– Ты?

– Дагестан…

Гор толкнул бородача к остальным, пробурчав:

– Можно было не отсеивать.

Стеклов дал ему знак.

Лейтенант вынул из кармашка разгрузочного жилета плоский футляр смартфона, навёл на толпу наёмников.

Стеклов поднял ствол укороченного АК‑12 с толстой насадкой бесшумной стрельбы. Голос полковника изменился, стал гулким и звучным.

– Особым трибуналом «Мститель» Народного фронта вы все, садисты и убийцы, замучившие двадцать жителей деревни Русское Заречное, среди которых были дети, женщины и старики, приговариваетесь к смертной казни!

В комнате стало так тихо, что был слышен треск половиц под ногами пленников. Они не поверили в реальность приговора, и Итан почувствовал это их недоверие, пропитанное жутким равнодушием и убеждённостью говорившего.

Не поверила и девица с ругательной кличкой Лярва.

– А как же мораторий на смертную казнь? – насмешливо поинтересовалась она. – Подумаешь, замочили пару пацанов, москали за это не казнят. Я даже на пожизненное не заработала.

В толпе зароптали.

Стеклов поднял автомат, раздалась негромкая длинная очередь, будто по ватной подушке постучали ладошкой: пок-пок-пок-пок…

Из грудей всех пленников вырвался общий выдох.

Убийцы жителей русской деревни попадали на пол, образовав груду из тел. Вершиной этого холма смерти стала Лярва, глядящая в потолок расширенными, но так и оставшимися чёрными глазами.

Стеклов повернул глазок телефона на мёртвых.

– Пусть все знают: убийцы и палачи, терзающие мирных жителей, не заслуживают прощения! Всем, кто меня услышит: передайте остальным упырям и запомните сами: продолжите своё грязное дело, мы найдём вас всех!

Гор спрятал мобильный, сыгравший роль видеокамеры, запечатлевшей казнь.

Стеклов тронул Итана за руку.

– Уходим.

Ступор прошёл. Сочувствовать убийцам было не за что, и бередило душу лишь маленькое сожаление, что убить их следовало бы на поле боя.

Собрались в коридоре второго этажа.

– Не одобряешь? – повернулся к Итану Стеклов, откидывая забрало шлема.

– Есть немного, – признался надзорик.

– Их надо было ликвидировать!

– Согласен.

– Выложим расстрел в интернет, пусть знают.

Итан не ответил, также откидывая забрало шлема.

Через минуту они шагнули из коридора сорок первой реальности в коридор сорок пятой. Итан выпустил хозяина из спальни, поблагодарил за гостеприимство. Старик, не догадывающийся о драме, разыгравшейся в иной реальности, проводил их до ворот, и отряд вернулся к складу на улице Космодемьянской, откуда снова отправился в глубины кюар-трека.

Сотрудник СХРН из сто одиннадцатого реала терпеливо ждал возвращения мстителей и обрадовался, когда они объявили о своём возвращении.

– Я уже переживать начал, – весело сказал он, оглядев мрачно выглядевших кюароходцев. – Что это вы такие смурные? Али случилось что?

– Всё в порядке, – отозвался Итан. – Устали немного.

Они и вправду устали, хотя усталость эта была больше психологического плана, а не физического, но объяснять это молодому парню не хотелось.

Ещё через полчаса когг высадил группу под Краматорском, десантники попрощались с Валерианом, Итан прицепил к себе «груз» из трёх мощных мужчин и доставил их в то же место, но уже сорок первого реала.

Время перевалило за четвёртый час ночи, но в октябре солнце вставало аж после восьми часов утра, и было ещё темно.

– Встретимся в девять, – сказал Стеклов, когда броневик «Титан» доставил всех на КП разведки. – Отдыхайте.

Перед тем как нырнуть под землю, чтобы помыться и переодеться, Итан постоял несколько минут наверху, прислушиваясь к не утихающему здесь гулу фронта на западе, и вдруг впервые в жизни ощутил нечто вроде неудовольствия от недавно пережитого в походе. Нет, после вопроса полковника «не одобряешь?» он не стал относиться к войне в целом и к ситуации в частности с осуждением и неодобрением. Шла невероятная битва русской цивилизации с нацизмом, грозящим похоронить последнее на планете государство, имеющее глубинную общность Души. Мириться с нацистами было нельзя, отступать тем более, и случавшиеся перегибы в отношениях людей одной крови были объяснимы и неизбежны. Просто Итан вдруг подумал, что ему изрядно поднадоело мотаться по вариантам реальности Вселенной и ликвидировать негодяев. Но как изменить ситуацию, он не знал.

Россия‑23. Краматорск – Москва

30 октября

Тарас проснулся с нависшим, как топор над головой, ощущением беды. Привычно «огляделся», не открывая глаз, ища источник опасности. Не нашёл.

