонных конусов и узких расщелин. – Мы нашли здесь то, что полностью изменит наш мир. Это заставит нас, как расу, пересмотреть и переосмыслить, кто мы. Мы нашли величайшее, невообразимое откровение, и, может быть, нам не следовало его находить, потому что это не откровение, а проклятие».

Были такие вещи, которые он не смел сказать остальным, главным образом потому, что знал: они думают о том же. Последнее, что им было нужно, – чтобы он подтвердил их страхи и сомнения. Они были учеными и достигли вершины науки… и никто из них не был в восторге от этого. То, что они открыли, так же воздействует на мир, как расщепление атома. Возврата не будет. Человеческая цивилизация никогда не будет прежней.

Но само по себе это было бы неплохо, думал Гейтс. Человечеству давно нужно проснуться. Но дело было не только в этом. Потому что он начал осознавать: их открытие невероятно опасно, оно дьявольское по своей природе. Город – это просто город, гигантская окаменелость возрастом в миллионы и миллионы лет. Но он не мертв. Не так мертв, как должен быть.

В нем есть что-то живое; он как машина, которая дремала веками, пока не была обнаружена, – и сейчас пробуждается.

– Как далеко мы собираемся пройти? – спросил Брайер. – Или мне следовало сказать: как далеко мы осмелимся пройти?

Гейтс остановился, освещая темный пыльный туннель, по которому они шли.

– Еще немного. Я иду по пути, по которому, как мне кажется, прошел Норт. Думаю, он шел здесь. Это самый легкий путь вглубь города.

Они уже зашли дальше, чем Гейтсу хотелось бы. Он провел остальных через отверстие в том, что можно было считать городской стеной, идя по уже исследованному маршруту, а потом прошел дальше, полагая, что Норт поступил так.

Холм включил радио.

– Норт? Норт? Ты нас слышишь? Норт?

Ответа не было, только голос Холма бесконечным эхо отзывался от руин, уходя в пустоту и темноту ночи. От этих звуков по коже Гейтса поползли мурашки. Человеческому голосу не место в этих населенных призраками руинах.

– Еще чуть дальше, – сказал Гейтс.

Он пошел вперед, и вскоре мужчины вышли из туннеля и попали во что-то похожее на широкий двор. Они разошлись в разные стороны, светя фонарями. В воздухе призрачными клубами висел грязно-желтый ледяной туман, плывя над зияющими ущельями, пересекающими город, – огромными продолговатыми дырами, испещренными мелкими ребрами, уходящими во тьму далеко внизу. Гигантские черные глянцевые башни, подобные соляным столбам, вздымались на сотни футов над ними. Так высоко, что лучи фонариков не могли добраться до их вершин.

Из-за ледяного тумана все выглядело нереальным и мутным, свет отражался, но мужчины видели вокруг первобытные руины, простиравшиеся дальше, чем хватало света, – скопление искореженных, разрушенных обелисков и монументов, сфер, прямоугольников и цилиндров. Все было слегка перекошенным, искаженным, асимметричным, лишенным единообразия и – на человеческий взгляд – смысла. Даже материал, из которого все это было сделано, обладал геометрически сложной структурой: рифленый и гофрированный, усеянный переплетающимися гребнями, зубчатыми пластинами и трубчатыми выступами, которые сами казались состоящими из узорчатых нитей.

Это было безумие, сплошное безумие. Огромный город, вырезанный на вершине горы и спущенный по склону сюда, в эту темную пустыню, колоссальное кладбище раздавленных камней, склепов и плит.

Мужчины исследовали эту часть, зная, что огромный город бесконечен. Они говорили себе, что ищут Норта, но на самом деле их влекло нечто другое. Древние чудеса города взывали к ним. Как ученые, они были зачарованы, как люди – напуганы. Это было ужасное и безбожное место. Его грандиозность не только вызывала головокружение, но и заставляла чувствовать себя ничтожным. Казалось, они муравьи, ползающие по развалинам Мачу-Пикчу, и, как у муравьев, их крошечный мозг не способен постичь увиденное.

Но, несмотря на все свое очарование, это было ужасное и безбожное место, и все это чувствовали. Возвышающиеся черные конусы и геометрически невероятные пурпурные фигуры были не только чуждыми, но почти непристойными для человеческого разума, ненормальными и чудовищными; в лучах фонарей, сквозь взвешенную пыль, словно кипящую в клубах желтого тумана, все казалось изогнутым и каким-то искаженным.

