В последние десятилетия взрослые в Америке и прочих западных странах приняли два противоречивых решения, касающихся безопасности детей, и оба оказались ошибочными. Во-первых, мы посчитали реальный мир настолько опасным местом, что запретили детям исследовать его без присмотра взрослых, хотя с 1990-х годов риски, связанные с преступностью, насилием, пьяными водителями и большинством других угроз резко снизились[134]. Во-вторых, мы не стали добиваться хлопотной разработки возрастных ограничений для детей в интернете, а просто отправили их свободно бродить по виртуальному Дикому Западу, где угроз предостаточно.

Рассмотрим пример нашей близорукости. Многие родители безумно боятся, что их ребенок попадет в руки насильника. Однако сегодня сексуальные преступники проводят большую часть времени в виртуальном мире, поскольку интернет значительно упрощает как общение с детьми, так и поиск и распространение материалов сексуального и жестокого характера с их участием. Приведу отрывок из статьи New York Times, опубликованной в 2019 году: «Технологические компании сообщают о резком увеличении числа фотографий и видеороликов, на которых дети подвергаются сексуальному насилию. Только в прошлом году было зафиксировано рекордное количество незаконных изображений – 45 миллионов, – что разоблачает находящуюся на грани краха систему, неспособную угнаться за преступниками»[135].

Совсем недавно, в 2023 году, The Wall Street Journal опубликовал разоблачительную статью, рассказав, как «инстаграм помогает педофилам найти друг друга и выводит их на продавцов соответствующего контента с помощью системы рекомендаций, которая отлично справляется с объединением людей, разделяющих нишевые интересы»[136].

Вот еще один пример: эссе четырнадцатилетней Изабель Хогбен из Род-Айленда, опубликованное в The Free Press. В нем она рассказала, что американские родители определяют угрозы неправильно:

Мне было десять, когда я впервые увидела порно. Я нашла его на порнхабе, куда попала случайно и вернулась из любопытства. Сайт не проверил мой возраст, не потребовал удостоверение личности, даже не уточнил, исполнилось ли мне восемнадцать. Его легко найти, от него невозможно укрыться, и он стал частым обрядом посвящения для детей моего возраста. Где же была моя мать? В соседней комнате: следила за тем, чтобы я съедала девять разноцветных фруктов и овощей в день. Она была очень заботливой, настоящей наседкой, и все равно в интернете я наткнулась на порно. Как и мои друзья.

Эссе Хогбен ярко иллюстрирует, что мы чрезмерно опекаем детей в реальном мире, но недостаточно – в виртуальном. Если мы действительно хотим уберечь их от опасности, нужно отложить момент их попадания в Сеть и вместо этого отпустить их играть в реальном мире.

Игра на свежем воздухе без родительского присмотра учит детей справляться с рисками и проблемами самого разного рода. С развитием физической, психологической и социальной компетентности к детям приходит уверенность, что они справятся с новыми ситуациями, и это становится своеобразной прививкой от тревожности.

В этой главе я докажу, что здоровое детство с большой степенью самостоятельности и возможностью играть без присмотра настраивает мозг на работу в «режиме исследования». Это способствует развитию надежной системы привязанности и учит ребенка справляться с рисками повседневной жизни. Напротив, когда родители под давлением общества принимают современную модель гиперопеки, мозг детей настраивается на работу в «режиме защиты», что приводит к формированию менее надежной системы привязанности и снижению способности оценивать риски и справляться с ними.

Давайте посмотрим, что означают эти термины и почему режим исследования является одним из ключевых факторов помощи тревожному поколению.

Режим исследования против режима защиты

На протяжении нескольких миллионов лет эволюция гоминидов происходила в крайне изменчивой окружающей среде. Периоды безопасности и изобилия сменялись дефицитом, опасностью, засухой и голодом[137]. Чтобы процветать в подобных условиях, нашим предкам приходилось психологически адаптироваться. Изменчивость среды способствовала развитию устаревших нейронных связей и формированию двух систем, специализирующихся на разных типах ситуаций.