Было раннее утро тридцатого октября, начало седьмого, в спальне, да и за стенами дома, царила темь, и Снежана лежала рядом, тёплая, спокойная и умиротворённая. Тарас прислушался к ней – не шевелится ли сын в животе будущей матери, ничего не услышал и застыл, глядя в потолок.

На душе было смутно. После встреч с уважаемыми людьми, взявшими на себя ответственность за судьбу страны, занимающими высокие посты в разных социальных структурах, такими как директор ФСБ, председатель Совета безопасности и секретарь Русского офицерского корпуса, он вполне осознавал беды, навалившиеся на российский народ, и готов был служить ему верой и правдой, как это было и раньше, в бытность его службы в частной военной компании. Но после того, как вновь был сформирован «Бесогон» и посыпались задания, в основном касающиеся задержания негодяев разного уровня, эта деятельность стала угнетать Лобова. Ему казалось, что он способен на большее, чем ловля проворовавшихся чиновников, генералов и предателей. С ними вполне могли справляться и государственные службы. По словам Шелеста, в России и в самом деле назревала «бородатая контрреволюция», готовившаяся с помощью мигрантов, и от того, как власти справятся с ней, кто победит – системные либералы или здоровая часть нации, зависела и участь страны, и судьбы её народов. Самое плохое в этой ситуации крылось в вовлечении в процесс её разрушения части военной элиты Российской Федерации, настроенной на уступки Западу по главным политическим проблемам и на заключение позорного мира с НАТО и Украиной. Из-за этого, жаловался Смоляков, генсек РОК, министру обороны, упала и эффективность ответных ударов по инфраструктуре и по скоплениям техники врага и усилилась негативная реакция западных СМИ, в открытую презиравших вычерчивание МИД России «красных линий».

Тарас отлично понимал озабоченность руководителей спецслужб, подчинённых логике крупных деятелей страны от министров правительства до администрации президента и самого президента, но от этого на душе легче не становилось. Надо было продолжать биться до конца, чтобы не допустить поражение в войне и уберечь страну от развала изнутри. Приходилось выполнять и совсем уж простенькие задания наподобие захвата командиров частей среднего звена, от лейтенанта до майора, вымогавших у солдат мзду за разрешение уйти в законное увольнение, или подонков, бросавших штурмовиков в неподготовленные «мясные» атаки, из-за чего погибали десятки молодых ребят, не оставивших потомства[4].

Об этом же рассуждали и бойцы группы, вынужденные по большей части ждать возвращения командира из кюар-командировок. Ларин Миша даже признался, что собирается подать рапорт об отправке на фронт.

– Чего я тут сижу сутками и ворон считаю? – мрачно говорил он. – Так и война закончится, а у меня только одна медаль.

– Тетерев ты, Кот, – осудил его Шалва Топоридзе. – Живой – уже хорошо. Не хочешь считать ворон, дроны считай.

– Сам ты глухарь, – огрызался Ларин.

Тарас понимал бойца, недавно получившего звание капитана. Вместе всей группой они выполнили за неделю всего одно задание. Остальное время бесогоновцы вынужденно отсиживались на конспиративной «лёжке» в бывшем санатории под Курском или на базе ГРУ недалеко от КП.

Снежана шевельнулась.

Он привстал на локте, легонько погладил оголившееся плечо.

– Спи…

– А ты чего не спишь? – сонно спросила жена.

– Нас собираются передислоцировать, вот и думаю, сколько нам придётся не встречаться.

– Куда вас переведут?

– Ближе к Днепропетровску.

Снежана повернулась к нему, уткнулась головой в шею.

– Я буду переживать. Жили не тужили.

– Ничего мне не сделается, я заговорённый. А насчёт жили не тужили – в голову детское стучится. Помнишь? В тридевятом царстве, в тридесятом государстве, жили-были старик со старухой.

Снежана засмеялась.

– Я ещё не старуха. Теперь следует говорить не в тридевятом царстве, а в двадцать третьем реале.

Засмеялся и он.

– Реалов намного больше. Спи, ещё только половина седьмого.

– Вряд ли усну.

– Тогда, может, чашечку кофе в постель?

Снежана со смехом поцеловала его в щёку.

– Ты прямо-таки идеальный муж.

– Не, я лучше. Идеальный муж – это тот, который всё делает правильно, но всё же иногда даёт повод придраться. Я такого повода не даю.

Она прыснула, крепче прижалась к нему… и буквально через несколько секунд уснула.

Он же до подъёма в восемь часов так и не уснул.

А в девять позвонил Шелест:

– Надеюсь, уже встал?

Тарас покосился на Снежану, пальцы которой бегали по клавиатуре «Алтая».

– И позавтракал.

– Возвращайся.

– Здрасьте вам! – удивился он. – Ты же дал мне двое суток.

– Изменились обстоятельства. Надо срочно решить одну проблему.

– Снова вязать какого-нибудь дуболома? – сыронизировал Лобов.

