Федора попыталась вырваться, но держал Грегори крепко, и даже сквозь слой одежды она ощущала жар, исходящий от его тела. Ненормальный жар. Грегори Гамильтон сопротивлялся магическому воздействию. Прозрев единожды, он не желал больше становиться рабом Дженет Шарп. Конечно, сбросить с себя чары ему не удастся, но, возможно, получится их ослабить. И тогда у Федоры будет шанс.

Упершись обеими руками в грудь Грегори, она оттолкнулась. Свечу пришлось быстрым движением загасить и отбросить, а ведь живой огонь был бы кстати. Впрочем, едва ли пожар – хорошая идея.

– Мистер Гамильтон, – выдавила Федора с немалым трудом, объятия были чересчур крепкими. – Грегори. Очнись.

Гамильтон перекатился по постели, подминая ее под себя, и Федора начала задыхаться. Она продолжила упираться в грудь мужчине, но пространства для маневра было маловато. Даже удар не нанести. Глаза Грегори были пусты, и сквозь них смотрело нечто чужое. Так, должно быть, глядит на смертных вечность.

– Гре-Грегори… – с трудом выдавила Федора, пытаясь дозваться до затерявшегося в этой вечности, но сама по себе надежда была глупой.

У Дамиана могло бы получиться, наверное. Но не у нее. Она – чужая. Случайная знакомая, попутчица. Так просто сдаться, закрыть глаза, позволить Дженет Шарп победить. Значит, и сражаться глупо.

Чужая была мысль, жалкая и фальшивая, и от нее во рту появлялась ядовитая горечь. Но означала эта мысль и еще кое-что: Дженет Шарп изволила сражаться, посчитав Федору пускай и слабеньким, но все же противником. Возможно, это от скуки. Она стара, значит, скука ее со временем стала почти невыносимой. Надо же себя занять чем-то, хоть как-то позабавиться.

Сражаться было нелегко, особенно вот так, прижатой к постели тяжелым телом, когда горячие руки расстегивают корсаж, рвут ткань, добираясь до груди.

Федора не выносила грубости, слишком ей были памятны любовники матери. Избавившись от иллюзий, та пошла буквально по рукам, стала неразборчива, и знать бы, кто вложил в ее пустую, заполненную только алкогольными парами и сожалениями голову мысль отправить семилетнего ребенка в монастырь, подальше от разврата и уже ощутимого запаха смерти.

Накануне отъезда Федора видела смерть своей матери во сне: нож, перерезанное горло, точно вторая улыбка, и ощущение, что это неправильно, потому что мама не улыбается и красный ей не идет. Федора так и не решилась узнать, правда ли так все случилось, или же мать ее спилась и умерла в горячке или от болезни, а может, и вовсе еще жива. Но ненависть к мужской грубости точно осталась.

Федора ударила коленом, потом боднула Гамильтона в подбородок, а когда он, застонав, выпустил ее, откатилась на край постели и села. Грегори глядел на нее, и кажется, боль немного прочистила его разум. Глаза были шальные, почти безумные, но – человеческие.

– Вы…

Федора потерла лоб. Ну и крепкая же у вас челюсть, мистер Гамильтон!

– Вы, это вы, мистер Гамильтон? – спросила она. Такая же глупость в сложившихся обстоятельствах, как и вопрос «сколько пальцев я показываю».

– Я… не знаю… – проговорил Грегори Гамильтон. Вид у него был растерянный. Сжав обеими руками голову, он застонал.

– Послушайте. – Федора придвинулась ближе, заглядывая ему в глаза. Только бы Грегори не ушел, только бы не столкнуться опять с той жуткой мертвой вечностью. С вечностью договориться невозможно. – Мистер Гамильтон, Грегори, вы – не ее игрушка. Она одурманила вас, окрутила, пила ваши силы. Вы для нее – источник молодости. Сопротивляйтесь, если хотите жить.

– Иначе эта Цирцея превратит меня в свинью? – пробормотал Грегори.

– О нет, – рассмеялась Федора. – Цирцея – это я. Иногда превращаю мужчин в свиней, а иногда – даю добрые советы.

