Первым делом Элинор стянула с себя платье, пропахшее туманом, болотом и сладким кладбищенским запахом цветов, которые так похожи на лилии, но ими не являются. Плохие это были цветы, злые, если такое вообще можно сказать хотя бы об одном растении. Стоя в одной сорочке посреди собственной ванной комнаты – фантастическая роскошь! – она плескала в лицо холодную воду и тряслась от озноба, пока заглянувшая в ванную Пегги не охнула возмущенно и не загнала ее в теплую воду. Прямо в сорочке. Запах все слабел, слабел, пока его не сменил аромат лавандового мыла и корицы – от тонкой пыли с фартука горничной. Откинувшись на бортик ванны, Элинор закрыла глаза.
– Скажи мне, Пегги, как много может забыть человек? И выдумать взамен забытого?
– Да уж побольше, чем узнать, полагаю, – фыркнула Пегги. – Сестрица моя Матильда, так-то особа спокойная, но… несколько ревнивая, однажды так прокляла своего неверного любовничка, что он очнулся только в Сингапуре, где воображал себя мелким клерком на службе у Ост-Индской компании. И, прошу заметить, ничегошеньки более не помнил. Чистый лист. Уже лет десять прошло, а Матти так его и не расколдовала. Впрочем, он неплохо там, в Сингапуре, устроился.
– У меня не было матери. – Это почему-то показалось Элинор очень важным. Никогда не было матери. – Ну, была, конечно, как без матери? Но я ее совсем не помню. Представь себе, я ее вообразила! Этакая мать Маргарет Хэйл [26]. Слабая болезненная женщина в кресле. Безмолвная бледная тень. Многовато книг я читала в детстве! Ну не глупо ли?
Пегги заставила Элинор нырнуть на дно ванны, а потом принялась промывать волосы, спутанные, также полные чужих, противных запахов. А еще пыли.
– А еще я позабыла подругу, совершенно безумную подругу, которая могла вселяться в чужие тела и убивать неугодных, опасных для меня. И тетушку Шармилу. Как можно забыть кого-то по имени Шармила?!
– А может, оно и к лучшему? – предположила Пегги. – Может быть, вы забыли что-то страшное, жуткое? Что-то опасное для вашего рассудка?
– Пожиратели Теней, проводники душ, чудовища, ведьмы, убийства… Скажи, Пегги, что еще может существовать в мире опасное для моего рассудка?
Пегги согласно хмыкнула. Подала полотенце лавандового цвета и пахнущее лавандой, и даже с веточкой лаванды, вышитой в уголке. Что-то все это означает, что-то важное. Но память – как решето.
Элинор вытерлась, сменила сорочку на сухую, чуть хрусткую от крахмала, закуталась в бархатный халат – еще одна дорогая, слишком шикарная для нее вещица из гардероба кого-то из Гамильтонов. Но Элинор было уже безразлично. Если она и боялась, что вся эта роскошь испортит ее, то зря. Вещи так и остались вещами, возможно, чуть более красивыми, чуть более приятными на ощупь, но едва ли более желанными.
О людях такого не скажешь.
Перед глазами встала та сцена: Дамиан и Дженет Шарп на лестнице. Целуются. И ведьма запустила свои паучьи длинные белые пальцы в черные волосы Дамиана, он же стиснул перила так, что дерево едва не трещит. Понравился ему тот поцелуй? Хочет ли он повторения? Поддается ли он чарам ведьмы так же легко, как его старший брат?
Кутаясь в халат, Элинор вышла в спальню и на Дамиана же наткнулась. Он стоял в дверях, занеся руку, чтобы постучать. Верен себе: сперва заходит и только потом спрашивает дозволения. Элинор даже нравились эти его манеры, выдающие чудовищные огрехи в воспитании. Или же ему просто было наплевать на нормы, принятые в обществе, частью которого он в любом случае не был? Когда Дамиан заходит в спальню к женщине, то делает это только затем, чтобы поговорить.
