Незнакомец следовал по пятам. Куда бы Грегори ни бросил взгляд, всюду видел его: высокий, бледный, черные волосы с проседью на висках. Он шел, не отставая, хотя Грегори с Дженет уже некоторое время плутали по городу. Дженет обещала показать ему свои любимые места, Лондон, который в противном случае Грегори не увидел бы. Экипаж, управляемый чернокожим кучером, проезжал незнакомыми извилистыми улицами, и Грегори давно уже перестал узнавать Лондон. Впрочем, он никогда и не был его знатоком, предпочитая следовать знакомой дорогой от дома до клуба и обратно.

Наконец экипаж остановился. Грегори выглянул. Кругом был туман, пурпурная мгла, подсвеченная красноватыми шарами фонарей.

– «Мариграт», – довольно проговорила Дженет.

– Что это?

– Закрытый клуб, любовь моя, – улыбнулась Дженет. – Место, куда так просто не попадешь. Место, где ты можешь исполнить любое свое желание.

Привстав на цыпочки, Дженет коснулась его уха влажными губами:

– Любое.

Фонарь на столбе качнулся, разгоняя тьму и туман, и Грегори вновь увидел своего преследователя. Он отчего-то напоминал Дамиана: стройная гибкая фигура, едва заметно сутулая, опирающаяся на черную трость.

– Это твой поклонник? – спросил Грегори. – Почему он преследует меня?

– Кто? – Дженет, удивленная, огляделась.

Мужчина улыбнулся с издевкой, прикоснулся к полям шляпы и слегка небрежно поклонился. Он никому больше не видим, сокрушенно понял Грегори. Упоминая о преследователе, рискуешь прослыть безумцем даже в разговоре с ведьмой. И преследователь был этим вполне доволен. На губах его цвела жестокая улыбка.

– Не важно, – выдавил Грегори, подавая локоть.

Дженет отослала кучера, пояснив – он прибудет за ними позже, – и повела Грегори за собой. Они прошли несколько шагов по влажной мостовой, поднырнули под вывеской со странной непонятной надписью на неведомом Грегори языке: «An té a luíonn le madaí, eiroidh sé le dearnaid» [12]. Подумалось, что это должно быть заклинание. В двери, к которой они подошли, открылось окошко. Дженет улыбнулась. Их пропустили.

– Если это закрытый клуб, не нужно ли сказать пароль? – шепнул Грегори.

– Меня здесь знают, – ответила Дженет. – Идем.

Коридоры и комнаты, которыми Дженет вела его, были погружены в полумрак. Здесь было немало людей, но они не обращали внимания ни на что вокруг. Это место походило на опиумную курильню.

– Зачем мы здесь? – спросил Грегори. Мысль об опиуме пугала его.

– Ты устал, – объяснила Дженет. – Мы здесь, чтобы отдохнуть.

– Я не собираюсь принимать наркотики!

Дженет вдруг расхохоталась звонко, солнечно. Никто в комнате, через которую они проходили, даже не шелохнулся.

– Об этом и речи нет, любовь моя. Наркотики – это для слабых духом. Мы здесь для другого.

Сжав руку Грегори, Дженет скользнула за тяжелую бархатную штору. Лица его коснулась липкая паутина, Грегори смахнул ее и, открыв глаза, часто заморгал. Комната тонула в мягком золотом сиянии. И первыми в ней он увидел трех полуобнаженных девушек. У одной были золотые волосы, распущенные, струящиеся по плечам, и пышная грудь, стесненная корсетом. Вторая, медно-рыжая, была худенькая, вся в веснушках, закутанная в подобие античной хламиды. Третья была бледная и темноволосая, с тяжелым неприветливым взглядом.

– Я… – Грегори вдруг ощутил смущение. А еще возбуждение от присутствия в комнате трех красивых женщин. – Мы…

– Это духи, Грегори, – шепнула Дженет, у которой его замешательство вызвало новый приступ веселья. – Тени, если хочешь. Они сделают все, что прикажешь, чтобы доставить тебе удовольствие. Но их нельзя касаться первым, иначе они исчезнут.

Дженет устроилась, сбросив туфли, на подушках и привлекла Грегори к себе. Он лег покорно, устроив голову на мягкой ее груди, не сводя глаз с трех прелестных фей. Они смотрели мимо него, и точно звезды танцевали в их глазах. Стоило шевельнуться белокурой, и уже нельзя было отвести взгляд от белой ее кожи, колыхания полной груди. Грегори облизнул пересохшие губы.

