Разносчик стукнул в дверь костяшками пальцев, позвал:

– Тось, это Дим.

Дверь открылась, на пороге выросла высокая смуглолицая девица с роскошным шаром вьющихся чёрных волос. В отличие от разносчика вещей девица была одета во всё жёлтое, глаза у неё были чёрные, быстрые, в них бегали неласковые искорки, и в душе Иннокентия зародилось сомнение.

– Чего надо? – спросила она.

– Вот, – кивнул на математика разносчик.

– Иди, дальше я сам, – приказал Иннокентий.

Парень укатился вдоль коридора в противоположный конец коридора.

– Вам чего? – повторила вопрос горничная.

Оценив голос интуиции, он решил не рисковать, пытаясь уговорить служительницу отеля помочь ему открыть президентский номер. Невидимая струйка нанитов влилась в ноздрю девушки, и она застыла, превратившись в куклу.

– Ключ от верхнего люкса! – мягко проговорил он.

Горничная повернулась, глянув на середину комнаты, заставленной вешалками, шкафчиками и стеллажами со стоящими на них роботами-уборщиками. В столешницу деревянного с виду столика у окна была вделана полка под стеклом, на которой были разложены чипы-ключи от номеров. Иннокентий вошёл, поискал чип с номер 901, забрал, вышел.

– Вернись и жди час.

Горничная равнодушно зашла в номер, дверь закрылась с лёгким щелчком.

Парень-разносчик вернулся, уже без коробки.

– Всё, договорились?

Иннокентий послал ещё один импульс нанитов, проговорил убедительно:

– Поехали.

Молча повернувшись, разносчик пошёл к лифту.

Иннокентий догнал его, подождал кабину, они сели, и он нажал кнопку девятого этажа.

Лифт бесшумно довёз пассажиров до этажа, дверцы открылись, и математик, выходя и оглядываясь, сказал:

– Спасибо, милый, займись делами.

Лифт уехал.

Система визуального контроля нанорезерва уже сообщила ему, что в небольшом помещении перед дверью в номер с табличкой «901» нет живых людей, зато оно просматривается камерами и ещё какими-то аппаратами, действовать надо было быстро, и он поспешил к двери в номер.

Прямоугольничек ключа скользнул сквозь красивую скобочку запирающего устройства на двери, Иннокентий повернул ручку, толкнул дверь и вошёл.

В отличие от запахов внешних помещений и коридоров отеля по люксовому номеру бродили не слишком приятные ароматы, характеризующие владельца. Запах гостя (Меньшов немилосердно потел), и ароматы самого номера, алкоголя и расставленных на столе блюд, винегрет запахов подействовал на Лобова как боевой отравляющий газ. Он с трудом сдержался, чтобы не сплюнуть.

Помещение номера было условно поделено на три интерьерные группы.

Центральное являлось местом бесед, и в нём стоял диван с махровой золотой накидкой, четыре кожаных кресла, несколько пуфиков и стеклянный столик с корзиной цветов. Кроме того, в потолке на люстре располагался проекционный ТВ-аппарат, выключенный в данный момент.

Расширение справа являлось входом в спальню и было обрамлено скобами панно с прозрачными рисунками в стиле китайских кохо.

Расширение слева представляло собой патио для обедов. В центре располагался стол из красного дерева, вокруг которого могли уместиться шесть стульев. В настоящий момент их было всего два, по числу участников ужина.

Гость и хозяин номера сидели за столом.

Бергман был в роскошном цветастом халате, не скрывающем округлости его форм, российский миллиардер – в белой рубашке с пятнами пота под мышками. Его фиолетовый, с красным отливом, костюм висел на стуле у стены.

На столе были расставлены столовые приборы, бесчисленные тарелки, соусницы, склянки, блюда, в отдельном серебряном ведре – бутылка шампанского, две бутылки вина на столе и несколько бокалов.

Рядом со столом стояла тележка, на двух полках которой теснились ещё какие-то сосуды.

Иннокентий бросил на собеседников короткий оценивающий взгляд. Ему всего-то надо было объединить обоих, обнять и стартовать в другой реал. Но он прикинул габариты и вес «пассажиров» и отказался от плана, несмотря на опыт кюар-переноса таких объектов, как мотоцикл. Эти двое вместе занимали объём если и не больший, чем байк, то приблизительно такой же, а преувеличение объёма переноса было чревато сбросом части груза. По-видимому, такое и произошло в мае, когда с трека сорвался Таллий.

В комнате играла тихая музыка, а вентилятор под потолком гнал поток свежести.

Беседа двух господ, мнящих себя повелителями мира, прервалась. Оба посмотрели на гостя с одинаковым недоумением в глазах. Отреагировал и рослый малый, обслуживающий пару, но его реакция Иннокентию не понравилась: парень не испугался и не удивился, он напрягся! Однако анализировать его переживания было недосуг, и принявший решение перевозить клиентов по очереди Иннокентий начал действовать со словами: «Прошу прощения, милостивые государи, сейчас мы прогуляемся недалеко».