Эта мысль должна была успокоить Элинор, которую все еще нервировало присутствие подле нее – полуодетой, закутанной в чужой халат, босой – мужчины. Но вместо этого мысль о Дамиане почему-то разозлила.
Он целовался с Дженет Шарп! С той Дженет Шарп, у которой золотые кудри и грудь выпирает из корсажа. С той Дженет Шарп, что, обнаженная, управляла ордой мертвецов, из которых перед этим вытянула все силы. Той Дженет Шарп, что угрожала Элинор. Carpe Diem. Элинор посмотрела на Дамиана и покачала головой. И сама себе запретила думать обо всякой ерунде.
– Мистер Гамильтон?
– В чем я провинился на этот раз? – спросил Дамиан, разглядывая ее. А Элинор в одном халате и босиком.
– Я просто устала. – Элинор подошла к постели, откинула край одеяла и замерла. Лечь сейчас и закрыть глаза? Тогда он уйдет, оставив ее прокручивать в голове проклятую сцену и… ревновать. О боже, ревновать!
Poly kalo [27], она его выслушает.
– Я могу войти? – спросил Дамиан тихо.
– Ты уже вошел. – Элинор указала на кресло, а сама села на край постели.
Дамиан остался стоять.
– Дженет приходила, чтобы предложить обмен. Сказала, что отпустит Грегори, если я стану ее любовником. Тогда она и перстень отдаст.
– И? – Элинор разгладила складку на одеяле кончиками пальцев.
– Я ничьим любовником становиться не собираюсь, – сказал Дамиан. Он закрыл дверь в ванную и прислонился к ней, скрестив руки на груди. – Впрочем, едва ли это остановит Дженет. Я совершил страшную глупость, упустил из виду… Как она должна быть стара, если умеет скрывать свою силу!
– Зачем мне все это знать? – спросила Элинор.
Дамиан, кажется, и сам не знал, зачем пришел, в чем собирается ее убеждать. И тогда Элинор сменила тему, по крайней мере отчасти.
– Я встретила Акора.
– Где? – встрепенулся Дамиан.
– В некоем месте, где больше оказываться не собираюсь, – отрезала Элинор. – Он сказал, что… По какой-то причине он не может защищать Грегори.
– Из-за перстня, – кивнул Дамиан. – Фамильный перстень служит залогом. Нужно было его вернуть!
Воображение, на которое Элинор никогда не жаловалась, нарисовало картинку до того яркую, что пришлось взмахнуть перед лицом ладонью, чтобы только от нее избавиться. И все же сплетенные в объятиях Дженет и Дамиан так и стояли перед глазами.
– Уйди, пожалуйста, – сухо сказала Элинор. – Мне нужно отдохнуть. Завтра я продолжу поиски миссис Гамильтон.
Дамиан сделал шаг вперед, но, поймав ее взгляд, поклонился и вышел. Аккуратно прикрыл за собой дверь. Спустя минуту из ванной комнаты выглянула всеми забытая Пегги, прижимая к себе грязную одежду.
– Зря вы так, мисс Элинор.
– Зря, – согласилась Элинор.
– Едва ли он хотел миссис Шарп, иначе давно уже…
– Маргарет, уйди и ты, – попросила Элинор. – Я хочу спать.
Покачав головой, ведьма-горничная вышла. Элинор забралась под одеяло, погасила лампу и закрыла глаза. Крепко переплела пальцы на груди. И не заснула, нет, скорее перенеслась в уже знакомый дом, полнящийся все новыми деталями. Интерьеры его местами были слишком перегружены: бессмысленное нагромождение вещей, собранных людьми, которые не понимают, зачем эти вещи вообще нужны. И Нистра – в белом. Одежда, как и облик сам по себе, для Нистры вещь совершенно условная, в ней нет такой уж необходимости, но отчего-то ей нравится длинная белая сорочка, в кружевном подоле которой легко запутаться.