– Пусть они споют нам, – шепнула Дженет, ведя по его шее кончиками пальцев.

– Да, – выдавил Грегори.

Голос рыженькой, чуть хрипловатый, вызвал повторную дрожь. И поцелуи. Поцелуи Дженет были пылки до того, что Грегори терял рассудок. Никогда прежде он не предавался любви на глазах у… людей? Духов? Теней? Или было уже? Все путалось, мешалось, цветными нитями сплеталось в голове в странный ковер, одновременно изысканный и страшный.

Голос этот, медовый и горький одновременно, заставлял содрогаться от острого, прежде небывалого удовольствия. И Грегори, откинувшись на подушки, блаженствовал, наслаждался, как никогда прежде.

Грегори вскрикнул на пике, прижимая к себе Дженет. Она хрипло дышала и непрестанно покрывала его щеку и ухо влажными поцелуями.

* * *

Дойдя до комнаты Дамиана, Элинор замешкалась. Смущение больше не охватывало ее, стоило лишь подумать о том, чтобы зайти в спальню к этому мужчине. Куда больше ее тревожили вопросы, которые следовало задать, и те ответы, что она могла получить. Набрав в грудь побольше воздуха, Элинор постучала, дождалась глухого ответа и вошла.

Дамиан лежал одетый, поверх одеяла и перебирал книги.

– Подумал, смогу отыскать что-то, упущенное Франком, – хмыкнул он. – Что едва ли возможно.

– Франк не помнит назубок книги, в которых говорится об Акоре, – заметила Элинор.

Дамиан кивнул.

– Думаю, это своего рода защита. Садись.

Элинор огляделась. Кресло стояло далеко и было невероятно массивным и тяжелым, его не подтащишь ближе. Поэтому она села на самый краешек постели, сложив руки на коленях.

– Прости, прекрасная Линор, ты, кажется, оказалась втянута в старую вражду нашего семейства с… этим. – Дамиан потер лоб. – Это Кенло… У него на нас какой-то зуб. Ума не приложу, зачем я ему понадобился, но он отменно настойчив. И жаждет мести: сперва Джеймс, теперь я. А еще проблемы с Грегори. Кажется, наш первенец околдован Дженет.

– Полагаю, именно об этом Федору Крушенк и предупреждал ее мертвый шептун. Выходит, они все-таки существуют? Значит, это не сказки, как ты утверждал?

Дамиан пожал плечами.

– Шептуны? Понятия не имею. А если я чего-то не знаю, это может значить, что шептунов не существует вовсе или что они отменно умеют прятаться. Или вообще ничего не значит. В конце концов, Федора могла выражаться…

– Иносказательно? – с улыбкой подсказала Элинор. – Это она может. А зачем миссис Шарп понадобилось околдовывать мистера Гамильтона?

Дамиан снова пожал плечами на этот раз как-то нервно.

– Для удовольствия. Обращаясь к ней за советом, я немного подзабыл, насколько именно Дженет – ведьма. У их племени своеобразные представления о морали. И о рамках допустимого.

– Мисс Крушенк тоже ведьма, – заметила Элинор. – Как Пегги и Алессандра. И наша повариха. От них нам тоже ожидать подвоха?

Дамиан вновь поморщился, но ответил весьма легкомысленно:

– Дженет захотела Грегори, вот и все. Поиграет и вернет. А для Грегори это будет уроком: не следует идти на поводу у сиюминутных желаний.

Элинор фыркнула и хотела сказать, что Дамиану и самому бы следовало поучиться управлять своими желаниями, но промолчала. Он был прав. Мистер Гамильтон пошел на поводу у ведьмы сам и должен извлечь из этого урок. Возможно, горький, но – свой. В таких делах чужие советы и укоры приносят мало пользы.

– Элинор. – Голос Дамиана, тихий, мягкий, оторвал ее от размышлений. – Ты ведь не пойдешь одна в город?

– Конечно, нет! Со мной будет мисс Крушенк!

– О да! – с сарказмом откликнулся Дамиан. – И как это я не подумал о мисс Крушенк! С ведьмой вам, конечно, ничего не грозит!

– Именно так я и думаю, – кивнула Элинор. – Вы мне там будете еще худшей защитой. Вы с постели-то подняться не можете.

