Они, должно быть, представляли яркий контраст: пышная сдобная блондинка и худая брюнетка. Одна необычайно красива, вторая… ну, так. Ни рыба ни мясо, как говаривала мать Федоры. Несимпатичный ребенок вырос в женщину, которой нет никакого дела до собственной внешности. Но когда стоишь напротив такой роскошной, пышнотелой, яркой красавицы, хочется и самой стать особенной.

– Уйди с дороги, девочка, – приказала ведьма. Руки она скрестила на груди, так что грудь сама приподнялась, соски торчали нахально. Обнаженная, ведьма чувствовала себя вполне комфортно.

Служительницы Старых Богов бесстыдны. Иные и вовсе упиваются этим бесстыдством, гордятся наготой. Наслаждаются властью, которую дает тело. Акт совокупления открывает перед ведьмами широчайшие возможности: через него они получают силу, и он же делает их иными, не похожими на обычных людей, свободными. Страсть – это власть, и страсть – это оружие.

Попав к такой ведьме в рабство, плененный ее красотой, ее сексуальной привлекательностью, раскованностью, искусностью в любви, человек идет прямиком на смерть.

Федора ведь и сама это умела, но не прибегала к подобной силе ни разу. Было в ней что-то… омерзительное. Гнилью отдавало полученное таким образом могущество. Что ж, из-за глупости и брезгливости сейчас у нее были только руны, которые она могла и не успеть нарисовать, и кое-какие заговоры. Веточка рябины пригодилась бы, но – чего нет, того нет.

– Уйди, девочка, – устало повторила ведьма, делая шаг вперед. – Я не трону тебя. Покинешь это место целой и невредимой.

Федора вздохнула. Как она оказалась втянута в эту историю? Она всего лишь хотела помочь заблудшей душе, потому что была, по сути своей, доброй ведьмой. Потому что помощь заглушила бы голоса в ее голове, смазала видения, дала неделю или даже две передышки. Почему только она не предвидела эту могущественную ведьму?

– Нет, – сказала Федора со вздохом. – Я не могу позволить вам убить Гамильтона.

– Кто говорит об убийстве? – Ведьма расхохоталась. – Это так… примитивно.

– Вы тянете из него силу. – Федора оглянулась и посмотрела на Грегори Гамильтона. Полуголый, ошарашенный, все еще не отошедший от удара по голове и от пинка – туфли у Федоры были остроносые, – он прижимался к стене, прикрывая причинное место подушкой. Мужчины вообще жалки.

– Только чуть-чуть. – Ведьма сложила пальцы щепотью, желая продемонстрировать наглядно столь малую меру. – Зачем мне убивать великолепного любовника? Впрочем, не с тобой мне это обсуждать. Уходи, пока цела.

Сражаться со старой ведьмой, да еще за человека, который Федоре не слишком-то нравился, было глупо. Тем более сражаться без оружия, а значит – без надежды на победу. И тем не менее Федора ударила, как могла и чем могла. Потянулась к ведьме всем своим даром, всем тем, что отличало ее от прочих ведьм, делая для них нежеланной гостьей. Скользнула по поверхности, зацепила и нырнула в омут памяти.

Он оказался бездонным. Сколько бы ни было стоящей перед ней… число лет явно превосходило сотню. И молодость свою ведьма поддерживала не самыми приятными способами. Таковых в распоряжении всякой ведьмы немало. И глубже, глубже, под всеми слоями, наполненными силой, властью, подлинным могуществом, лежала боль. Такая боль, которую не всякая перенесет, бьющая в самое сердце, выкручивающая внутренности.

Ведьма взревела и отшвырнула от себя Федору. Что-то лопнуло, хрустнуло, но, к собственному изумлению, Федора обнаружила, что цела. Пока. А ведьма сделалась еще страшнее, еще опаснее. Со всех сторон тянула она силу, вытягивая ее из всех тех несчастных, кого привело в «Мариграт» желание забыться. Ведьма, кажется, стала выше, много выше, уперлась головой в потолок, пробила его. Голос ее зазвучал громовыми раскатами. Языка Федора не знала, но очень ясно поняла, что жить ей осталось недолго. И забормотала жалкий бесполезный заговор, призванный защитить от сил зла.

– Боже!

На секунду Федора осеклась, отвлеклась, обернулась и увидела Элинор Кармайкл. Только ее тут не хватало! Молодая женщина застыла в дверях, уцепившись за дверной косяк, взгляд ее, безумный, испуганный, обшаривал комнату.

– Нити! – выдохнула Элинор вдруг. – Рви нити!