Гейтс чувствовал, что у этого города нет конца. Если дойдешь до его края, окажешься не на Земле, а в каком-то мрачном и жутком инопланетном мире, яростно затаившимся под люком Вселенной, в зловещем искривлении времени и многомерного пространства, настолько далеком от человека, что он никогда его не достигнет и даже не осознает его существование. Геометрия города была неправильной, и Гейтс ощущал давление антимира, когда освещал окружающие его безумные углы.

– У меня… очень дурное чувство, – сказал Брайер, – и мне не стыдно признаться в этом. Я… я почти боюсь. Это иррационально, но как будто…

– Миллион глаз смотрит на тебя? – спросил Холм.

– Да.

Гейтс тоже это чувствовал. Несмотря на размеры города, в нем было что-то тесное, клаустрофобное, словно царапающее мозг.

– Нам лучше вернуться, – сказал он. – Не хочу, чтобы Кертис там паниковал… хотя и не виню его.

Они осторожно двинулись к отверстию, через которое вошли, и Гейтсу в какой-то кошмарный момент показалось, что они не найдут отверстие и будут блуждать по городу, пока плоть не сползет с костей. Но они нашли его и уже собрались войти, когда Холм решил в последний раз вызвать Норта по радио.

– Минутку, – сказал Брайер. – Вы это слышали?

– Что? – спросил Гейтс.

Брайер покачал головой.

– Не знаю… Какое-то слабое эхо.

Они прислушались, но тишину нарушал разве что отдаленный звук треска льда, когда падала какая-то часть города. Больше ничего.

Гейтс сказал:

– Попробуй снова по радио.

Холм послушался.

– Норт! Норт, говорит Холм. Ты меня слышишь?

На этот раз услышал и Гейтс. Холм повторил вызов, и он услышал снова. Где-то вдалеке определенно звучало эхо, и источник мог быть только один – радио. Они слышали эхо голоса Холма, исходящее из приемника аварийного радио Норта.

– Продолжай вызывать, и мы его найдем.

Мужчины вернулись в огромный двор, продолжая напряженно вслушиваться. Проследили звук до высокого прохода чуть ниже того места, через которое прошли. Проход имел форму правильного треугольника, гипотенуза которого образовывала крышу над головой. Но даже эта фигура была какой-то искаженной, углы – нелепыми и абстрактными. Гейтс осветил все вокруг. На полу лежал толстый пушистый слой пыли, но недавно его потревожили – в пыли, как в снегу, виднелись следы.

– Это здесь, – сказал Гейтс.

Как и в остальной части города, у треугольного прохода был какой-то странный механический вид: пол и стены были не гладкими, а сделанными из чего-то вроде скрещивающихся зубьев цепного колеса. Проход уходил туда, куда не достигал свет. Гейтс держался вдоль дальней стены, которая уходила на двадцать футов вверх, и избегал постепенно снижающейся крыши треугольника. Брайер и Холм шли сразу за ним, и Холм через каждые тридцать секунд повторял вызов по радио.

Эхо теперь звучало очень отчетливо, мужчины приближались к его источнику.

Потребовалось двадцать минут, чтобы дойти до конца прохода. Проход привел в обширные катакомбы, по форме напоминающие железнодорожный туннель, но увеличенный до гигантских размеров. Даже в свете мощных галогеновых фонарей крышу едва можно было разглядеть, она находилась на высоте не менее семидесяти или восьмидесяти футов. Все катакомбы были сделаны из какого-то разветвленного, пальчатого материала, серого и как будто органического, похожего на карбонитовые скелеты крошечных морских организмов, образующих коралловые рифы. Миллиарды крошечных костей, слепленных воедино. Причем все это выглядело не случайным, а тщательно продуманным, словно предназначенным для того, чтобы миллионы лет выдерживать геологические сдвиги и катастрофы. На стенах и на потолке в неправильном порядке располагались эллиптические ячейки, полые, в них ничего не было. Трудно было сказать, есть ли конец у этих катакомб. Казалось, они уходят в бесконечную туманную черноту.

«Словно пробираешься в логово великанов», – подумал Гейтс.

– Что это? – спросил Брайер.