Дамиан едва заметно поморщился. Подобно всем мужчинам, он не любил, когда упоминают о его слабостях.

– К тому же, – заметила Элинор, – насколько я поняла, ваши «связи» в Уайтчепеле нам более недоступны. Тот человек мертв. Да и доверять ему подобным… Для вас это вон чем закончилось. Я отправлюсь и расспрошу о миссис Гамильтон в приютах и работных домах, не углубляясь в трущобы на лишний шаг.

– Ну, обойдете вы эти притоны, – сменил тон и тактику Дамиан. Теперь голос его звучал мягко, с легким скепсисом. – Что это даст, прекрасная Линор? Даже если вам скажут, да, у нас бывали такие-то леди, приблизит это нас к Джеймсу и Лауре?

– Живущие там могут рассказать гораздо больше. Люди наблюдательны, особенно когда живут в опасном месте. Поверьте, Дамиан, я неплохо их знаю, я жила среди них какое-то время. Кроме того… я ведь могла прежде видеть призраков, да и сейчас смогла разглядеть Кенло. Как знать, не оставляет ли он следы?

Дамиан неодобрительно покачал головой.

– Мне это не нравится.

– И все же я попробую. А вы лучше отыщите, как нам справиться с Кенло.

– Как прикажете, моя королева! – Дамиан шутливо отдал честь. Глаза его при этом сохраняли то же мрачное, полное неодобрения выражение.

Элинор переборола желание поцеловать его – мальчишку перед сном, как целовала Джеймса. Поднявшись, она кивнула и пошла к дверям. Обернулась.

– Есть у вас пара молитвенников?

Дамиан пожал удивленно плечами.

– Да, полагаю. Где-то в библиотеке.

– Спасибо, – сказала Элинор и вышла.

* * *

Федора поднялась незадолго до рассвета. К этому ее приучили еще в детстве в монастырской школе, где ранние подъемы почитались, кажется, одной из главных добродетелей. «Trop dormir cause mal vêtir» [14], – любила говорить сестра Агнесса, и у нее мудрых изречений было больше, чем в английской книжке для детей. Еще она любила поминать: «Trop rire fait pleurer» [15], – так что веры ей было немного. Привычка, однако же, осталась на всю жизнь.

Федора спустилась на первый этаж, в нижнюю гостиную, распахнула настежь ставни, впуская тусклый свет раннего лондонского утра, и подтащила к окну кресло. Дом потихоньку просыпался, уже заворочались горничные, с часу на час они должны были заняться каминами; повариха, должно быть, уже растопила плиту. Судя по вчерашнему обеду на скорую руку, она посвящала всю жизнь своему искусству. Прыснул в тень потревоженный человеком брауни. Федора поклонилась ему почтительно, села и вытащила из сумки тетрадь для рисунков. Карандашей при себе, как всегда, не оказалось, Федора поморщилась досадливо, встала и выудила из камина несколько тонких крепких угольков.

В несколько линий и штрихов набросала она лицо Элинор Кармайкл, по-своему незаурядное. Едва ли Федора выхватила бы его из толпы, но при близком знакомстве стала находить в изящных чертах нечто необыкновенное. Она и сама затруднялась сказать, что же привлекало в Элинор, но, пожалуй, не отказалась бы написать ее портрет. Рядом вскоре появилось лицо Дамиана Гамильтона, романтического героя. Ровайн Гамильтон, чьи глаза до сих пор так ярко сияли с потемневшего портрета – точно пара звезд. Федоре хотелось изучить этот портрет повнимательнее, избавить его от вековых наслоений грязи и копоти, освободить. Особенно тот, первый, подлинный. Но к нему и прикоснуться было страшно! Ах, честное слово, она не запросила бы дорого за реставрацию столь чудесного портрета, но разве доверили бы ей доску с изображением почтенной и уважаемой родственницы, возможно, первой в роду ведьмы? Сплошная чернота, изгиб трубки – Мама Бала. Ее сынок, привалившийся к стене. Федоре не так часто удавалось просто порисовать. Не запечатлевать, водя лихорадочно кистью, свои мучительные видения, а всего лишь делать наброски увиденного обычным зрением, простого и реального.