Он тенью перелетел расстояние от двери до обеденного стола, сдёрнул вякнувшего Меньшова со стула и нырнул с ним в кюар-трек, начиная отсчёт времени: секунда – прыжок, секунда – выход, секунда – ориентация (тот же отель, такой номер, но пустой), две секунды – удар по темечку миллиардера (полежи немного, сейчас вернусь), опускание тела на пол, секунда – возвращение в «Хаятт» восемьдесят восьмого реала, секунда – ориентация, и он снова оказался в люксе на том же месте, с какого стартовал. Продолжая считать секунды, шагнул в обход стола, чтобы забрать Бергмана, и остановился.

Ситуация в номере изменилась, хотя отсутствовал он всего семь-восемь секунд.

Побледневший посланец Бильдербергского клуба отступал к спальне с открытым ртом и выкатившимися водянистыми глазами.

Обслуживающий номер молодой человек вынул из какого-то сосуда на тележке пистолет и ворочал стволом из стороны в сторону, ища пропавших. Мало того, в коридоре раздавались неприятные звуки: блямм-блямм-блямм – это включили тревогу, и уже были слышны голоса сбегающихся охранников.

Парень в белой униформе (надо было его обездвижить, пришла трезвая мысль) заметил проявившегося из воздуха Лобова, направил ствол на него. Блок‑17, определил Иннокентий, ввинчиваясь в темп, и, нырнув под стол, пропустил пулю над собой. Скользнул по полу своеобразной шайбой, ударил ногой в колено не сообразившего отскочить противника, заставив его с криком согнуться. Второй удар ногой выбил пистолет из руки сотрудника отеля, третий, при разгибе прыжком, кулаком в нос, заставил парня забыть о сопротивлении. Отброшенный ударом, он пролетел по воздуху метра три и укатился к двери на балкон.

Иннокентий метнулся за Бергманом, скрывшимся в спальне (хорошо ориентируется, гад европейский!), но в этот миг дверь в номер распахнулась, и в комнату ворвались сразу четверо парней в чёрных спецкостюмах охранников, превращавших их в тюремщиков. Раздался вопль:

– Стоять! Оружие на пол! Лечь!

– Так стоять или лечь? – с иронией осведомился Иннокентий, показывая, что он не вооружён.

Мелькнула мысль «качнуть маятник» на полной бессозналке, подчиняясь только боевому автоматизму, догнать Бергмана и сбежать. Но охранники начали обходить его справа и слева, скрестив на теле лучи прицельных лазерных трасс, в руках – «чёрные балансы», самые лучшие автоматы мира, от их пуль не спасёт ни броня, ни темп и наниты, и колеблющийся Иннокентий отбросил эту затею.

Перед глазами сформировался квадратик кюар-алгоритма, но за мгновение до прыжка в трек перехода он увидел за спинами охранников знакомое лицо, не сразу сообразив, кто это, нырнул в темноту. И лишь оказавшись в сто одиннадцатом реале, где он оставил пленника, вспомнил, кто появился в коридоре отеля. Это был Таллий, «брат» Лобовых, которого они искали уже полгода.

Вопрос, заданный Иннокентием самому себе: как пропавший без вести оказался в родном восемьдесят восьмом реале, да и он ли это был? – остался без ответа.

Россия‑23. Москва

27 октября

Внеочередное заседание Совета безопасности собрало в одном из малых залов Национального центра обороны России практически всех его членов. Были вызваны даже те функционеры, которые находились в командировках на фронтах и в других регионах страны.

Зал для заседаний такого уровня был невелик, стены его украшали старинные гравюры из жизни Древней Руси, на овальном столе с матово-коричневой столешницей из мореного дуба стояли бутылочки минералки и стаканчики. Все двенадцать стульев, тоже из дерева, были заняты, а под потолком кружили два золотых «шмеля» – дроны контроля.

Как оказалось, президент велел срочно созвать Совет безопасности по настоятельной просьбе руководства Российского офицерского корпуса, что уже само по себе вызвало пересуды. Но всё стало понятно, когда, обрисовав общую политическую обстановку в мире, президент дал слово главе РОК.

– Я буду неоригинален, если начну с известной всей России фразы нашего уважаемого Максима Захаровича, – начал Смоляков, посмотрев на министра обороны. – Ошибаться можно, врать нельзя!

Присутствующие перевели взгляды на Мерецкова, строгое лицо которого не дрогнуло.

– Вот с этого «врать нельзя» я и начну, – продолжил Смоляков, серебристой шевелюрой и лицом похожий на главу Минобороны. – Единственная просьба, коллеги, все вопросы потом, что бы вы ни услышали. Разрешите, Георгий Станиславович?

Президент кивнул, переворачивая блокнот. Вид у него был задумчивый.