Они увидели след из какого-то прозрачного желеобразного вещества, застывшего, как ручей посреди зимы. Гейтс потрогал его своим ледорубом. На воду это точно не походило, да и не могла здесь течь вода. Слишком холодно.

Холм снова вызвал Норта по радио, и мужчины опять услышали эхо. Уже близко. Это где-то рядом. Светя по сторонам, они углубились в катакомбы. И увидели платформу, круглую, но слегка продолговатую, состоящую из расположенных концентрическими рядами металлических пузырьков голубого цвета (когда Брайер смел накопившиеся веками осадки).

– Сюда, – сказал Гейтс.

В полу было прямоугольное углубление пятнадцати футов в глубину и вдвое больше в длину. Мужчины заглянули с края, светя фонарями вниз.

– Тела, – сказал Брайер.

– Да… но только поглядите на них, – сказал Холм.

Опустившись на колени, Гейтс посмотрел.

Их было тридцать или сорок, сваленных в какую-то беспорядочную груду на выступе черного льда. Они почти сплавились под действием тепла или давления, стали неразличимой горой тел, конечностей и безглазых лиц. Давно мумифицированные, сморщенные, почерневшие, просто мешки с костями.

– Похоже, они здесь очень давно, – сказал Гейтс.

– Да, но как давно? – спросил Брайер. – Посмотрите на них, это были не люди…

– Еще не люди, – заметил Холм. – Пока еще не люди.

Гейтс не сомневался: если бы они могли спуститься и взять образцы, то установили бы, что это примитивные гуманоиды, австралопитеки или парантропы. Они были маленькими и обезьяноподобными, хотя в общих чертах напоминали людей и определенно были прямоходящими.

Холм сказал:

– Думаю, эти существа вымерли по крайней мере миллион или полмиллиона лет назад. И вероятно, примерно столько же пролежали в этой яме.

– Это совпадает с временно́й шкалой по барельефам, – заметил Брайер, освещая фонариком лица существ, чьи потомки однажды расщепят атом и полетят в космос. – Город покинут в плиоценовую эпоху… это существа периода плиоцена. Мое предположение – австралопитек африканский. Всего лишь предположение, но готов спорить, что оно близко к истине. – Он облизал губы. – Вопрос в том, что они здесь делают.

Холм глухо усмехнулся.

– Не будь так наивен, мой друг. Их привели сюда существа, построившие этот город. Привели для генетического усовершенствования…

– Хватит, – сказал Гейтс. – Размышлять будем потом. Сейчас нужно найти Норта.

Холм снова вызвал по радио. Гейтс услышал эхо очень отчетливо, в двадцати ярдах впереди, в проходе в катакомбах. За группой вертикальных фигур, похожих на менгиры, мужчины нашли Норта. Осветили его фонариками. Его КЧХТ был разбросан во все стороны; сапоги, парка – все разорвано в клочья, как будто он вырывался из костюма. Тело лежало поблизости, обнаженное, коричневое, лицом вниз.

– Какого дьявола здесь произошло? – сказал Брайер.

– Выглядит так, словно его разрезали, – отозвался Гейтс.

От ягодиц до лопаток проходил широкий рваный разрез.

– Что это у него на шее? – спросил Холм. – Смотрите… между лопатками, наверху разреза.

Они все видели гротескное очертание под кожей, напоминающее огромного паука или краба с вытянутыми конечностями.

Брайер старался устойчиво держать фонарик.

– В него проник какой-то паразит. Он в Норте.

Это казалось очевидным, но даже так в самом трупе было что-то очень странное. Он лежал неправильно. Выглядел каким-то синтетическим. Гейтс подошел ближе. Наклонился. Тело замерзло. Гейтс притронулся к нему, и оно развалилось на части.

– Оболочка, – сказал Брайер. – Он полый… совершенно пустой.

Гейтс осмотрел останки. Внутри ничего не было. Словно отливка, сделанная с тела. Однако нельзя было отрицать, что, несмотря на жесткость и хрупкость, оболочка была из человеческой кожи. На голове даже были волосы.

Холм покачал головой.

– Это линька. Это чертова линька.

Да, именно так, Гейтс не сомневался. Останки перед ними – это кожа, которую паук или цикада сбрасывают, когда линяют, оставляя пустую оболочку. Вот что это такое – оболочка. А это означает…

– То, что было внутри, созрело и выползло, – сказал Брайер. – Должно быть, выбралось через спину, как делают насекомые.

