Элинор себя чувствовала жертвой, и ей это не нравилось. Не нравилось быть беспомощной, не нравилось быть загнанной в угол, не нравилось быть испуганной. Поджилки тряслись. У любого бы затряслись, окажись он на этом кладбище, темном, мрачном, мертвом, под почти черным, налившимся свинцом небом. В окружении теней. Тени также были мертвые, но притом – поживее иных людей, кого Элинор знавала в своей жизни.

Пахло странно, сладко, вроде бы – лилиями и в то же время совершенно по-иному. А еще – жирной могильной землей. Элинор старалась вниз не смотреть, потому что знала: там, у ее ног, копошатся белые черви. Ждут добычу, потому что прежнюю уже съели, переварили и испражнили.

А еще Элинор испытывала весьма иррациональное чувство: она была тут лишней. И эта инаковость делала ее… будто бы защищенной. Ее не сожрут – подавятся, поперхнутся, отравятся. Но и уйти отсюда так запросто не получится.

Представив себе, что вечно будет бродить по этому кладбищу, Элинор запаниковала. Вечность – это слишком долго. Да еще Федора куда-то запропастилась. Умом Элинор понимала, что Федора Крушенк – ведьма и у нее куда больше шансов выпутаться из неприятностей. Но так это умом, а сердце замирало от тревоги и ужаса.

Тишина была вокруг. Если не считать шелеста и шепота, которые издавали тени. Звук этот был назойлив, но до того естественен, до того ожидаем, что воспринимался только лишь частью давящей звенящей тишины.

Затем туман вдруг сгустился, сложился в фигуру, несомненно, человекоподобную, но… внечеловеческую. Для начала, у людей не бывает щупалец. Они тянулись во все стороны, трогали осторожно тени, и тварь шелестела несколько слов на незнакомом Элинор языке. Слова, однако же, были понятны: «Пойдешь со мной?»

– Это Хуарр, – услышала Элинор смутно знакомый голос. – Большой модник. Никогда у него не задерживается надолго. Ничто.

Элинор обернулась. Человек, стоящий за спиной, был ей действительно знаком, но никак не удавалось сообразить – откуда. Высокий, стройный, статный, одетый с иголочки, но… Элинор отчего-то никак не могла понять, по моде какого именно века. Красивый. У него было умное лицо, не просто красивое, но – привлекательное. Импозантная седина на висках. Серебристые глаза, очень внимательные, но вместе с тем – насмешливые.

– Акор. – Незнакомец поклонился вдруг изящно. – Рад встрече во плоти.

– Пришли, чтобы снова говорить загадками? – спросила Элинор хмуро.

Акор раздражал ее чем-то. Было множество причин, чтобы злиться, не доверять, опасаться, и в то же время подлинная причина была глубоко иррациональна. Настолько, что Элинор и не знала, как реагировать.

Впрочем, Акор ее проигнорировал.

– Хуарру всегда нравилось играть в бога, его многие почитают проводником в загробный мир. Правда, надо отдать ему должное, он свое слово всегда держит. Он дает, что пообещал.

– Например? – спросила Элинор.

Акор вдруг взял ее под руку и повел куда-то. Приноровиться к его широкому шагу было непросто, тем более что подол платья отяжелел от влаги и грязи.

– Да кто ж его знает? Я всегда заключал сделку только с живыми. После смерти врать становится куда проще, а люди и так-то не слишком правдивые создания. И до чего же непостоянные! С устройством мира и то определиться не могут, а уж за пять – семь тысячелетий можно было прийти к каким-то выводам!

Элинор вынудила его остановиться и вырвалась.

– Куда мы идем?

– Прочь отсюда, – спокойно ответил Акор. – Если, конечно, тебе тут не понравилось, Э-ли-нор.

Имя ее он произнес медленно, по слогам, глядя с насмешкой.

Нет, ей тут не понравилось. Совсем не понравилось. Элинор обхватила себя за плечи, провела ладонями по влажной отяжелевшей ткани индийской шали. Пошла следом за Акором, не позволяя больше к себе прикасаться.

– В действительности, – весьма неохотно признал он после довольно долгого молчания, – мне нужна твоя помощь, Линор.

– Я никому не позволяю так называть себя, – холодно сказала Элинор. – Мисс Кармайкл, прошу вас.

– Никому, кроме Дамиана Гамильтона, – усмехнулся Акор.