Система поведенческой активации (BAS) срабатывает при обнаружении возможностей: например, когда вы голодны и внезапно натыкаетесь на полное дерево спелой вишни[138]. Вас переполняют положительные эмоции и воодушевление, выделяется слюна, и вы готовы действовать! Я дам BAS более интуитивное название: режим исследования[139].

Система поведенческого торможения (BIS), напротив, активируется при обнаружении угроз. Например, если во время сбора вишни вы слышите неподалеку рык леопарда. Вы бросаете все дела. Аппетит подавляется, тело наполняется гормонами стресса, а мышление полностью переключается на определение угрозы и поиск способов ее избежать. BIS я буду называть режимом защиты. У людей с хронической тревожностью режим защиты активирован постоянно.

Вместе эти системы образуют механизм быстрой адаптации к изменяющимся условиям, подобный термостату, который в зависимости от температуры может включить как обогрев, так и охлаждение.

Настройки этой системы у разных видов животных зависят от их эволюционной истории и среды обитания. Те, кто эволюционировал в условиях низкого риска внезапной смерти (например, высшие хищники или травоядные на острове без угроз), часто кажутся спокойными и уверенными. Они готовы приближаться к людям. Их настройка по умолчанию – режим исследования, хотя они перейдут в режим защиты, если на них нападут. Напротив, животные, которые эволюционировали в условиях постоянной угрозы со стороны хищников, такие как кролики и олени, пугливы и быстро убегают. Их настройка по умолчанию – режим защиты, и они переходят в режим исследования медленно, осторожно и только в безопасной среде.

У людей (и других высокосоциальных млекопитающих, таких как собаки) настройка по умолчанию играет ключевую роль в формировании личности. Люди (и собаки), живущие в режиме исследования (кроме случаев прямой угрозы), счастливее, общительнее и более открыты новым впечатлениям. Напротив, люди (и собаки), хронически находящиеся в режиме защиты, склонны к оборонительному поведению и тревожности, редко чувствуют себя в безопасности и рассматривают новые ситуации, людей и идеи не как возможности, а как потенциальные угрозы.

Такая хроническая осторожность помогала выживать в древности, да и сейчас может быть полезна для детей, выросших в нестабильных и жестоких условиях. Однако постоянное пребывание в режиме защиты препятствует обучению и росту в физически безопасной среде, характерной для большинства развитых стран.

Студенты в обороне

Режим исследования способствует обучению и росту. Если мы хотим помочь молодым людям добиться успеха – дома, в школе и на работе, – наиболее эффективным решением будет перевести их в режим исследования.

Давайте изучим различия между режимами на примере студентов колледжа. На рисунке 3.1 показано, как выглядят абитуриенты, чье детство (и гены) настроили их мозг на режим исследования, а не защиты. Очевидно, что студенты в режиме исследования воспользуются преимуществом и быстро вырастут на почве богатых интеллектуальных и социальных возможностей университета. В то же время студенты, которые проводят большую часть времени в режиме защиты, будут учиться и развиваться медленнее.

Это противопоставление помогает объяснить внезапные изменения, которые произошли в студенческих городках около 2014 года. На рисунке 3.2 показано распределение психических проблем в период, когда первые представители поколения Z начали поступать в университеты, а последние миллениалы – выпускаться из них. Единственными расстройствами, уровень которых стремительно вырос, стали нарушения психики, преимущественно депрессия и тревожность.

С появлением поколения Z консультационные центры колледжей оказались перегружены[140]. Энергичных студентов-миллениалов, ориентированных на исследование, сменили тревожные представители поколения Z в режиме защиты. Книги, слова, ораторы и идеи, которые в 2010 году не вызывали особых споров, к 2015-му стали считаться вредными, опасными и травмирующими.