– Все мы знаем, что у нас в России выстроена колоссальная система коррупционных связей, недоступная ни Федеральной службе безопасности, – Смоляков кинул взгляд исподлобья на директора ФСБ, – ни директору Росгвардии, ни даже президенту.

Взгляды заседателей потянулись к Морозову, но президент снова никак не обозначил свой интерес к речи председателя РОК.

– Мы можем лишь временами ограничивать масштаб деятельности этой системы, управляемой извне с помощью мощнейшего слоя лоббистов западного образа жизни и системных либералов. Не буду утомлять вас перечислением всего того, что натворила эта структура, что извратила, достаточно сказать главное: она убила созидательную душу народа!

– Ещё не убила, – проворчал директор ФСБ.

– Но близка к этому.

Закончив писать, Георгий Станиславович закрыл блокнот, посмотрел на сидевшего Смолякова (на всех заседаниях принято было ораторам не вставать с мест), потом обвёл глазами лица членов Совбеза, усмехнулся.

– Никто не хочет добавить? Максим Захарович?

Министр обороны покачал головой.

– Если можно, с глазу на глаз.

– Здесь мы все равны и ничего друг от друга не скрываем и не утаиваем.

– Это сугубо личное.

– Хорошо, останетесь. Итак, товарищи, а давайте-ка пройдёмся по каждому тезису Константина Петровича. Кое-что я объясню, кое-кого попрошу высказаться.

Члены Совбеза расслабленно зашевелились, осознав, что, скорее всего, речь председателя РОК была заранее согласована с президентом, и он хочет услышать от людей, определяющих стратегию поведения России на международной арене и внутри страны, дельные предложения.

Шелест возвращался с линии боевого соприкосновения на КП ГРУ, привычно обдумывая полученные фронтовой разведкой сведения, когда рация пробила ухо навылет криком кукушки. Он попросил водителя броневика остановить машину.

– Слушаю.

– Завр, – просочился в подкорку голос Чащина, – ты далеко?

Шелест озадаченно посмотрел на хмурое серое небо, изредка сыплющее на землю снежок или дождик. Шёл уже шестой час вечера, почти стемнело, и под низким пологом небес пока не было видно беспилотников врага.

В принципе звонок генерала не означал чего-то неординарного, они связывались по несколько раз за день, но Олегу показалось, что начальник управления Главразведки группы «Центр» чем-то недоволен.

– Еду на КП, – сообщил Шелест.

– У вас гости.

Сердце ёкнуло.

– Это секрет?

– Это сюрприз, сколько тебя ждать?

Олег прикинул оставшееся расстояние.

– Полчаса.

Голос начальника ГРУ пропал.

– Гони, Федотов, – со вздохом сказал полковник.

КП разведки за Краматорском был углублён на три метра в землю под капонир геокупола и накрыт сеткой камуфляжа, издали напоминавшей полянку, засыпанную упавшими с деревьев листьями. Зимний камуфляж отличался от летнего и осеннего наличием бурых и белых клякс, неплохо скрывая технику, окопы и блиндажи. Но кроме капонира КП в леске прятались ещё три пузыря маскировки, и Шелест, заметив под одним из них сверкнувший фонарь, понял, что к ним приехал кто-то с большими погонами.

Однако сюрприз оказался ещё значимее, чем обещал Чащин. В тёплом помещении блиндажа расположились пять человек, среди которых был министр обороны Мерецков. Зная, что министр в это утро находился в Москве, Олег удивился такой оперативности.

Кроме него, в помещении топтались начальник ГРУ Чащин и два крупногабаритных молодых офицера, играющие, очевидно, роль телохранителей министра, а также заместитель командующего группой армий «Центр» полковник Рулин.

Начальник штаба разведки фронта в блиндаже отсутствовал, хотя его звание генерала и знание обстановки позволяли ему участвовать в любых совещаниях. Наверно, работает в подразделениях, подумал Шелест.

Его заметили. Разговоры в блиндаже стихли.

Олег козырнул.

– Полковник Шелест, начальник десантно-диверсионной…

– Кто ж не знает командира «Бесогона»? – усмехнулся Мерецков, подходя и подавая руку. – Есть важный разговор, товарищ полковник, по нашим проблемам и возле них.

– Готов выполнить любое…

– Мы знаем, – проговорил Чащин, кривя интеллигентное бледное лицо, подал Олегу руку.

За ним поздоровался Рулин, выглядевший не менее бледным, чем Чащин, и расстроенным. Возможно, получил нагоняй, сочувственно подумал Шелест.

Сопровождавшие Мерецкова парни козырнули и поднялись наверх.

– Присядем. – Министр устроился за столом с разложенной на нём картой участка фронта, который контролировала группировка «Центр».

Остальные сели кто куда. Шелест хотел постоять, но Рулин пододвинул ему пустой снарядный ящик, и он сел.