Мужчины старались рассмотреть и описать это в чисто научных, биологических терминах, сухих и безобидных, но в глубине души они были в ужасе. Этот паразит добрался до Норта, забрался в него, проник в его спинной мозг и кормился там, а потом… потом… потом была та часть, которую они не знали и не желали знать.

– Что происходит при линьке беспозвоночных, когда они сбрасывают кожицу? – спросил Холм.

– На свет появляется новое существо.

– Да, но какое существо?

– То же самое… копия оригинала.

– Совершенно точная копия, – сказал Холм.

Все поняли, куда он клонит. Но представить это казалось невозможным. Слишком уж это было непристойно, слишком ненормально, и выводы напрашивались ужасные.

– Давайте убираться отсюда, – сказал Гейтс. – Не хочу оставлять Кертиса одного дольше, чем необходимо.

Они собрались уходить, но Брайер их остановил.

– Слушайте, – сказал он.

Гейтс и Холм повернулись. Они навострили уши, но ничего не услышали… однако отмахиваться не стали, потому что у Брайера был острый слух: он первым уловил эхо от радио Норта. Они прислушивались еще секунду или две. Точно не знали, что именно услышал Брайер, но ощутили какой-то необычный гул под ногами. Он то появлялся, то исчезал.

– Дьявольщина, что это? Обвал? – спросил Гейтс.

– Может, сейсмическая активность, – заметил Холм.

Но Брайер покачал головой. Нет-нет, ничего подобного, об этом ясно говорило выражение его замерзшего лица. Гул повторился. Теперь он стал почти постоянным. Раскатистая дрожь под ногами странным образом походила на урчание в животе. И она становилась громче, словно приближался катящийся булыжник.

– Думаю, лучше валить отсюда, – сказал Брайер, и за его словами крылся откровенный ужас. Казалось, он тяжело дышит, почти натужно. – В этих барельефах были… предположения, если помните. Старцы… древние существа… они создали рабскую форму жизни…

– Существа из протоплазмы, – сказал Холм. – Шогготы?[17]

Гул стал еще ближе.

Он заполнял катакомбы.

Воющий, жужжащий звук становился все громче. Он был пронзительным, визгливым, напоминающим крик птицы, но с каждым мгновением становился все ближе.

– Ну же, пошли, – сказал Гейтс. – Лучше не дожидаться, пока появится их сторожевой пес.

Он направился к треугольному проходу, делая в страхе вид, что не ощущает угрозы окружающего их города, не ощущает, как духи давно умерших выходят из своих склепов и собираются в атмосфере, как надвигающийся электрический шторм, превращаясь в причудливый мрачный саван.

Мужчины не видели, что следует за ними, но чувствовали это. Древний ужас поднимался по позвоночнику, проникал в голову и оседал в животе черной вязкой массой. Гейтс подгонял товарищей так быстро, как только мог, а город продолжал грохотать, пол вибрировал, стены дрожали.

– Оно идет, – сказал Холм, и слова его были настолько пронизаны ужасом, что с трудом срывались с губ. – Оно идет за нами.

Брайер издал всхлипывающий звук.

Наконец они добрались до конца прохода и вышли во двор. Город вокруг был напряжен, словно плотнее соединял свои старые кости. Гейтс подумал, что, будь он кошкой, вся его шерсть стояла бы дыбом, а когти были выпущены.

– Смотрите, – сказал Брайер. – О милостивый боже, смотрите…

Гейтс посмотрел. Треугольный проход был освещен тусклой зеленоватой фосфоресценцией, играющей на наклонных стенах полосами изумрудного огня; эти полосы мерцали, как ведьмины огни. Под ногами он ощущал вибрацию, исходящую от преследовавшей их твари. Он знал, что это нечто огромное и неестественное, чудовищный мутант, который двигается так, как он прежде никогда не видел, как не мог представить в своих самых диких и лихорадочных кошмарах.

Гейтс осознал, что ждал этого, как будто его что-то принуждало ждать, ничего не делать, лишь стоять с отвисшей челюстью, ждать приближения твари, чей страшный блеск отражается в его глазах. Он чувствовал себя слабым, более того, истощенным… словно город и его первобытные призраки высасывали из него жизнь.

– Гейтс, – произнес Холм. – Гейтс.