Рис. 3.1. Два основных типа мышления. Режим исследования и режим защиты у студентов

Рис. 3.2. Самооценка здоровья у первокурсников. Процент первокурсников американских колледжей, сообщающих о различных видах недомоганий и психических расстройств. (Источник: Ежегодный опрос первокурсников, проводимый Научно-исследовательским институтом высшего образования Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.)[141]

Университеты Америки далеки до идеала, но они остаются одними из самых безопасных, гостеприимных и инклюзивных мест для молодых людей. Тем не менее около 2015 года студенческая культура изменилась не только в США, но и в британских[142] и канадских[143] университетах. Как такие масштабные изменения могли произойти настолько быстро, да еще и на международном уровне?

В оставшейся части этой главы я докажу, что игровое детство естественным образом настраивает мозг на режим исследования, а детство, проведенное в телефоне, перевело целое поколение в режим защиты.

Дети – антихрупкие

В конце 1980-х годов в пустыне Аризоны провели грандиозный эксперимент. «Биосфера–2» по сей день остается крупнейшей попыткой создать замкнутую искусственную экосистему – пробную версию тех, что (однажды) начнут строить в космосе. «Биосфера–2» была рассчитана на проживание восьми человек в течение нескольких лет. Весь кислород, еду и воду они должны были получать изнутри объекта.

Достичь этой цели так и не получилось: система биологических и социальных взаимодействий между различными видами оказалась слишком сложной. Однако из многочисленных неудач удалось извлечь важные уроки. Например, многие деревья, посаженные для создания экосистемы тропического леса, быстро росли, но затем падали, не достигнув зрелости. Проектировщики не учли, что молодым деревьям для правильного роста нужен ветер. Дующий ветер сгибает дерево, что заставляет корни с наветренной стороны растягиваться, а древесину с обратной – сжиматься. В ответ корневая система расширяется, чтобы обеспечить более плотное закрепление, а сжатая зона меняет свою структуру, становясь прочнее и тверже.

Такая измененная структура называется реактивной, или стрессовой древесиной. Деревья, которые в раннем возрасте подвергаются воздействию сильных ветров, в будущем выдерживают еще более мощные их порывы. Напротив, деревья, выращенные в защищенной теплице, могут упасть под собственным весом еще до того, как достигнут зрелости.

Стрессовая древесина – идеальная метафора для детей, которым также необходимо сталкиваться с трудностями, чтобы вырасти в сильных взрослых. Деревья «Биосферы–2» иллюстрируют концепцию «антихрупкости». Этот термин был введен моим коллегой из Нью-Йоркского университета Нассимом Талебом в книге 2012 года «Антихрупкость. Как извлечь выгоду из хаоса»[144]. Талеб отметил, что некоторые вещи – бокалы для вина, например, – хрупки и требуют защиты от угроз и ударов, ведь они не выдержат даже легкого испытания и разобьются от падения на обеденный стол. Другие вещи устойчивы, как пластиковый стаканчик, который переживет, если его сбросят на пол. Но такие устойчивые предметы от падения не становятся лучше; они просто не становятся хуже.

Талеб придумал термин «антихрупкий» для описания вещей, которые нужно время от времени опрокидывать, чтобы они стали прочнее. Несмотря на мой пример, среди неодушевленных предметов антихрупких очень немного. Скорее антихрупкость – это общее свойство сложных систем, созданных (эволюцией или человеком) для функционирования в непредсказуемом мире[145]. Ярким примером антихрупкости является иммунная система, которой для правильной настройки требуется ранний контакт с грязью, паразитами и бактериями. Родители, пытающиеся растить детей в стерильных условиях, блокируют развитие их антихрупкой иммунной системы, чем делают только хуже.

То же самое относится к так называемой психологической иммунной системе[146] – способности ребенка справляться с разочарованиями, мелкими происшествиями, насмешками, отчуждением, несправедливостью и рядовыми конфликтами, при этом не испытывая длительных терзаний. Невозможно жить среди людей без ссор и потерь. Как давным-давно учили стоики и буддисты, счастье приходит не от устранения всех трудностей, а от умения не поддаваться негативным эмоциям. Более того, лучшая книга о воспитании[147], которую мы с женой читали, когда наши дети были маленькими, призывала намеренно создавать ситуации, в которых они могли столкнуться с превратностями судьбы: «Если хочешь посмотреть „Телепузиков“, сначала собери игрушки», «Будешь продолжать так делать – поставим в угол», «Да, твоя сестра получила то, чего не досталось тебе, такое бывает».