– Как спуститься в ад? – спросил Грегори, прислонившись к столбику кровати. Лицо его было бледным, почти совсем бескровным.

– В Аид, – поправила Федора. – В Аид.

– Кажется, я уже готов. – Грегори прикрыл глаза, уронил обе руки на колени.

Безвольные его кисти казались мертвыми рыбами. Это странное сравнение неприятно кольнуло Федору. Протянув руку, она коснулась кожи мужчины. Теперь он был холоден, покрыт испариной, осклиз и дышал тяжело, точно вытащенное на берег морское чудовище. И становился все бледнее.

Поединок наскучил Дженет, и она решила избавиться от игрушки.

– Послушайте, Грегори. – Федора подсела ближе. – Взгляните на меня!

Пришлось ущипнуть мужчину, чтобы он поднял голову и кое-как сфокусировал взгляд.

– Боритесь, если не хотите превратиться в… – Федора не договорила. Грегори видел, чем стали попавшие в сети ведьм, он не нуждался в дополнительных стимулах. Он просто не мог сам сбросить чары. Не каждому такое удается.

– Улиссу помогали боги, – слабо улыбнулся Грегори, точно прочитав ее мысли.

Федора села еще ближе и взяла его лицо в ладони.

– Боритесь. Вы нужны мне. Вы дали обещание помочь. Поэтому боритесь.

Федора поцеловала холодные, влажные, почти мертвые губы, и они едва шевельнулись в ответ.

– Этой силе нужно сопротивляться, – шепнула она. – Можно сопротивляться. Докажите, что вы не ее кукла. Докажите, что вы живой и настоящий.

– Я не знаю как… – пробормотал Грегори Гамильтон.

– Просто – живите. Жажде жизни ничто нельзя противопоставить. Она сильнее всего.

Горячие – горячечные – руки стиснули ее плечи. Грегори закрыл глаза, втянул воздух через плотно стиснутые зубы, а потом медленно, точно каждое движение ему причиняло боль, сел прямо. Федора прикусила губу, чтобы не застонать от боли: хватка у Гамильтона была железной.

– Подумайте, – процедила она, – ради чего вы живете.

– Джеймс, – тихо, но твердо сказал Грегори. – Мой сын.

– Правильно, вы сражаетесь ради него.

– И мой… брат.

Грегори вдруг отстранился и тихо проговорил:

– Отпустило.

Федора также не чувствовала больше присутствия Дженет Шарп, но глупо было надеяться, что они победили могущественную ведьму. Скорее той наскучила схватка и она отступила на время.

– Она ушла… – Грегори провел по губам, стирая проступившую кровь. – Я чувствовал ее еще минуту назад. А теперь она ушла.

Да, Дженет Шарп ушла, а Федора вдруг особенно остро ощутила всю неуместность своего присутствия в этой комнате. Она сидела на постели в разорванном платье и весьма неожиданно чувствовала неловкость, хотя обычно это чувство ей, как ведьме, было чуждо совершенно. Грегори Гамильтон также явно его испытал, потому что отстранился и отвернулся. В предрассветном сумраке Федора увидела румянец, вспыхнувший у него на скулах, и это было даже забавно, учитывая, что всего несколько часов назад он предавался разнузданной страсти с ведьмой.

Федоре, впрочем, тоже было не по себе. Она откатилась к краю постели, поднялась, комкая ворот порванного платья в кулаке, кое-как расправила юбку.

– Разожгите камин, Гамильтон. Пламя…

– Защищает и очищает, – кивнул Грегори. – Я в курсе.

– И не ложитесь больше спать сегодня, – сказала Федора и поспешила выскочить за дверь, пока не случилось еще что-нибудь неправильное.

Беда была в том, что ей отчаянно хотелось снова поцеловать Грегори Гамильтона. Поцеловать и на этот раз получить отклик. Украсть его у другой, у более сильной ведьмы. А опускаться до подобного Федора не могла себе позволить.

* * *

Завтрак Элинор проспала, вместе с ним и ланч, и пробудилась в лучшем случае к вечернему чаю. И разбудил ее прежде всего запах: пахло кексом, булочками с шафраном, сливочным маслом и еще чем-то сладким и пряным.