Тут был случай особый. Об этом Элинор смолчала, скрестила руки на груди и спросила еще холоднее:

– Что за помощь?

– Небескорыстно, конечно, – улыбнулся Акор. Улыбка эта по всему должна была выйти жуткой, зубастой, выдающей в нем чудовище. На деле же она оказалась милой и располагающей к себе. – Взамен я дам добрый совет.

– Совет? – фыркнула Элинор. Туман промочил платье, она начала зябнуть, и это не улучшало настроение. – Я предпочту ответную услугу. Мне нужно найти Федору Крушенк.

– Я выведу ее, как и тебя, – быстро отмахнулся Акор. – Ты ведь знаешь о моем договоре с Гамильтонами?

Элинор кивнула.

– Связи истончаются и рвутся, и мне все сложнее исполнять обещанное, – Акор сокрушенно покачал головой. – Моей жене это не нравится, знаешь ли, а я страсть как не люблю ее огорчать. Тебе придется выполнить мою работу.

– Какую это? – Элинор скомкала, стиснула в кулаке край шали, застыла, глядя на Акора.

– Вызволи Грегори Гамильтона из неприятностей, в которые он сам себя загнал.

– И каким же образом?

– А мне почем знать? – пожал плечами Акор. – Я вижу будущее и знаю, что оно существует. Я вижу итог, но не пути его достижения. Раз будущее есть, значит, ты сможешь справиться. Если, конечно, послушаешься моего совета.

– Какого совета? – хмуро спросила Элинор, поглядывая на Акора. Правда ли он хочет в исполнение клятвы спасти Грегори Гамильтона или же ведет свою игру, понять было невозможно.

Горячая ладонь коснулась ее лица нежно, осторожно, отводя в сторону выбившиеся из прически пряди. Кончики пальцев, острые крепкие ногти, едва ощутимо царапнули кожу.

– Не дай убить себя, Э-ли-нор, – тихо проговорил Акор, глядя ей прямо в глаза. Смотреть было больно, его собственные глаза искрились, точно пара бриллиантов под ярким светом. – Если ты только на секунду сдашься, та завладеет телом. Права на него она не имеет, запомни. И если тебе будет предложена сделка, не соглашайся. Никогда не соглашайся на то, что противно твоему сердцу.

– Хорошо. – Элинор вырвалась. – Учту.

– Идем. – Акор стиснул ее руку и прибавил шаг.

Элинор едва поспевала за ним, да еще плети тумана тянули ее за одежду, замедляя. Двигаться приходилось словно в вязком киселе. Потом вдруг Акор резко остановился и разжал пальцы.

– Ливанд! Мерзавец! Дальше тебе придется идти одной, девочка. – Схватив ее, не успевшую уклониться от объятий, Акор склонился и запечатлел горячий раскаленный поцелуй на лбу Элинор. – Иди. И помни, что я сказал.

Спустя мгновение он исчез, растворился в сгустившемся тумане.

* * *

Потеряв Элинор в тумане, Федора испугалась. Сперва – за спутницу свою, затем – за себя, потому что не было в этом тумане ничего естественного. Он состоял из серых теней, словно слагался из кусков савана.

Ведьмы не верят в призраков. Зря, наверное.

Пальцами Федора скользнула за ворот платья и нащупала чуть шероховатую татуировку пониже левой ключицы. Защитный талисман, который невозможно потерять. Не лучший, конечно, талисман, зато ее собственный.

Туман рассеялся немного, и Федора смогла разглядеть место, где находится. Старое кладбище. Место не в мире людей – нет в Лондоне такого кладбища! – но и не в мире духов, а где-то посредине. Некоторые из людей сведущих верят в Перевозчика, античного Харона, что на ладье своей или же на пароме переправляет души в иной мир. Не важно, загробный ли или же эфирный, в который иные попадают, приняв что-то исключительно ядовитое для разума и сердца. Опиум и кокаин приводят туда не хуже ножа или пули. Разве что у наркомана остается призрачный шанс вырваться. Кладбище это выглядело как место, где Паромщик делает остановку, чтобы размять ноги.

Земля была жирная, черная, насыщенная соками. Ноги в ней вязли, и иногда казалось, земля просто не хочет выпускать добычу. Федора подобрала юбки и пошла вперед, твердо уверенная, что из этого морока должен быть выход. Нужно только выбраться в реальность, а там отыскать Элинор будет куда проще.