Он пришел в себя, заставил тело двигаться. Брайер метался в панике, светя во все стороны, растерянный и сбитый с толку, чувствуя, как смерть бросает тень на его сердце.

– Осторожней! – крикнул ему Холм, осветив лучом фонарика спотыкающуюся фигуру.

Брайер вскрикнул, выронив фонарик. Он слишком близко подошел к краю одного из гигантских отверстий, что усеивали полгорода. Гейтс увидел, как он исчез из виду. Они с Холмом побежали туда. Нет, Брайер не исчез. Он висел на краю пропасти, лицо его было бледным и искаженным страхом. Встав на колени, мужчины схватили его за руки и на счет «три» вытащили наверх.

– О, слава богу, слава богу, – бормотал Брайер.

Нельзя было терять времени. Тварь в треугольном проходе издавала звук, напоминающий не пронзительный вой, а скорее вялый визг. Она пробиралась по проходу, протискиваясь, как желе по соломинке, распространяя ужасное газообразное зловоние, смрад брожения и влажного разложения.

– Быстрей! – сказал Гейтс остальным.

Он вел их к круглому туннелю, по которому они прошли во двор. Теперь и сам Гейтс был охвачен паникой. Он не был уверен, тот ли это туннель. Руководствовался исключительно инстинктом. Он завел туда Холма, потом Брайера, и те убежали прочь, как пауки. Проходя в туннель, Гейтс осмелился оглянуться. И увидел клубящийся желтый туман, выплескивающийся из треугольного прохода, увидел призрачное свечение, а потом и самого шоггота.

Он содрогнулся при виде того, что должно быть мертво, как сам город.

Но оно не было мертво. Гейтс видел, как оно выползает из прохода, словно кипящая живая твердь, дышащее семя чумы. Оно не было плотным, как телесное существо, и не являлось строго трехмерным. Оно представляло собой газообразный поток светящейся зеленой материи и тумана, постоянно меняющий свои границы. Перепончатое и просвечивающееся, пульсирующее, почти шарообразное. Искаженное и извращенное, как отражение в бракованном оконном стекле. Оно вылезло из прохода, циклопический желеобразный ужас, и повисло там, парящее и студенистое, как блестящая груда внутренностей, снова и снова сворачиваясь и разворачиваясь. Его сочащаяся, пульсирующая масса состояла словно из десятков, если не сотен мясистых овоидов, похожих на расширяющиеся мыльные пузыри, и каждый из этих пузырей был снабжен красным глазом.

Хватит.

Гейтс скрылся в туннеле и помчался по нему в нечистом свете шоггота, отражающемся от стен, в тошнотворном зловонии, заполняющем пространство горячими отвратительными волнами. Он полз, карабкался, как обезьяна, и спотыкался, пока не добрался до остальных. Едва не перескочил через них и крикнул в ужасе:

– БЫСТРЕЙ! БЫСТРЕЙ! ЭТА УЖАСНАЯ ШТУКА ПРЯМО ЗА МНОЙ!

Затем Холм нашел отверстие в городской стене и самым бесцеремонным образом вывалился из него. За ним последовал Брайер, потом Гейтс. Гейтс чувствовал движение воздуха на шее, тварь продвигалась по туннелю, как стремящаяся по сосуду частица. Проход наполнился мерцающим зеленым светом, и Гейтс увидел эту тварь, увидел ее бесчисленные красные глаза, которые глядели на него, расширяясь и сужаясь в своих эластичных пузырях.

Тварь догонит его, и он это знал.

Но он не собирался сдаваться без борьбы. Неловкий и неуклюжий в костюме КЧХП, Гейтс бежал. Бежал так, как не бегал с восемнадцати лет. Он видел перед собой Холма, луч его фонаря метался, как белый меч в темноте.

Бежать, бежать, бежать.

Каким-то образом Гейтс понял, что Брайер оказался позади и это его крик он слышит. Крик резкий, истерический, безумный, самый жалкий и безнадежный, какой ему доводилось слышать. От этого крика у Гейтса перехватило дыхание. Он, словно потерял координацию и споткнулся о выступ камня.

«Ты не можешь оставить его. Не можешь оставить так умирать, – произнес его внутренний голос. – Если ты считаешь себя человеком и мужчиной, ты не позволишь Брайеру так умереть. Он старше Холма и тебя. Он не может бежать быстро. Ты должен помочь ему».