– Что ты сделала с моей памятью и зачем? – спросила Элинор.
– А что ты вспомнила? – Нистра взобралась с ногами в огромное кресло. Подол задрался, и стало видно, что ноги у нее… странные. Полупрозрачные, так что пяток не видно и некоторых пальцев. Такое в народных поверьях бывает у чертей и фэйри, но Нистра не была ни первым, ни вторым.
Элинор смахнула с диванчика пыль и села, а потом, немного подумав, скопировала эту вульгарную позу, скрестила ноги, и ее собственные были длинными, гладкими и красивыми.
– Ты убивала людей, Нистра. И это полбеды, ведь есть вещи похуже: ты убивала людей руками невинных!
– Что касается первой твоей претензии, милая моя сестричка, – фыркнула Нистра, – звездочка моя, то я убивала нелюдей. Чудовищ, если хочешь. Кого тебе жалко? Насильника? Убийцу, который так привык к крови на войне, что и школьным истопником представлял опасность? А может быть, похотливую суккубу, заключившую договор с… опасными силами?
– Хорошо, – кивнула Элинор. – Допустим, они получили по заслугам. Но мои подруги…
– Я ТВОЯ ПОДРУГА! – вскричала Нистра, заставив Элинор содрогнуться и отшатнуться. – Они были жалкими трусливыми дурами, ради крохи силы, ради своих мелких страстишек заключавшими со мной договор. Я действую честно, Эли.
«Я всегда заключал сделку с живыми», – так ведь сказал Акор. После смерти врать становится легче. Сделки. С живыми.
– Ты знаешь Акора? – спросила Элинор, внимательно следя за выражением лица Нистры.
Та побледнела. Губы ее шевельнулись, и она выдохнула словно бы нехотя:
– Да.
– Что ему нужно от меня?
– Не важно, – покачала головой Нистра. – Держись подальше от него. Он опасен.
– А я думаю, ты просто пытаешься узурпировать меня, – спокойно сказала Элинор, не сводя с Нистры взгляд.
Лицо ее было подвижно – если было вообще. На нем отражались все эмоции, сменяющие одна другую. Нистра была напугана, рассержена, почти в ярости, и – в панике. Она боялась, но Акора ли или потерять Элинор? Или еще чего-то, о чем говорить не собиралась?
– Ты никогда больше не будешь командовать мною и распоряжаться моей жизнью, ясно? – спросила Элинор.
Бледные щеки Нистры вспыхнули румянцем.
– Да если бы я не предупредила твоего малохольного, тот гипнотизер тебя… тебя…
– Этим все твои добрые дела ограничились? – самым строгим «учительским» тоном спросила Элинор. – Ты, помилуй боже, предупредила о том, что мне грозит опасность! Какой, однако, подвиг для верной моей подруги! В прошлый раз меня чуть не сожрало чудовище, а ты и пальцем не пошевелила!
– Аждар не стал бы… – Нистра побледнела и плотно сжала губы.
– Аждар – что? – вкрадчиво спросила Элинор, склоняя голову к плечу. – И раз уж речь зашла, объяснись-ка, дорогая, что за спектакль вы в прошлый раз с Шармилой затеяли? Зачем было забирать меня?
– Тебе угрожала опасность, – пробурчала Нистра, обиженное дитя. – Мы хотели…
– От кого исходила опасность? Что за опасность? – Элинор, разглядывая насупившуюся Нистру, покачала головой. – Запомни: ты не будешь больше распоряжаться моей жизнью. Никогда.
Нистра хотела возразить. Сам воздух сгустился, наполнился запахом пыли, грязи и еще чего-то, неуловимо знакомого и столь же чужого. Нистра открыла уже рот, лицо ее исказилось, она собиралась кричать, собиралась командовать. Она всегда командовала, теперь Элинор помнила это отчетливо. Ей нравилось быть главной. Любовь Нистра понимала просто – как диктат. Я тебя люблю, а следовательно, ты исполняешь мою волю. Тут нет логики, но Нистре она и не была нужна.