Кажется, Элинор Кармайкл видела больше, чем даже Федора. И оставалось только положиться на нее и ударить, рассеять силу по комнате, надеясь, что получится хоть что-то разорвать. Что-то невидимое и, возможно, не существующее. Вспыхнула портьера, занялись сваленные грудой подушки. Пламя охватило громадную фигуру, нависшую над ними, не причиняя белой коже и золотым волосам ни малейшего вреда. Ведьма пила эту силу, упивалась ею, втягивала, превращала в свою собственную. Федору буквально придавило к полу могуществом противницы, а еще – ужасом. Сколько же нужно прожить, что сотворить, чтобы столько накопить? И как все это прятать, прикидываясь легкомысленной простушкой?

Первым очнулся, как ни странно, Гамильтон.

– Уходим! – крикнул он и вытолкнул Федору и Элинор из горящей комнаты.

Но убежать далеко не удалось. Путь им преградили мертвецы. Они были безвольны, двигались, словно марионетки, управляемые чужой волей, но все же были смертельно опасны. И каждого руной не упокоишь. Да Федора и не была уверена, что руна сейчас подействует.

– Наверх! – Элинор схватила ее за руку и побежала к лестнице.

Это была плохая идея, но Федора тем не менее побежала следом за молодой женщиной. Других-то вариантов все равно не было. Гамильтон бежал последний, путаясь в одежде, которую пытался натянуть на ходу.

– Штаны надень! – рявкнула Федора.

Справившись кое-как с одеждой, сбросив порванный сюртук, Гамильтон отодрал от ступени металлическую трубу, удерживающую ковер на месте. Ему, кажется, вздумалось пофехтовать. Труба опустилась на голову первого из мертвецов с отвратительным звуком, и хрупкий череп разлетелся на множество осколков. Мертвеца это не остановило.

– Наверх! – взмолилась Элинор, и Федора побежала за ней, подбирая юбку.

Второй этаж. Третий. Четвертый. Лестница казалась бесконечной. Наверное, снова иллюзия. Не может быть в этом здании столько проклятых этажей! Пятый. Мертвецы нагоняли. Они поймают, схватят, приведут к ведьме, и та уже будет решать, что делать.

Тупик.

Уткнувшись в глухую стену, Федора осознала это не сразу. Тупик. Смерть. Грегори ведьма заберет себе, сумеет снова заморочить, выпьет досуха. К тому же он ей, похоже, и вправду нравится как любовник. Это продлит его жизнь хоть ненадолго. А вот обеим женщинам не поздоровится. Федора прижалась к стене и смахнула пот со лба.

– Держитесь за мной! – приказал Гамильтон, выглядевший сейчас в роли защитника весьма комично.

Федора бы рассмеялась, если бы не сбившееся от бега дыхание.

– И почему только спасение не сваливается с неба! – простонала Элинор. Это прозвучало до смешного жалобно. И нелепо.

Спасение никогда не сваливается с неба.

Первый мертвец появился из-за поворота лестницы, и Гамильтон проткнул его трубой насквозь с мерзким чавканьем. И второго. А третьему размозжил череп, что также не помогло. Федора закрыла глаза. Ради чего она приехала в Лондон? Чтобы умереть от рук взбесившейся ведьмы, почти потерявшей любимую игрушку, в компании этой самой глупой игрушки и странной девицы? Вот уж славная кончина!

Элинор все бормотала и бормотала что-то и этим сводила Федору с ума. А потом вдруг схватила за запястье и зашептала:

– За мной!

И все вокруг стало сухим и вместе с тем вязким, словно Федора тонула в муке или в пыли. Противный мелкий налет покрыл всю кожу, паутина налипла на лицо. Федора смахнула ее и открыла глаза.

Коридор был серый. Череда дверей, тоже серых, на полтона светлее. Вычурные – отвратительные, просто гнусные – люстры из рогов, словно в чьем-то охотничьем доме. И череда окон, за которыми странные, покатые, столь же отвратительные прыщеподобные холмы. Сухой и мертвый воздух.

– Где… – выдавил Гамильтон и посмотрел сперва на Федору, пожавшую плечами, а затем на ошарашенную Элинор. – Как ты это сделала?

Элинор качнула головой:

– Понятия не имею. Ни малейшего.

* * *

Место мало изменилось, но в этот раз Элинор чувствовала себя вполне уверенно, даже комфортно. Теперь она была убеждена, что ни странный дом, ни его еще более странные обитатели не причинят ей вреда. Она знала, что в этом месте находится в безопасности.