Родители, которые из лучших побуждений растят детей в «пузыре», защищая их от разочарований, последствий и негативных эмоций, могут им навредить. Они рискуют заблокировать развитие компетентности, самоконтроля, эмоциональной устойчивости и терпимости к разочарованиям. Исследования показывают, что чрезмерная родительская опека коррелирует с повышенным риском возникновения тревожных расстройств, низкой самодостаточностью (то есть уверенностью в своих силах) и проблемами с адаптацией к университетской жизни[148].

Дети антихрупки по своей природе, и если их опекать, в подростковом возрасте они застрянут в режиме защиты. Такие дети хуже учатся, заводят меньше близких друзей, становятся более тревожными, и их сильнее пугают обычные конфликты и разговоры.

Чтобы оставаться в режиме исследования, антихрупким детям нужно играть

Антихрупкость помогает объяснить многие загадки человеческого развития. Например, почему дети добавляют в игры элемент риска? Почему, научившись кататься на скейтборде по пологому склону, они переходят на более крутой склон, затем на лестницу, а потом, возможно, и на перила? Почему дети выбирают занятия, которые практически наверняка приведут травме, и не одной? Исследователи игр давно знают ответ. Как писали норвежские ученые Эллен Сандсетер и Лейф Кеннайр в 2010 году, захватывающие переживания оказывают антифобическое действие[149].

Сандсетер и Кеннайр начинают с загадочного факта, давно известного в клинической психологии: фобии сосредоточены вокруг ограниченного числа животных и ситуаций, которые редко приводят к смерти. Это могут быть змеи, даже самые крошечные, замкнутое пространство, темнота, публичные выступления и высота. Напротив, очень немногие боятся того, что действительно убивает наших современников: автомобилей, опиатов, ножей, огнестрельного оружия и нездоровой пищи. Более того, фобии у взрослых редко можно связать с неприятным опытом в детстве[150]. На практике дети, часто падающие с деревьев, во взрослом возрасте боятся залезать на них меньше остальных.

Эту загадку может объяснить эволюционный подход. Распространенные фобии развивались на протяжении миллионов лет жизни охотников-собирателей, и некоторые из них (например, страх змей) разделяют другие приматы. В нас с рождения заложена готовность обращать внимание на определенные вещи – в том числе змей – и легко приобретать боязнь из-за однократного негативного опыта или реакции других людей в группе. Но если ребенок постоянно сталкивается с источником страха, тот обычно ослабевает.

Чем больше опыта приобретают дети, тем больше их начинают притягивать вещи, которые раньше пугали. Они приближаются к ним, обращаются за советом к взрослым и детям постарше, учатся отличать опасные ситуации от менее опасных и постепенно преодолевают страх, который в итоге превращается в азарт и триумф. Вспомните, как меняется лицо маленького ребенка, когда он тянется потрогать червяка под камнем, который вы подняли во время прогулки. Смесь страха и любопытства превращается в крик восторга и отвращения, когда он, смеясь, отдергивает палец. Он сделал это! Теперь он будет меньше бояться, когда столкнется с червяком в следующий раз.

Осенью 2022 года, пока я писал эту главу, в моей семье появился щенок. Вильма – маленькая собака, и когда мы впервые начали выгуливать ее по многолюдным тротуарам Нью-Йорка, она весила около трех кило. Сначала она всего боялась, включая более крупных собак, и ей было трудно расслабиться, чтобы «сделать свои дела».