– Доброго дня, мисс. – Пегги заглянула в комнату, должно быть, уже в сотый раз, улыбнулась и свет зажгла.

Элинор зажмурилась, потерла глаза, пытаясь проснуться окончательно, привыкнуть к яркому электрическому свету. Что-то ей снилось странное, но определенно – приятное.

– Я приготовила для вас платье, мисс. И к завтраку уже накрыто.

– К завтраку? – Элинор бросила взгляд на часы, и если по ним судить, было уже далеко за полдень. – Ты уверена, дорогая Маргарет?

– Первый прием пищи в день так принято называть, – усмехнулась молодая ведьма. – Вам ванну приготовить?

– Только умывание. Холодное. Очень.

Элинор выбралась из постели, потянулась, а потом после кратких раздумий сделала несколько упражнений, которым их учили в школе на занятиях по гимнастике. Тело от них делалось гибким и, по мнению мисс Элскотт, преподавательницы по физкультуре, ум прояснялся. Насчет второго Элинор все еще не была уверена, но, кажется, помогало.

– Мистер Дамиан опять всю ночь провел за книгами, – наябедничала Пегги, берясь за гребень, когда с умыванием и одеванием было покончено. – Пыль поднял столбом, но, кажется, так ничего и не нашел.

– А ты, Пегги, знаешь случаи, когда злые силы вселялись в чужое тело?

– О, сколько угодно, – отозвалась горничная. – И все они до единого вам не подойдут. Ведьма может занять тело, пока человек спит. Но не украсть его совсем. Подчинить себе волю человека можно, но едва ли в него полностью перевоплотиться. А еще говорят, есть тайное слово для этого.

– Мутабор. – Элинор вздохнула. – Где завтрак накрыт?

– В верхней гостиной, мисс. Сегодня дождливо, сыро, а там теплее всего.

Элинор накинула шаль – в коридоре и в самом деле было зябко – и спустилась на этаж вниз.

– Добрый день.

– Добрый день, – бесцветными голосами отозвались сидящие возле стола.

В воздухе висело чувство неловкости, густое и плотное, почти осязаемое, не позволяющее троим людям взглянуть друг на друга. Элинор села рядом с Федорой Крушенк, налила себе чаю и принялась намазывать булочку маслом, стараясь не обращать на всеобщую неловкость внимания. Федора опустила взгляд в тарелку; Грегори Гамильтон – бледный, измотанный, но куда больше похожий на себя прежнего, чем в последние дни, глядел в огонь; Дамиан, держась особняком, просматривал старые пыльные книги.

– Я была не права вчера, – сказала Элинор, глядя на него. – Прости за резкость.

Неловкость не стала меньше, но сотрапезники ее, кажется, оттаяли. Зазвенели столовые приборы, чай и кофе были разлиты по чашкам. Алессандра принесла целую гору пирожков вдобавок к кексам и булочкам, которые и так уже с трудом помещались на небольшом столике.

– Нашлось что-нибудь? – Элинор кивнула на стопку книг.

Дамиан покачал головой.

– Кенло упоминается пару раз в дневниках и черновиках писем, но вскользь. Кажется, для Джошуа Гамильтона это была не слишком приятная тема. Все, что можно из этих заметок понять: Кенло изгнали прочь и каким-то образом запечатали.

– До поры, – мрачно кивнул Грегори Гамильтон. – Постой-ка… Джошуа Гамильтон ведь детей не имел? Обе наши двоюродные бабушки замуж так и не вышли. А отец был единственным ребенком в семье, следовательно – находился под защитой этого самого Акора, верно? Значит, выходит, мы – первые, до кого Кенло этот сумел добраться. И то, что же, простая месть?

– Меня больше занимает, почему это Кенло решил мстить нам, – покачал головой Дамиан. – Информации в дневниках и письмах, конечно, мало, но создается впечатление, что Кенло – враг Леру, а не нашего деда. Значит, и зло он должен был затаить на Леру. Мы тут при чем?

– Леру потомков не оставил? – предположил мистер Гамильтон.