– Здесь вы были в тот раз, мисс Кармайкл? – уточнил Грегори Гамильтон.

Элинор кивнула. Толкнув ближайшую дверь, она оглядела пустую комнату. Единственным предметом мебели – потому что в жилых помещениях должна ведь быть мебель – оказался столик-консоль под окном. На нем стояла ваза, а в вазе цветы. Хрупкий ветхий букет из веточек лаванды.

– Оберег. – Федора прошла через комнату и коснулась букета. Сразу же запахло лавандой, аромат этот, густой и лиловый, заполнил комнату. – Интересное место. Но мне бы хотелось его покинуть.

– Мне тоже, – согласился Грегори.

Элинор единственная чувствовала себя здесь в безопасности, почти комфортно, точно бы… дома.

Память, возвращающаяся странными обрывками, вновь подкинула удивительно яркую картинку. Расстроенная какими-то словами то ли отца, то ли тетки, то ли соседских детей – детям Элинор никогда не нравилась, – она прибегает в объятия своей другой тетушки. Как же она называет себя? Как-то забавно… вроде бы по-индийски… Шармила! [23] Точно! Имя ненастоящее, от него так и веет выдумкой, но веет и безопасностью. И Элинор садится на пол, преклоняет голову на колени тетушки и позволяет расчесать свои волосы.

– Элинор!

Очнувшись, она посмотрела на хмурую Федору.

– Что?

– Как нам выбраться?

– Я… я не знаю, – честно ответила Элинор, оглядываясь.

Федора скрестила руки на груди. Она была всего на полголовы выше, но выглядела внушительно и смотреть умела строго и хмуро. Вот бы кого в гувернантки!

– Ты затащила нас в это место, Элинор Кармайкл, так будь любезна найти отсюда выход!

– Конечно! Конечно! – Элинор огляделась.

Ни Шармила, ни Нистра показываться не спешили, хотя Элинор кожей ощущала их присутствие. Они были воздухом в комнате, пылью, в воздухе кружащейся, запахом лаванды.

– Как вам удалось уйти в прошлый раз? – спросил Грегори Гамильтон.

– В прошлый раз…

В прошлый раз здесь была тетушка Эмилия, а еще – чудовище. Чудовище сожрало тетушку, а потом, кажется, и саму Элинор, и она вдруг оказалась на грязной улице в Уайтчепеле. В месте, которое отнюдь не хотелось вспоминать не только из-за кровавого убийства. Всплывающие в голове образы: дешевая ночлежка в трущобах, пьяные крикливые соседи, сальные взгляды – все это не давало сосредоточиться. В той гостинице (так, одно название для покосившегося домика в два с половиной этажа с полудюжиной грязных комнат внаем) Элинор когда-то провела всего неделю, не больше, но дни эти врезались в память и сейчас мешали найти выход из положения.

– Я что-нибудь придумаю, – не слишком уверенно и уж точно неубедительно пообещала Элинор, вышла из комнаты и пошла дальше по коридору. Сейчас она хотела бы переговорить с другой тетей или с Нистрой, но дом был совершенно пуст. И вокруг него была пустота, подлинный жуткий вакуум.

Очень скоро ее нагнали Федора и мистер Гамильтон, не слишком довольные своим положением. Элинор хотелось бы напомнить им о разозленной ведьме, она бы так и сделала, если бы только ее спутники хоть слово сказали. Но они молчали. Молчала и Элинор. Коридоры тянулись бесконечно.

Неизвестно, сколько блуждали они по дому. Время здесь было относительно, а все помещения, все коридоры и комнаты походили друг на друга в мельчайших деталях. Странные жуткие картинки на стенах. Предметы мебели и какие-то безделушки, расставленные в причудливом порядке. В них не было ни малейшего практического смысла, и именно это вгоняло в жуть.

А потом они встретили Нистру.

На ней было длинное белое платье, и волосы у нее были светлые, серебристо-белые, точно седые или же припорошенные мукой и пылью. А глаза светились. И в руках она держала огромный нож.

Нистра была убийцей, опасной, жуткой, напрочь лишенной каких-либо человеческих чувств, если не считать таковым исступленную любовь к Элинор. В детстве Элинор должна была ее бояться, но вот загвоздка, не могла вспомнить ни единого случая. Вместо этого память подкидывала предательски: Нистра убивала тех, кто представлял угрозу, и не только для Элинор, но и для других людей. Насильников, убийц, чудовищ в человеческом обличье, злых колдуний, демонов. Себе подобных – тоже убивала, но справиться могла далеко не с каждым, и потому у нее есть шрам на щеке и еще два – на тыльной стороне левой ладони. И это забавно, потому что и ладонь, и щека – вещи совершенно условные. Нистре куда лучше тетушки удается походить на человека, и в то же время она еще меньше на него похожа. И левая рука стискивает рукоять ножа так, что шрамы белеют.