Туман снова сгустился, и несколько раз Федора в самый последний момент замечала надгробия, а один раз едва не свалилась в свежевырытую могилу.

А потом и могильщика встретила. Он стоял, сухощавый, невысокий, опираясь на лопату, и бормотал себе что-то под нос. Федора бы не удивилась, если бы это были строки из «Гамлета»: место это любило пошутить.

– Таких, как ты, здесь не жалуют, ведьма, – спокойно сказал могильщик, глядя на Федору светящимися глазами. – Не для людей это место.

– Ну так я и хочу уйти, – резонно заметила Федора. – Но дороги не знаю.

– Вы – соринка в глазу. – Могильщик точно и не слышал ее. – Камешек в сандалии. Не наши – нет в вас нашей силы, нет внутри огня. Но и не люди, потому что вы больше людей в себя вмещаете. Может, предки ваши согрешили с богами? В прежние времена боги любили залезть кому-нибудь в постель. А может, с нами заключили сделку? Призавидовали умению скользить с травинки на травинку и захотели того же? А может…

Могильщик вдруг оказался рядом, невысокий, на голову ниже Федоры, и голову задрал. Глаза яркие нестерпимо, так что пришлось зажмуриться. От него пахло огнем и ветром, морозом, жирной землей, смертью, асфоделями, виски. Федора начала задыхаться.

– А хочешь стать частью меня? – спросил вдруг могильщик, и лицо свое приблизил, дыша прямо в нос Федоры сладким неживым запахом. – Совокупление есть сила великая.

– Нет, – выдавила она, борясь с подступившей тошнотой. – Я уж как-нибудь сама.

Могильщик обнял ее горячими, почти раскаленными руками, стиснул, но без малейшего вожделения, а словно задушить хотел. Черты лица его, и так неверные, исказились, словно Федора глядела на тысячу разных людей. Глупость! Он ведь и не был никогда человеком, этот неведомый могильщик. Жаркое дыхание тронуло ее лицо, опаляя, обжигая, точно кусок раскаленного металла приложили к щеке. И не вырваться. Федора расслабилась. Одно она выучила: не всегда следует сопротивляться. Иногда куда разумнее уступить. Почти. Она расслабилась, представив себя безвольной тряпичной куклой, чьи руки и ноги наспех пришиты к туловищу ветхими – вот-вот порвутся – нитками. И вся она из ткани. Ей нельзя причинить вред.

– Опять ты за свое, Ливанд.

Могильщик, услышав этот усталый голос, сокрушенные интонации, выпустил Федору и отступил на шаг. Покачнувшись, она все же устояла. Кто бы ни пришел сквозь туман, от него не стоило ждать добра.

– Хватит с тебя, Ливанд, – мягко сказал тот же голос, мужской, тихий, красивый и в то же время жуткий. Федора в нем слышала потустороннюю силу. – Надо же знать меру!

– И кто это говорит? – мерзко хихикнул могильщик. – Уж не тот ли, кто копит и прибавляет, копит и прибавляет?

– Человеческим способом. – Тяжелая рука легла на плечо Федоры. – Уходите, мисс Крушенк. Уверен, вы дорогу найдете. И передайте послание: время покинуть Лондон.

– Кому я должна это передать? – спросила Федора. Рука на плече была горячая, тяжелая, но в то же время необыкновенно живая. Это было не прикосновение раскаленного металла, но касание чего-то удивительно настоящего.

– Уверен, – в голосе прозвучала улыбка, – вы это сообразите, когда придет срок. Идите, мисс Крушенк, и дайте мне поговорить с Ливандом.

Рука соскользнула с ее плеча, Федора подобрала юбку и побежала. Ноги вязли в грязи, в жирной могильной земле, потом она ощутила, что по щиколотку утопает в ледяной воде, а потом вдруг под ногами ее оказались камни мостовой, мокрые и оттого скользкие. Туман немного рассеялся, так что видны стали очертания домов.

«Мариграт».

Если и есть в мире бесы, то именно здесь они проводят свои дни и тем более ночи. На вывеске уродливый крылатый демон с молотом готовился размозжить голову своей жертве, а ниже шла надпись едва читаемым, вычурным готическим шрифтом: «Sine ira et studio» [21]. Вот уж отличный девиз для смерти. Говорят, для каждого вывеска своя, и изображенное на ней имеет глубокий смысл. Если так, то Федоре намек не понравился. Она отряхнулась, избавляясь от клочьев тумана, прилипших к юбке, откинула назад волосы – все шпильки и гребни потерялись, но ведьме в общем-то и положено ходить простоволосой. Распрямив спину, она решительно шагнула вперед и толкнула дверь. Пахнуло асфоделями.