– И наш дорогой дед унаследовал чужую ненависть? – Дамиан хмыкнул. – Любопытно получается. Надо бы попытаться выяснить все об этом дедовом приятеле.

– Я выясняла, – отозвалась Федора глухо. – Всеми доступными мне способами. И – ничего. Он просто затерялся, словно и не было никогда. Впрочем, шептуны умеют прятаться. И я бы на вашем месте подумала о другом: ради одной только мести никто не станет убивать людей. Ему зачем-то нужен ребенок, или Лаура, или – Дамиан Гамильтон, раз уж он пытался заманить его в ловушку. Гадать бесполезно – создания, подобные Кенло, не подчиняются человеческой логике.

– Выходит… – Элинор щелкнула пальцами. – Выходит, и миссис Шарп не сама по себе это затеяла, верно? Она вас лишила родовой защиты, забрав перстень.

– Да, – кивнул Дамиан, бросая на брата мрачный взгляд, заставивший Грегори свои глаза отвести. – И это действительно проблема. Я покопался в семейных архивах и хрониках и нашел кое-что и о Ровайн, и о хранителе, и о перстне.

Отодвинув чашку, Дамиан поднялся, подошел к столику возле камина и выбрал несколько книг с потрепанными корешками.

– Это Лаклан. – Открыв одну из книг, он продемонстрировал бледную, весьма среднего качества гравюру. – И его супруга Ровайн.

Изображенная на картине женщина мало походила на свой портрет, а мужчина рядом с ней… что ж, он показался Элинор смутно знакомым, так что, должно быть, были в нем некоторые черты, делающие его похожим на Дамиана и Грегори.

– Скверный рисунок, – согласился Дамиан со вздохом. – Оуэн Гамильтон, наш пра-сколько-то-там-дядюшка был слишком высокого о себе мнения, надо сказать. Даже пожертвовал перед смертью несколько своих картин Королевской Академии. Надеюсь, их сгноили в подвалах. Однако он был любознателен и собирал семейные предания, и с буквами выходило лучше, чем с красками. В 1768 году он издал небольшую книжицу, собрав в ней самые пикантные, на его взгляд, истории. Упоминает он и Акора, некоего магрибского колдуна, проклявшего Гамильтонов. Но в его неизданных черновиках есть еще один вариант легенды. Уж не знаю, чем он прадядюшке не угодил, должно быть, показался недостаточно живописным. Маловато кровавых подробностей. Легенда вкратце такова: Лаклан сумел пленить некоего демона Акора или, может быть, Акуна (почерк страшно неразборчивый) и заключить с ним договор, залогом которого был древний перстень, найденный в кургане. Пока перстень носит первенец рода, он защищен от любых напастей. По преданию, это и на самого Лаклана повлияло благотворно. Мол-де был он злодей и деспот, а потом стал вдруг благородным господином и заботливым хозяином.

Дамиан ухмыльнулся.

– Слабо в такое верится – заботливый Гамильтон… Не важно. Дорогой прадядюшка Оуэн приводит еще одну легенду, также не попавшую в его книжку. Один из наших предков веке в шестнадцатом потерял свой перстень, проиграл его в кости да еще ухитрился попасться на зуб какому-то то ли колдуну, то ли монстру. И…

Дамиан сделал театральную паузу.

– И что? – нахмурился Грегори.

– И помер, дорогой брат. Перстень нам, правда, вернули. Такие вещи долго в чужих руках находиться не могут.

Снова повисло молчание. Дамиан задумчиво перелистывал страницы книги, Грегори застывшим взглядом уставился на огонь в камине. Федора Крушенк делала быстрыми штрихами наброски в небольшой тетради. С каждым мгновением молчание становилось все тяжелее, воздух густел, и спустя полминуты Элинор не выдержала:

– Получается, Акор – ваш хранитель… А Ровайн… Почему на ее портрете записано условие договора?

– Возможно, она также была среди этих условий? – пожал плечами Дамиан.

Элинор поежилась. Не хотелось даже думать, какой смысл он сейчас вложил в свои слова.