– Ясно, – выдавила она.
Она казалась беспомощной и словно бы связанной по рукам и ногам. Элинор решила закрепить эффект.
– Ты не тронешь моих друзей, и вообще – никого из живых.
– Даже убийцу невинных женщин? – осклабилась Нистра.
– Убийца подобен тебе, – парировала Элинор. – Лаура Гамильтон – лишь оболочка. Если ты знаешь, как сладить с Кенло, я тебя послушаю. Нет, так я уйду.
Нистра закусила губу. Сидящая в кресле с ногами, бледная и растрепанная, она казалась совсем юной. И отчего-то Элинор знала, что это вполне соответствует истине. В некоем космическом смысле Нистра всего лишь глупый избалованный ребенок. Детей следует воспитывать.
А еще дети частенько лгут.
– Я не знаю, – сказала Нистра наконец. – Но могу попытаться выяснить. Если ты…
– Не ставь мне условия, Нистра, – отрезала Элинор. – Ты утратила это право, когда решила покопаться в моей памяти и исправить в ней все по своему вкусу. Если ты что-то придумаешь, знаешь, как меня найти.
И с этими словами Элинор погрузилась в спокойный сон, а отчего это у нее вышло легко, она и сама не знала. У нее еще будет время испугаться, сейчас же сон был важнее.
Платье из гардероба Гамильтонов безнадежно устарело, ему было уже лет тридцать, и без корсета и кринолина сидело оно ужасно, это даже Федора готова была признать. Собственная внешность едва ли волновала ее, но подобная одежда оскорбляла ее эстетическое чувство. Она предпочла бы ходить нагишом или в одной сорочке, но, конечно, не в доме, где проживают трое мужчин. Федора не любила дразнить гусей.
А еще платье было светлое. Отчего-то ни одного больше траурного наряда в сундуках и шкафах найдено не было. Это бело-голубое платье, узорчатое, как голландский изразец, совершенно не шло Федоре, заставляя ее чувствовать себя словно в чужой шкуре.
– Вы прекрасно выглядите, мисс Крушенк, – сказала светловолосая горничная Алессандра, расправляя складки юбки и ловко подгибая и закалывая слишком длинный шлейф.
Федора наградила ее колючим взглядом. Горничная усмехнулась.
– И не старайтесь, не старайтесь, я тоже не лыком шита. Силы у нас, думаю, примерно равны.
Ведьмы обменялись взглядами и разошлись. Не хватало еще ввязываться в безобразную ведьмовскую драку в доме, приютившем ее. Бросив прощальный взгляд в зеркало, Федора вышла, на ходу переплетая косу, и в коридоре столкнулась с мрачным Дамианом Гамильтоном. Он едва держался на ногах – на чистом упрямстве, злости, служащей сейчас стержнем. Ну и еще благодаря тому, что привалился к стене.
– Дженет Шарп, – сказал он, – что с ней делать?
Куда больше его волновала Элинор, то и дело он бросал короткие взгляды через плечо, на дверь в спальню Элинор, искренне полагая, что их никто не заметит. Наблюдать за влюбленными всегда было забавно, но подобное поведение пристало подросткам, охваченным огнем первой любви, а никак не паре людей взрослых и, надо полагать, опытных. Впрочем, чужие любовные истории не должны были тревожить Федору. Ее и судьба Гамильтонов не должна была беспокоить по большому счету.
– Миссис Шарп сильна, – сказала Федора.
– Это я уже понял, – мрачно кивнул Дамиан. – Можете не повторять, что я был глуп, когда доверился ей и познакомил со своим братом. Это я усвоил.
– Вашей вины тут нет, – покачала головой Федора. – Давайте присядем где-нибудь. Я чаю хочу.