Гейтс знал, что это правда. В его голове никогда не было более верной мысли. С диким воплем он направил луч мощного галогенового фонаря назад… но в этом не было необходимости. Тусклое свечение твари освещало то, что оно делало, и это было ужасно. Гейтс увидел Брайера, не мертвого, но и не живого… Брайер стоял на коленях и смотрел на тварь. Разум его исчез. Душу вырвали, и ее унесло, будто сухой песок ветром. Невозможно было смотреть на это, наблюдать так близко и не сойти с ума.

Шоггот словно расширялся, раздувался, отвратительная дымящаяся печь из плоти, спонтанное, самопроизвольное сгорание склизкой дышащей массы. Тварь отрастила конечности – розовые щупальца и чешуйчатые клешни, снабженные шипами ноги карабкающегося насекомого и бесчисленные отростки, похожие на огромных извивающихся бледных земляных червей. В этой массе появились сочащиеся гнойники, которые стали глазами, а потом и ртами, воющими, как ураганный ветер. Эти рты исторгли целую реку отвратительного зеленого желе, и из них проросли тысячи колышущихся усиков, бесшовных и прозрачных, как из стекла; затем тварь снова всосала их, легко, как человек вдыхает воздух.

– БРАЙЕР! – услышал Гейтс свой голос. – БРАЙЕР! РАДИ БОГА!

Но все это было бессмысленно, Брайера больше не существовало. Его замечательно работающий мозг превратился в слякоть, а сам Брайер – в животное, в ужасе ждущее, когда его принесут в жертву.

Шоггот навис над Брайером, бурлящая протоплазменная масса, жидкий кошмар, готовый проглотить его. Тварь сочилась и пузырилась, превращаясь во множество водянистых пульсирующих мешков, как сотни и сотни медуз, застрявших на мели какого-то лишенного прибоев моря, и все эти мешки расширялись и сжимались, словно дышали. На них появились десятки пластиковых лиц – точные имитации лица Брайера, которое расплавилось, как жир. Потом появилось огромное сосущее углубление, которое вначале выглядело как гигантский пупок, но вскоре стало морщащимся ртом, из которого высунулся язык из плоти, который в свою очередь распался, как делящаяся клетка, и обнажил дряблый овал, усаженный рядами острых зубов.

Это отверстие поглотило Брайера, втянуло его и пожрало с гротескным, отвратительным звуком, словно из апельсина выжимали сок. Потом отверстие ушло внутрь, и от Брайера осталась только оболочка, как скорлупа яйца, которое проглотила змея.

Останки Брайера посыпались на пол пещеры, и Гейтс увидел их. Сначала вывалился КЧХП Брайера, разорванный в клочья, с дырами, прожженными пищеварительной жидкостью; затем выцветшая оранжевая парка; следом – кости, очищенные от всего, кроме пятен крови. И наконец показался вымазанный слизью сапог с торчащей из него берцовой костью.

Гейтса на мгновение парализовало от ужаса, потом он вскочил на ноги.

Ему не спастись от этой твари. Она слишком быстро движется. Гейтс повернулся в последней безумной попытке убежать и тут поверх хлюпанья и гула, с какими эта циклопическая масса приближалась к нему, услышал резкий писклявый звук, от которого все внутри застыло и похолодело.

Шоггот остановился.

Потом стал отступать к проходу, оставляя за собой слизистый след и шлейф желтого пара, клубящийся в воздухе.

Он исчез.

Но Гейтс знал – если не почему, то что случилось. Писклявый звук, который он слышал, был голосом живого Старца. Шоггота отозвали в логово, как собаку. Его пощадили, но уже тогда Гейтс понял, что не из милосердия. Его берегли. Берегли для чего-то другого.

Он стоял, тяжело дыша. Упал на колени. Тело его лоснилось от пота. Пот тек по лицу и замерзал на бороде. Гейтс огляделся в поисках Холма, окликнул его, но ответа не было. Задыхаясь, без сил, Гейтс двинулся через грот подальше от руин. Ему нужно было к Кертису в «гипертат» наверху. В волнении он забыл о найденных останках Норта.

Он не сомневался в одном: то, что выбралось после линьки из этой человеческой оболочки, из этой кожи, теперь на свободе и придет к ним, к одному за другим.