– Она мне являлась, – сказал вдруг Грегори. Резко поднявшись, он подошел к камину, нагнулся и принялся кочергой ворошить угли. Движения были угловатые, быстрые, и искры летели во все стороны. – Минимум дважды. Не позволила мне зайти в реку тогда, после…

Он осекся.

– И еще во сне.

– Что она тебе сказала? – заинтересовался Дамиан.

Грегори отложил кочергу, выпрямился и сделал несколько беспокойных шагов по комнате от кресла к креслу, потом медленно опустился в левое и потер лоб.

– Что-то… что-то о дверях, которые нужно держать закрытыми. И что-то о гибели на пороге. И. – Грегори снова поморщился. – Думается, она предостерегала меня против Дженет.

– Двери? – Дамиан закрыл книгу и побарабанил по краю стола. – То же самое говорила Линор… то, что заняло тело Линор на вечере у леди Морроу. Дверь, которую нужно держать закрытой. Так будет лучше для всех, включая саму дверь…

Дамиан покачал головой.

Три пары глаз уставились на Элинор, не успевшую донести чашку до рта. Медленно поставив ее на блюдце, Элинор выпрямилась, сложила руки на коленях и качнула головой.

– Я ничего этого не помню.

Дамиан раздраженно фыркнул, отодвинул в сторону книги и откинулся на спинку стула.

– Что ж, пока мы знаем только туманные предупреждения, еще более туманные предсказания и то, что без перстня нам грозят неприятности. А как ваш поход в трущобы, прекрасная Линор?

Вопрос был задан таким тоном, что Элинор немедленно вспыхнула от гнева. В самом вопросе этом подразумевалось, что толку от блужданий по Уайтчепелу нет и быть не может. И, увы, это было не так уж далеко от истины.

– Миссис Гамильтон появлялась в работных домах. И там ей не рады. Там она была месяца три назад, и с тех пор ее не видели и, как я поняла, видеть не хотят.

– Три месяца? – Дамиан повернулся к брату. – Произошло в вашей жизни три месяца назад что-то примечательное?

– Я одного понять не могу, – проигнорировал вопрос Грегори Гамильтон, – почему взялись за меня? На тебе, братец, родовой защиты нет, а надо же – целехонек.

– Есть одно обстоятельство, – неохотно ответил Дамиан, делая вид, что не заметил смену темы.

Поднявшись, он запер дверь и прислонился к ней спиной. Минуту или около того он колебался, размышляя напряженно о чем-то, а потом медленно сжал кулаки.

– То, что я сейчас расскажу, не выйдет за пределы этой комнаты и никоим образом не дойдет до ушей Франка.

Он сделал несколько беспокойных, неловких шагов, остановился возле камина, облокотившись на полку, запустил пальцы в волосы, растрепав их. Говорить не спешил, собираясь с мыслями и оттягивая до последнего, хотя и решил, очевидно, что пришла наконец-то пора чем-то поделиться.

– Это было пятнадцать с небольшим лет тому назад. Катриона тогда изыскивала способы сохранить и оживить мое тело, но душу не трогала, и я мог бродить, где мне вздумается. Уже и не помню, как оказался в Лангедоке. Я поселился в старинном монастыре, был там чем-то вроде привидения. Неплохо проводил время: читал книги в библиотеке, наблюдал за людьми. Я был еще очень молод, легкомыслен и глуп. И не сразу понял, что часть монастырской братии занимается делами не совсем богоугодными…

Дамиан умолк, сделал еще один круг по комнате и наконец сел к столу. Пальцы провели по краю блюдца, собирая крупицы просыпанной с булочки сахарной пудры.

– Они сумели поймать меня при помощи знаков и формул, пленить мой дух, хотя я по наивности своей считал себя нематериальным и оттого неуловимым. Сперва они заключили меня в сосуд – у них была огромная алхимическая лаборатория, ей уже, наверное, лет пятьсот к тому времени сравнялось. Затем они привели какого-то деревенского дурачка, слабого разумом и духом. Хотя монастырь был мужской, очень строгого устава, в кружок этих алхимиков-чернокнижников, или уж кем они там себя воображали, входили несколько женщин. Все – ведьмы, все – красавицы. Разумного человека, возможно, остановили бы те вещи, которые они творили. Разумный человек задумался бы, отчего это на него обратила внимание такая красавица. – На этих словах Грегори Гамильтон слегка покраснел, но это лишь к лучшему. Он был до того слишком бледен. – Этот крестьянин был совсем-совсем дурак в медицинском смысле, но телом здоровый, похотливый и с радостью возлег с одной из женщин, хотя постелью им и послужил черный камень. Ему бы задуматься, да нечем. А потом духу моему было приказано занять это в общем-то пустое тело и…

Дамиан потер лоб.