Да, именно здесь Грегори Гамильтон провел минувшую ночь.

Уж не ему ли предназначалось предупреждение чудовища?

Привратник, и сам похожий на древнего демона, преступил Федоре дорогу. У него был длинный крючковатый нос, кажется, вросший в подбородок, и крошечные, глубоко посаженные черные глаза.

– Ваша членская карточка?

Федора посмотрела на него, закатила глаза – кому бы пришло в голову препятствовать ведьме? – а после, скрутив пальцы в кукиш, сунула этот кукиш привратнику под нос. Взвизгнув, дюжий мужчина отскочил и заскулил, точно кутенок. Едва удостоив его, чье-то беспомощное жалкое творение, взглядом, Федора прошла внутрь.

В клубе было сумрачно, жарко и сладко пахло асфоделями, густым вином и наркотиками. Любой, оказавшийся здесь, мгновенно становился одурманен, сбит с толку и не задумывался над происходящим вокруг. А стоило бы задать вопрос: что это за люди лежат вповалку на подушках, окруженные клубами удушливого дыма? Они продались за удовольствие, за грезы, давно уже заблудились, утратили человеческое. Кому же досталось все это, отнятое у них обманом?

Темное и светлое колдовство существует только в народных суевериях. Моральное и аморальное – понятия бесконечно далекие от ведьм. Но есть у них понимание правильного и неправильного, допустимого и – нет. Тот, кто держал «Мариграт», давно переступил все возможные границы.

Федора пошла вперед, печатая шаг, обходя едва живых мужчин и женщин. Все они пришли с улицы, надеясь укрыться в опиумном дыму, в кокаиновых грезах от ужасов своей жизни. Пошли бы они на это, если бы знали, что добровольно отдают свои жизненные силы кучке колдунов и ведьм, достаточно могущественных, чтобы отнять это, или же достаточно богатых, чтобы за чужую жизнь заплатить?

Федора не находила заманчивой мысль о вечной жизни, но кому-то, похоже, это нравилось.

И как же пахли проклятые асфодели! Так пахли мертвые, выпитые досуха, начавшие… нет, не разлагаться, но мумифицироваться. Одно такое тело Федора как раз переступала, оно дернулось, жуткое, бесполое, и костлявая рука судорожно вцепилась в подол ее платья. Федора дернула, высвобождая юбку, ткань затрещала, и изрядный лоскут остался в сведенных судорогой пальцах. Мутные бледно-голубые глаза уставились на Федору, почти осмысленные, испуганные. Склонившись, Федора нарисовала ногтем на лбу мертвеца руну отал [22]. Она рунам обычно не доверяла, чужая это была магия, тяжеловесная и холодная, но на что-то более сложное и более… гибкое не было времени. Вытерев руку о платье, Федора пошла дальше, надеясь, что больше отвлекаться не придется.

Анфилада комнат казалась бесконечной, и каждое помещение было полно лотофагами, наевшимися – нажравшимися – забвения. Многие были мертвы, но больше никто не пытался схватить Федору.

Наконец Федора поняла, что ее морочат. Иллюзия. Невозможно спрятать от чужих глаз такое грандиозное помещение, даже если поверить в волшебные миры и каким-то неведомым, также, очевидно, волшебным образом увязать их с реальностью. Здесь помогла бы полынь, этот запах разрушает иллюзии и изгоняет злые силы. И лаванда помогла бы. Но за неимением подобного снова пришлось прибегнуть к чуждой магии. Расстегнув жакет, обнажив грудь, Федора нарисовала чуть выше пупка малый круг защиты, зажмурилась, выдохнула с силой, а открыв глаза, обнаружила, что стоит перед дверью. Наскоро приведя в порядок одежду, она толкнула эту дверь и впервые лицом к лицу встретилась с могущественной колдуньей.

Сама Федора не была таковой.