Грегори Гамильтон сделал шаг вперед, желая защитить женщин. Это было забавно, поскольку противопоставить существу, подобному Нистре, он ничего не мог. Это было нелепо. Это было храбро.

– Ты их не тронешь, – твердо сказала Элинор. – Они мои… друзья.

Нистра подкинула нож в воздух, поймала его, красуясь, двумя пальцами. Тронула острое лезвие и несколько мгновений смотрела на то пронзительное, режущее глаз сияние, что заменяло ей кровь.

– Тебе нужно уйти, моя милая. Я ведь просила тебя все забыть! Нельзя было приводить тебя сюда.

Элинор сделала глубокий вдох. Не время сейчас злиться, хотя и хочется отчего-то дать Нистре пощечину.

– Я уйду, если ты скажешь – как?

Нистра снова подбросила нож, разглядывая трех людей, зашедших в ее владения. Взгляд был плотоядный, хотя Элинор твердо знала – Федору и Грегори она не тронет. По крайней мере, пока не сочтет угрозой для своей подруги. По крайней мере, не сейчас.

– Только если ты дашь обещание, – сказала она наконец.

– Какое?

– Ты уедешь из города, прекратишь всяческое общение с Гамильтонами. – Нистра наградила Грегори ледяным взглядом. – И ничего не станешь брать из их рук.

– Я не дам такое обещание, – покачала головой Элинор. – Я буду действовать по обстоятельствам. Как и всегда.

– Обстоятельства? – Нистра фыркнула. – А не это ли привело тебя в клинику для умалишенных, где тебя чуть не заперли? Если бы не мое вмешательство, если бы не забвение, ты так и оставалась бы в этом доме для безумных!

– А не твоими ли стараниями я там оказалась? – спросила Элинор.

Что-то щелкнуло, и деталь головоломки встала на место. Да, это она вспомнила ясно: заключение в клинику для умалишенных, где ей пророчили долгое, возможно, пожизненное пребывание, как несчастной истеричке, на глазах у которой подруга совершила кровавое убийство. И шепотки: смирись, умолкни, не дай им запереть себя. И ужас спиритического сеанса, на который Элинор согласилась не без помощи Нистры. Итогом снова была лечебница, помнящаяся белыми коридорами, металлическими изголовьями кроватей и тихим бесконечным воем где-то за стеной. А потом, все забыв, она вновь стала разумной, даже слишком.

И одновременно с этим Элинор поняла, как много дыр в ее памяти. Словно это не человеческая память, а ноздреватый блин, тонкий, кружевной на просвет. Что еще подчистила Нистра? Как долго и как часто вмешивается она в жизнь своей подруги?

– Тебе лучше согласиться, Элинор, – предупредила Нистра. – Иначе я избавлюсь от твоих спутников, а тебя оставлю здесь. Потом будешь мне благодарна.

Возможно, она одна во всем свете считала, что можно благодарить за убийство.

– Нет, – сказала Элинор. – Больше я не позволю собой вертеть, как тебе вздумается. Это моя жизнь.

Нистра стремительно, точно кобра, бросилась вперед и так же резко замерла, не смея коснуться Элинор. Выронила нож. Рука ее дрожала.

– У… уходи, – выдавила она. – Та дверь.

– Идемте. – Элинор взяла под руку Грегори, схватила запястье Федоры и спокойно прошла сквозь дверь, не встретив препятствия. Она знала, что, скорее всего, Нистра за ее спиной пришла в себя, подняла нож и приготовилась снова действовать в своей обычной манере жестоко, потому что ее цели, как она полагала, жестокость оправдывают.

Впрочем, нет. Нистра не нуждалась в оправдании жестокости. В ней не было ровным счетом ничего человеческого.

– Она опасна, – тихо сказала Федора.

– И еще как, – согласилась Элинор. – Но, видите ли, мисс Крушенк, думается, все мы, кто оказался замешан в этой истории, так или иначе опасны.

Туман рассеялся, пыль улеглась, и Элинор переступила через порог дома Гамильтонов. Грегори выдохнул и отбросил трубу, которую все так же сжимал в руке. Элинор выпустила его локоть и подняла взгляд на стоящих на лестнице. Зрелище было неловким.

Не так.

Зрелище было раздражающим.