– Можно мне обойтись иносказаниями?

– Мы поняли, – сжалился над братом мистер Гамильтон. Элинор кивнула, хотя, к стыду своему, не против была послушать и дальше. Федора промолчала.

– Им был нужен ребенок. Тогда я не знал, зачем им это, но… Да, собственно, и до сих пор толком не знаю. Уже вернувшись в Лангедок во плоти, я обнаружил, что аббат Роже вычислил чернокнижников в обители и всех их арестовал и запер в подземных кельях, где они должны были отмаливать свои грехи. Убийство, пускай и безбожников, претит добрейшему аббату, и тут я говорю без иронии, мне он симпатичен. Мне удалось поговорить с одним из этих чернокнижников совсем недавно. Он выжил из ума, но в общих чертах смог рассказать то, что они задумали. Им нужен был младенец, зачатый от жизни и смерти одновременно, это они вычитали в какой-то книге. Такой младенец получает доступ к величайшим тайнам вселенной, слышит, как растет трава и шерсть на животных, и чуть ли не движение звезд наблюдает невооруженным глазом. Но все у них пошло не так: мне удалось сбежать, мать умерла родами, такое и с ведьмами случается, а младенца в итоге отдали на воспитание крестьянам, где он оказался замучен почти до смерти людской жестокостью. Возможно, он и слышит, как растет трава, а еще чувствует каждую человеческую эмоцию, и она его режет, точно нож.

– То есть… – Грегори Гамильтон посмотрел на брата. – То есть Франк…

– По сути, мой сын и твой племянник и формально – первенец, защищенный договором с Акором. Возможно, именно поэтому у чернокнижников и того, кто ими манипулировал, ничего не вышло.

– И кто же, по-вашему, Дамиан, ими манипулировал? – уточнила Федора.

– Если верить тому выжившему из ума монаху, к ним лет семнадцать тому назад явился некий человек, маг, родом из Шотландии, кстати, назвался Кинаем или Кеннетом. Он подсказал им, как можно получить подобную силу, но потребовал после свершения ритуала отдать мою душу. Однако что-то его задержало, он не пришел, ведьма умерла родами и так далее. Будь у Франка все способности, которые сулил этот Кинай, и не ограничивай его сверхчуткость восприятия, воспитай его не невежественные крестьяне, а колдуны, и мы бы получили чудовище.

– Что-то стоит за этим… – задумчиво проговорил мистер Гамильтон. – Но пока нам нужно избавиться от Дженет и отыскать Лауру.

– Я думала об этом, – кивнула Элинор. – Я смогу увидеть Кенло, думаю, даже почуять, но что, если днем он скрывается в таких местах, которые человеку недоступны? Тогда нам нужно идти ночью.

– Исключено! – отрезал Дамиан. – Вы, Линор, ночью ни в какие трущобы не пойдете ни одна, ни с мисс Крушенк, ни с пистолетом, ни даже с армией!

Элинор фыркнула.

– Успокойся. – Грегори Гамильтон похлопал брата по плечу. – Я могу пойти с мисс Элинор, это, в конце концов, в облике моей жены чудовище в трущобах убивает женщин. Но не сегодня. Мне нужна пара дней, чтобы прийти в себя.

– А я расспрошу столичных колдунов. – Федора, почти все время молчаливо изучавшая свою тарелку, поднялась. – Вернусь поздно.

Она коротко кивнула и вышла, оставив дверь открытой.

– А я… – Элинор запнулась. – Дамиан, думаю, мне нужно… Нам нужно кое-что обсудить.

Дамиан посмотрел на нее удивленно и кивнул.