Ведьма, обнаженная, белокожая и пышнотелая, развалилась на подушках, сжимая в объятиях Грегори Гамильтона. Что ж, теперь понятно, почему он так дурно выглядел. Не самое разумное дело – любиться с могущественной колдуньей. Настолько могущественной, что ее едва ли волнует присутствие Федоры. Да кто такая Федора Крушенк? Художница, которую порой охватывает мистическое озарение. Кассандра, которой не верят даже собственные сородичи, потому что, как и всякая Кассандра, пророчит она лишь дурное. Ведьма, больше полагающаяся на травы, чем на по-настоящему серьезное колдовство. Вот и застыла Федора на пороге, глядя на бесстыдное совокупление Грегори Гамильтона и ведьмы.

Хотелось оказаться на ее месте.

У Федоры были любовники – когда она того хотела. Были даже поклонники, в юности, когда это ей казалось забавным. Но никто не овладевал ею с такой животной, исступленной страстью, не припадал к ней, как к единственному источнику жизни. Не жаждал ее превыше всего. Не стонал, не выкрикивал в экстазе: «Радость! Радость моя!» Не…

Это было, честное слово, нездорово. Разве не видел Грегори, что ведьма, которую он любит с такой страстью, безучастна? Разве не чувствовал, что она только берет, ничего не давая взамен? Разве не ощущал он под собой дряблое полумертвое тело?

Ведьма была могущественна, но ведьма была стара. Уж не ее ли молодость поддерживали все те несчастные наркоманы, запутавшиеся в собственных грезах?

Совладать с ведьмой Федора не могла, но вот привести в чувство Грегори Гамильтона ей было вполне по силам. И она попросту ударила его по голове первым же подвернувшимся предметом: тяжелым, набитым опилками и увитым золотым шнуром диванным валиком. А потом еще и пнула под ребра для надежности. Грегори откатился в сторону, хватаясь за затылок, а ведьма наконец-то заметила Федору. И вид ее стал ужасен.

* * *

Элинор оставалось только одно: идти вперед, полагаясь на собственные силы. Впрочем, именно на них она и рассчитывала всю жизнь, им доверяла больше всего. И оказалась права: туман начал рассеиваться понемногу, а жирная кладбищенская земля сменилась влажной брусчатой мостовой. На камни ложились красноватые отблески фонаря, висящего прямо над распахнутой дверью. Изнутри тянуло сладко лилиями и еще чем-то противоестественным, жутким.

А потом запах – непостижимым образом именно запах! – принес с собой женские голоса, и Элинор узнала оба. Федора Крушенк и Дженет Шарп бранились на незнакомом ей языке, и не оставалось сомнений, дело принимает все более дурной оборот. Подобрав юбку, не раздумывая, Элинор нырнула в дверной проем.

Сразу же за порогом пришлось переступить через мертвеца.

Отец ее ненавидел мертвецов. Это было весьма странно для священника, но отпевания он едва переносил. Везде, где только было возможно, он старался переложить скорбные обязанности на своих помощников, на викария соседнего прихода, даже на случайного человека. Отца мертвецы пугали. Но не Элинор.

«Страшны не мертвые, – сказала когда-то Нистра, ее сестрица, подруга ее детства. – Страшны те, кто может смертью воспользоваться». Сразу же вспомнился Хуарр, предлагающий теням-призракам присоединиться.

Элинор присела возле тела и бегло оглядела его бледное, давно не видевшее солнечного света, изможденное лицо. Что ж, кажется, она все-таки добралась до опиумного притона.

С мертвецом что-то было не так.

Приглядевшись, Элинор увидела вдруг тонкие угольно-черные нити, опутывающие все помещение. Протянула руку, коснулась и сразу же отшатнулась. Прикасаться к этим нитям было неприятно, даже омерзительно. Почти больно. Нити тянулись от мертвеца, ото всех мертвецов в этой комнате, через дверь в дальнем ее конце и дальше, еще дальше. Отряхнув ладони, Элинор осторожно пошла вперед, замотавшись в шаль так, чтобы не прикасаться к нитям. Не стоит этого делать.

Сперва усилился запах лилий, потом стали громче голоса. Хорошо поставленный актерский голос Дженет Шарп изрыгал какие-то проклятия или, может быть, заклятья. Слов было не разобрать. Федора шептала заговор, и голос ее то и дело срывался.

Дойдя до конца короткой анфилады, Элинор заглянула осторожно в комнату, и обе женщины ее заметили. А еще – Грегори Гамильтон, который, полуголый, прижался к стене, благоразумно стараясь держаться от разъяренных ведьм подальше. Однако прав был Акор, мистера Гамильтона нужно вызволять из неприятностей. Да вот только самой бы из них выбраться.