– Бери выше.

– Да ладно!

– Короче, машина за тобой выслана.

Тарас посмотрел на Снежану, повернувшую к нему голову, и виновато развёл руками.

На базе разведки в трёх километрах от Краматорска его ждали трое: Шелест, Утолин и Смоляков. Если первые два командира являлись непосредственными начальниками «Бесогона», то секретаря РОК Тарас увидеть не ожидал. Интуиция подсказала, что его ждёт сюрприз.

Поздоровались.

Помещение штаба, в котором состоялась встреча, представляло собой запасной узел связи, и кроме солдата-оператора с погончиками унтер-офицера в нём никого не было. Экраны двух компьютеров, разнесённых по разным концам комнаты, показывали одинаковый унылый октябрьский пейзаж: чёрные паутинки и гнёзда на белом и сером фоне. Третий экран перед дежурным мерцал как виртуальный камин, в котором танцевали язычки огня.

– Семёнов, выйди, – приказал Шелест.

Оператор сбросил дугу наушников, исчез за дверью.

Шелест сел на его место, покрутил пальцами диск мыши, и поток язычков пламени в глубине экрана иссяк, на его место выплыло чьё-то лицо с острым носом и неприятно изогнутыми губами. У мужчины были каштанового цвета волосы (крашеные, мелькнула догадка), чёлкой падающие на узкий лоб.

– Хотел поработать с крупными деятелями? – проговорил Шелест, удобнее поворачивая экран. – Прошу, вот тебе ну очень крупный.

Тарас застыл, с трудом удержав лицо неподвижным. Перед ним был главный аналитик Главбанка России Иван Тимирязев. В душе родился протест. Но в глазах Тимирязева тлело такое брезгливое высокомерие, что следующим ощущением Лобова стало отвращение.

– Ну, как тебе бес? – поинтересовался Утолин.

– Всем бесам бес, – согласился Тарас. – Почему его надо убрать так спешно?

– Ты не в курсе? Главбанк собирается увеличить ключевую ставку до беспрецедентного уровня тридцать пунктов. Это конец промышленности, ВВП и вообще стране. Вот и причина.

Тарас кивнул.

В Москву после очередной кюар-петли через сто одиннадцатый реал он прибыл к обеду. И снова – один, без сопровождения бесогоновцев.

Было известно, что Тимирязев абсолютно точно соблюдает распорядок дня. В час он обедал в ресторане «Солнечный», располагавшемся на Малой Бронной, в сотне метров от здания банка, в два гулял по набережной в сопровождении телохранителей, в три возвращался к исполнению обязанностей. Именно в этот промежуток времени между двумя и тремя часами пополудни и был выбран момент для проведения операции захвата.

На этот раз, чтобы добраться до адресата, разработчикам операции понадобилось проявить больше изобретательности, чтобы доставить «карающий меч правосудия», как Утолин назвал Тараса, к месту рандеву с одним из главных предателей России. Экипировка тоже потребовала обдумывания и анализа, и в Москву Лобов отправился после обслуживания в «спецателье» ГРУ в Донецке, занимавшемся экипировкой оперативников для разных ситуаций. Там он померил нательник – бельё из сетчато-волоконного углеродного полотна, не пробиваемое пулями, хотя синяки на теле после поражения получались приличные.

Потом его переодели в нечто серо-буро-лоскутное по нынешней молодёжной моде «люби меня такого», и «полковник Горячев» в накинутой на хламидную рубаху куртке со множеством пуговиц и молний превратился в молодого адепта «камеди клаба», не заморачивающегося на существование нормальной одежды.

Последним штрихом экипировки стала «доработка» лица и причёски, превращавшая его в незамутнённого мыслью придатка смартфона. Таких маскеров, какие появились в сорок первом реале, в распоряжении модельеров двадцать третьего реала не существовало, и Тарас пожалел об этом.

Кружный путь наконец закончился.

Шёл третий час дня, когда он переместился из Москвы‑111 в Москву‑23. Сначала из-под Краматорска он перешёл в радиоактивную реальность, где ротмистр Аверин доставил его в столицу на территорию Южного округа. Соваться на аппарате Службы химического и радиоактивного Надзора в центр Москвы было рискованно, война ещё не закончилась, и у спецслужб могли возникнуть вопросы к экипажу когга чистильщиков. После этого Аверин, косо поглядывающий на наряд пассажира, вырядившегося в легкомысленный прикид игромана, помог ему сесть в вагон радиальной линии МЦД, пообещал прибыть по первому зову, и Тарас доехал до Комсомольской площади, уткнувшись в смартфон как заправский юзер, не замечающий вокруг себя никого и ничего.

В четверть третьего сотрудники инфоразведки РОК сообщили ему о движении клиента, и кюароходец направился по набережной навстречу бывшему сотруднику МВФ (при Ельцине), а ныне президенту главного банка страны.