Рис. 3.3. Семимесячная Вильма круто разворачивается, убегая от немецкой овчарки. За поворотом следует игровая поза и возвращение к более крупной собаке. Видео этого взаимодействия доступно в онлайн-приложении

Со временем она немного привыкла, и я начал спускать ее с поводка, по утрам позволяя бегать в парке с другими собаками. Там она тоже сначала боялась, но вела себя так, будто читала работы Сандсетер и Кеннайра: медленно приближалась к гораздо более крупным собакам и убегала со скоростью молнии, стоило им сделать шаг в ее сторону. Иногда она бежала ко мне, чтобы почувствовать себя в безопасности, но затем срабатывала ее антифобическая программа. Не сбавляя скорости, она разворачивалась у моих ног и бежала обратно к собаке за острыми ощущениями. Вильма экспериментировала: нащупывала баланс между страхом и радостью, к которому была готова в конкретный момент. Многократно переключаясь между режимами исследования и защиты, она научилась оценивать намерения других собак и продолжала играть и баловаться, даже когда ее сбивали с ног в вихре лап и хвостов.

Дети – и щенки – жаждут острых ощущений и должны их получать, чтобы преодолеть детские страхи и настроить мозг на режим исследования по умолчанию. Детям нужно качаться на качелях и спрыгивать с них. Им нужно исследовать леса и свалки в поисках новизны и приключений. Им нужно визжать вместе с друзьями, смотря фильмы ужасов и катаясь на американских горках. Именно так они развивают широкий спектр навыков, включая способность самостоятельно оценивать риски, правильно действовать при столкновении с опасностью и понимать, что, даже если что-то пойдет не так и они получат травму, в большинстве случаев они смогут справиться без помощи взрослых.

Сандсетер и Кеннайр определяют рискованные игры как «захватывающие и волнительные формы игры, подразумевающие риск получения физической травмы». (В статье 2023 года, расширенной версии предыдущей работы, они добавляют, что рискованная игра также требует элементов неопределенности[151].) Они отмечают, что такая игра обычно происходит в свободное время на открытом воздухе, а не в рамках организованных взрослыми мероприятий. Детей часто тянет к занятиям, которые приводят к относительно безобидным травмам в виде синяков и порезов.

Проанализировав виды рисков, которые ищут дети, получившие свободу от взрослых, Сандсетер и Кеннайр выделили шесть основных: высота (например, лазание по деревьям и игровым конструкциям), скорость (раскачивание на качелях и быстрый спуск с горок), опасные инструменты (молотки и дрели), опасные элементы (эксперименты с огнем), контактные игры (борьба) и исчезновение (прятки, блуждание, возможность потеряться).

Рис. 3.4. Чрезмерно опасная игровая площадка в Далласе, штат Техас, год неизвестен[152]

Это основные виды острых ощущений, необходимые детям. И они будут тянуться к ним, если взрослые их не остановят, что и произошло в 1990-х. Обратите внимание, что видеоигры этих рисков не предлагают, хотя в таких, как Fortnite, аватары сталкиваются сразу со всеми их видами[153]. Люди – существа материальные; прежде чем проводить много времени в виртуальном мире, дети должны научиться управлять своим телом в физическом.

Если посмотреть фотографии игровых площадок, сделанные до 1980-х годов, можно увидеть, как дети ищут риск и острые ощущения[154]. Некоторые из них, однако, слишком опасны – например, как на рисунке 3. Если дети упадут с такой высоты, они могут заработать серьезные травмы и даже сломать себе шею.

Напротив, на рисунке 3.5 изображена карусель – лучшее изобретение из тех, что можно найти на детской площадке. Для игры на карусели требуется сотрудничество: чем больше детей присоединяются, тем быстрее она вращается и тем громче дети кричат, усиливая острые ощущения. Центробежная сила карусели предлагает физические ощущения, которые невозможно получить в другом месте, что делает ее уникальным образовательным инструментом. Если лежать в центре, можно войти в состояние измененного сознания (заработать головокружение). Более того, на карусели всегда найдется возможность испытать дополнительный риск: дети могут вставать, свешиваться с нее или бросать мяч товарищам во время вращения.