Послышался скрежет ключа в замке, звук открываемой двери. Кто-то, запнувшись о порог, чертыхнулся. Отложив в сторону блокнот, Федора перегнулась через подлокотник и выглянула сквозь дверной проем в холл. Грегори Гамильтон вернулся домой.

При первой их мимолетной встрече старший Гамильтон не произвел на Федору впечатление гуляки и бездельника. Куда проще было представить его за утренней газетой или, скажем, за подсчетом чего-либо. Впрочем, насколько знала Федора, делами и деньгами Гамильтоны сроду не занимались, их состояние приумножали специально нанятые финансисты, и магия удерживала семью от краха. Федоре и самой иногда хотелось прибегнуть к подобному колдовству, упрочить свое финансовое положение. Как ни безразлична она была к своему внешнему виду, художнице в новом платье и добротных ботинках (и не забыть бы еще про шляпку! Шляпка – непременно!) были куда больше рады, у нее появились бы покупатели. И краски также стоили денег. Однако она быстро пришла к выводу, что колдовство такого рода отнимает слишком много сил и относится к области черной магии. Нельзя получить власть и деньги, не замаравшись.

Грегори сделал шаг через холл, споткнулся на ровном месте, ухватился за легкий столик и вместе с ним – с грохотом – повалился на пол. Еще и пьян! Федора досадливо поморщилась, поднялась и вышла в холл. Тяжело, сладко пахло… нет, не лилией. Асфодель! Федора рывком поставила Гамильтона на ноги и провела в гостиную.

– О, вы еще здесь? – проворчал мужчина. Глаза были тусклые, точно пьяные, но алкоголем не пахло. Только – удушливо – цветами.

– И как это вас угораздило, мистер Гамильтон? – Федора взяла его за подбородок, повернула голову вправо, влево, а потом толкнула мужчину в кресло. – Сядьте.

Подняв с пола сумку, она принялась рыться в ее, кажется, бездонных недрах. Нашла карандаши, от которых сейчас не было никакого толку, несколько веточек лаванды, горсть мелких монет и, наконец, на самом дне флакончик с засушенными цветами лапчатки. Выпрямившись, Федора поискала глазами графин с водой, но нашла только початую бутылку виски. Сойдет и это. Растерев несколько цветков между пальцами, Федора высыпала их в стакан, залила виски и протянула Гамильтону.

– Пейте.

Мужчина никак не отреагировал на ее слова, потом очнулся и попытался оттолкнуть руку со стаканом. Раздраженная, Федора закусила губу, потом взяла Гамильтона за подбородок, сдавила щеки и бесцеремонно влила ему в рот виски с травой. Мужчина закашлялся.

– Вот вы еще французскую заразу [16] подхватите, – мрачно предрекла Федора. – Пейте. До дна.

Оставив Гамильтона со стаканом у остывшего камина, она подхватила еще несколько угольков и вернулась к окну. У него было занятное лицо. Грегори напоминал своего младшего брата, но в нем не было – или, по крайней мере, не должно было наблюдаться – той сумрачной тени. Волосы у него были светлее, иногда, когда на них падало солнце, они даже отливали бледной медью. Медь искрила, сияла и вмиг пропадала. Федора, вздумай она писать братьев, изобразила бы их в образе Гипноса и Танатоса [17]. И сейчас она вовсе не была уверена, что роль Танатоса отдала бы Дамиану.

Грегори Гамильтон шевельнулся, залпом осушил стакан – только несколько крошек растертой лапчатки остались на дне – и поднялся. Обернулся, бросив на Федору удивленный взгляд, словно забыл, что она здесь.

– А-а. Мисс… Крушенк? Вы все еще не ушли?

– Да. Меня ваш брат пригласил погостить, – спокойно ответила Федора. Грегори Гамильтон на ее рисунке тушил факел, и лицо у него было отрешенно-пугающее. А рядом еще один рисунок: застывшая неподвижно фигура с шакальей головой, в чьей морде непостижимым образом угадывались знакомые черты. В руках фигура держала весы, сильно накренившиеся влево.

Федора выронила уголь, подняла голову и впилась взглядом в лицо Гамильтона, перепачканное сажей с ее пальцев, бледное, но все еще такое живое. То, что нарисовала она полумашинально, отнюдь не было обычным наброском. Кончики пальцев ее похолодели.

– Мистер Гамильтон…

– Что ж, оставайтесь, – пожал плечами Грегори и нетвердой походкой вышел из комнаты.