Дамиан кивнул горничной и провел Федору в верхнюю гостиную. В камине плясало пламя, здесь всегда было жарко натоплено, и все равно Гамильтоны, а следом за ними и Элинор тянулись к пламени. Это хорошо, пламя очищает.
На ковре возле камина мальчишка – Франк – перебирал книги. Увидев своего наставника под руку с ведьмой, он едва заметно поморщился и, коротко попрощавшись, выскользнул за дверь.
– Франк очень чувствителен, – пояснил Дамиан, с еле слышным стоном опускаясь в кресло. – А вы только что выбрались из передряги.
– Я раздражена, – согласилась Федора.
Устроившись в кресле напротив, она взяла с подноса, принесенного горничной, чашку. Размешала сахар по-ведьмински: три раза по часовой стрелке и дважды – против.
– Итак, миссис Шарп…
Еще с полминуты она размешивала сахар то по часовой стрелке, то против, борясь со сном. Федора устала, была на ногах с самого утра, да еще и ввязалась в своего рода бой с могущественной ведьмой. Но Дамиан Гамильтон должен был знать правду. В противном случае он начнет корить себя, а Федора давно уяснила, что до добра это не доводит. И все же подавить зевок она не смогла.
– Вам нужно отдохнуть, – сказал Дамиан.
– Да, отдохну. Миссис Шарп. Судя по тому, что я видела в клубе «Мариграт»… судя по самому ее членству в этом клубе, Дженет Шарп исключительно сильна. Сильна настолько, что умеет скрываться под личиной простой ведьмы, красивой и самую малость тщеславной.
Дамиан открыл было рот, но Федора остановила его властным жестом.
– Не говорите мне о ее скромности! Это на вас действуют чары. Меньше, чем на вашего брата, и тут я удивлена. Но все равно вы под заклятьем. Рассудите логически: если бы Дженет Шарп не нуждалась в публике и ее любви, во внимании, разве пошла бы она в актрисы? Есть немало других способов заполучить себе жертву.
– Жертву? – глухо отозвался Дамиан. Тряхнул головой. – Что за клуб «Мариграт»?
– Вы о нем не слышали? – Федора окинула Дамиана Гамильтона задумчивым взглядом и сама себе ответила: – Конечно же, нет. Вы в его услугах не нуждаетесь. Этот клуб практикует темную магию и позволяет своим членам поддерживать жизнь и молодость, по слухам, почти бесконечно долго.
– Вероятно, – саркастично отозвался Дамиан, – это место знакомо Катрионе.
– Что ж, тогда я надеюсь, она гостья, а не жертва. Так или иначе Дженет Шарп старше, чем кажется, и очень сильна.
– Но вы сможете снять ее чары? – В голосе Дамиана прозвучала надежда, разрушать которую вовсе не хотелось.
– Я… попытаюсь, – ответила Федора уклончиво.
Попытается, несомненно. И несомненно, провалится, потому что силы несоизмеримы. Она и не надеялась никогда обрести такое сокрушающее могущество. Возможно, обычные люди – да даже и необычные, такие, как братья Гамильтоны, – не чувствовали это, а вот Федору сила ведьмы едва не сбила с ног. Только из чистой наглости она решилась схлестнуться с Дженет Шарп. А уж пытаться отыграть чужую добычу… Едва ли она решилась бы на это, не нуждайся она в помощи Гамильтонов.
– Я попробую кое-что, – пообещала Федора.
– Пусть это будет то, что не превратит Грегори из раба Дженет в вашего, – попросил Дамиан, и шуткой это было лишь отчасти.
Федора улыбнулась.
– О, я попытаюсь.
Допив чай, она поставила чашку на столик и поднялась. Дамиан приподнялся в кресле, но вставать не стал, только сказал:
– Доброй ночи, мисс Крушенк.
– Доброй ночи, Дамиан, – кивнула Федора.
В постель Федора легла, не раздеваясь, верная привычке всегда быть готовой. Глупо было надеяться, что Дженет Шарп не разглядела и не запомнила ее. Привлечь внимание такой могущественной ведьмы – несомненная честь, вот только слава будет, скорее всего, посмертной. Федора достала из сумки альбом для рисунков и несколько цветных мелков, нарисовала быстро защитные знаки и прижала альбом в груди, пачкая платье и руки алым и желтым. Увы, это колдовство не всегда срабатывало, куда лучше давались ей предсказания. Но, во всяком случае, это было лучше, чем совсем ничего. В остальном она полагалась на защиту дома. Ей самой потребовалось дозволение, чтобы пересечь порог. Возможно, и Дженет это же колдовство задержит хоть ненадолго. Напоследок она повесила своего рода сигнальный колокольчик, который разбудит, если потребуется, и погрузилась в сон.
Сны Федоры всегда были красочны и зачастую полны кошмаров. То, что виделось ей сейчас, не имело ни облика, ни названия, но было поистине ужасно. Оно надвигалось медленно, ему торопиться было некуда. Однажды оно достигнет Лондона, накроет его своей грандиозной черной тушей, бесформенной, по сути, бесцветной – черный только одно из возможных определений, – и поглотит. Зачем? Вот хороший вопрос. Так всегда делают чудовища.
Потом Федоре приснился мертвый шептун. Он стоял по колено в крови, странно, сладко пахнущей – гнилыми яблоками в карамели, – скрестив руки на груди. На нем был мундир, давно устаревший, пробитый на груди, весь залитый черной с прозеленью кровью. Лицо перепачкано в крови и земле, и только глаза видны ясно. Темные, они тем не менее казались яркими. «Ты плохо исполняешь мое поручение», – сказал шептун. О чем он, Федора не поняла.
А потом ей приснилась Дженет Шарп, нагая, прекрасная, с зияющей раной в груди, с отверстой грудной клеткой, словно бы сошедшая с прозекторского стола. Видно было, что сердца у нее нет, но это и так было ясно.
А потом Федора проснулась, и ей потребовалось минуты полторы, чтобы понять, что разбудил ее сигнальный колокольчик.
До рассвета было еще далеко, но в то же время наступление утра уже ощущалось кожей. Это было то странное пограничное время, когда возможно все. Все колдуны и ведьмы, которые брали на себя невеликий труд обучить Федору хотя бы чему-то, в один голос уверяли: если почувствуешь это, беги или сражайся. Отсидеться в стороне, лишь только наблюдая, нельзя.
Федора зажгла лампу. Желтоватый, слишком яркий для ее сонных глаз свет затопил комнату. Как назло, лампа была электрической, сейчас предпочтительнее был живой огонь. Поднявшись с постели, Федора взяла сумку и принялась рыться в ней в поисках свечи. По счастью, она носила с собой великое множество вещей, что могли пригодиться, а могли так и остаться бесполезным хламом. Травы, амулеты, карандаши, перочинный нож, одна сережка с капелькой бирюзы – вторая давно уже потерялась, сейчас и не вспомнить где. Сыскалась и свеча, скорее огарок, завернутая в промасленную бумагу, и коробок спичек. Федора запалила свечу, пристально разглядывая пламя возле самого фитиля. Алое. Колдовское. А еще пляшут в нем недобрые черные искры.
Сражаться с Дженет Шарп Федора была не готова. Она пока не придумала, как же совладать с ведьмой, как снять заклятье, наложенное колдуньей, не в пример более искусной. В колдовстве, к сожалению, прожитые годы имеют значение. В сравнении с мощью Дженет Федора себя чувствовала песчинкой. Прилив подхватит ее, унесет далеко в море да там и оставит.
Добрые ведьмы не умеют говорить «нет», когда просит само мироздание, а Федора не сомневалась, что не простой случай свел их всех вместе.
Вспомнился мертвый шептун Барнабас Леру. Почему он прислал ее на помощь Гамильтонам? Что ему за дело? Только потому, что он старый друг семьи? Старый и мертвый, и даже у шептунов привязанности должны поколение за поколением истончаться и таять.
И при чем тут Дженет Шарп с вскрытой грудной клеткой и без сердца? Метафора? Образ?
О черной твари, медленно ползущей на город, Федора предпочла не думать. Чувствовала – это нескоро.
Она вышла в коридор и прислушалась. Дом спал. Можно было, напрягшись, уловить спокойное и не очень дыхание. Горничные ворочались с боку на бок, одурманенные чужим колдовством. Они были недурные ведьмы, но Дженет не чета и даже Федоре, что бы они обе о себе ни думали. Деревенские знахарки, не более. Кухарка была посильнее, но на нее был наслан кошмар, в котором то ли пудинг гонялся за ней на тонких паучьих ножках, то ли молоко убегало. Спал Франк, и его Дженет не тронула, но едва ли по доброте своей. На мальчике стояла мощная защита, которую и Федора предпочла бы избегать. Элинор спала безмятежно. Дамиан… его невозможно почуять, но и он, должно быть, пребывал сейчас в покое. Одна Федора бодрствовала, то ли потому, что сильнее прочих, а то ли потому, что Дженет хотела потешиться. Мысль о колдовском поединке забавляла ее, а схватка с заведомо слабым противником не казалась постыдной.
Капля расплавленного воска упала на руку, Федора вздрогнула и очнулась. Не время мешкать, предаваясь бесполезным размышлениям.
Она прошла по коридору до конца и коснулась ручки двери. Грегори Гамильтон… пожалуй, тоже спал или скорее – грезил. Все время, что он провел с Дженет, он погружался в свои грезы и фантазии все глубже и глубже. Это сделало его легкой добычей. Он точно мушка, угодившая в паутину, размягчился изнутри и готов. Осталось лишь надкусить кокон и высосать нежную мякоть.
Федору передернуло от возникшего перед глазами образа.
В комнате тяжело, сладко пахло лилиями. Нет, не лилиями – асфоделями. Этот запах слаще. Их легко спутать, но лилии – цветы, растущие под солнцем, и они пахнут жизнью. Асфодели – цветы подземного мира.
– Радость… – бормотал Грегори в темноте, наполненной ароматом мертвых цветов. – Радость…
Дыхание его было прерывистым, а стоны… Федора закусила губу. Сроду не имела дела с людьми, охваченными чародейской страстью. Против страсти самой по себе она ничего не имела, были у нее любовники – иные лучше, иные хуже, но Федора легко забывала их. Они служили для удовольствия, сиюминутного развлечения, удовлетворения похоти. Иногда для того, чтобы забыть о страхе. Когда Федора была моложе, предсказательский дар, то и дело прорывающийся во снах или же выплескивающийся на холст, приводил ее в ужас. Мужчины позволяли позабыть о нем, ведь страсть – здесь и сейчас. Но никогда Федора не рассматривала совокупление как путь к силе, к колдовскому могуществу, а потому не знала, что следует такому колдовству противопоставить.
Опасливо она приблизилась к постели. Здесь особенно сильно пахло цветами, сладким ароматом пропитались простыни, полог постели, обивка кресла, одеяло, одежда Грегори. Его голова перекатывалась по влажной подушке, на лбу блестели капли красноватого пота. Федора склонилась ниже, силясь придумать хоть что-то. Грегори широко распахнул глаза, слепые, черные, и притянул ее к себе одним быстрым сильным движением. Федора оказалась прижата к его груди так, что, кажется, хрустнули ребра. Лишь чудом она не выронила свечу, только залила воском простыни. Послышалось шипение, словно капли воды коснулись раскаленного огня.