Рис. 3.5. Карусель – основной элемент детских площадок 1970-х годов[155]

Неосторожность на игровой площадке может привести к травме, но обычно не слишком серьезной. Это означает, что дети получают прямую обратную связь от собственных ловких или неумелых движений. Они учатся управлять своим телом и обеспечивать безопасность себе и другим. Исследователи, изучающие детские игры, пришли к выводу, что риск незначительных травм должен быть особенностью, а не ошибкой в дизайне игровой площадки. В Великобритании их слова приняли во внимание и добавили на площадки строительные материалы, молотки и другие инструменты, которые используются под присмотром взрослых[156]. Как сказал мне один умудренный опытом администратор летнего лагеря: «Нам нужны синяки, а не шрамы».

К сожалению, сейчас карусели попадаются редко, потому что представляют определенный физический риск, а в такой сутяжнической стране, как Соединенные Штаты, – еще и судебный. Из-за страха судебных разбирательств с 1990-х годов количество рискованных игр на большинстве американских площадок постоянно уменьшается. На рисунке 3.6 показан тип конструкций, с которыми чаще всего сталкивались мои дети в Нью-Йорке начала 2010-х годов. На таких площадках сложно заработать травмы, а значит, сложно научиться их избегать.

Безопасные горки устраивали моих детей до 3 или 4 лет, но к 6 годам им захотелось больше острых ощущений, и они нашли их на Кони-Айленде. Парки развлечений по всему миру предназначены давать детям два из шести типов риска, описанных Сандсетер и Кеннайром: высоту и скорость. Аттракционы позволяют получить страх в разных дозах (с почти нулевым риском травм), и когда я отвозил детей с друзьями на Кони-Айленд, в машине они только и делали, что обсуждали, на какие страшные аттракционы сегодня пойдут.

Возможно, вашей первой реакцией на фотографию старой детской площадки стала радость: «Да кому такие нужны!» Какой родитель захочет рисковать своим ребенком? Однако отсутствие рискованных игр на открытом воздухе может иметь серьезные последствия.

Рис. 3.6. Чересчур безопасная игровая площадка, где у антихрупких детей будет мало возможностей научиться избегать травм[157]

Во время написания этой главы я встретился с Марианой Бруссони, исследовательницей игр из Университета Британской Колумбии. Бруссони познакомила меня с научной работой, показывающей, что риск получения травмы за час активной игры ниже, чем за час спортивных занятий под руководством взрослых. При этом игра приносит гораздо больше пользы для развития, поскольку дети сами принимают решения, устанавливают правила, обеспечивают их соблюдение и сглаживают конфликты[158]. Бруссони выступает за поощрение рискованных игр на открытом воздухе, потому что в долгосрочной перспективе они воспитывают самых здоровых детей[159]. По ее словам, наша цель при проектировании игровых площадок должна заключаться в том, чтобы «обеспечить детям минимально необходимую, а не максимально возможную безопасность»[160].

Исследователи игр, такие как Бруссони, Сандсетер, Кеннайр и Питер Грей, помогают понять, что для развития навыков и преодоления страхов антихрупким детям нужна игра, предполагающая определенный риск. Как и моя собака Вильма, только сами дети могут оценить уровень риска, к которому они готовы. Так они настраивают свой ожидающий опыта мозг. Как молодые деревья на ветру, дети, регулярно сталкивающиеся с небольшим риском, вырастают во взрослых, которые способны без паники справиться с гораздо более серьезными проблемами. Напротив, дети, воспитанные в тепличных условиях, могут оказаться парализованными тревогой еще до того, как достигнут зрелости.

Рис. 3.7. Кони-Айленд, штат Нью-Йорк, предлагает широкий спектр острых ощущений в разных дозах[161]

Меня часто спрашивают, почему я призываю родителей быть более бдительными и ограничивать активность детей в интернете, хотя до этого годами твердил, что пора обеспечить им независимость и перестать чрезмерно их контролировать. Разве дети не могут вырасти антихрупкими в интернете? Разве там они не сталкиваются с неудачами, стрессом и трудностями?

Слишком мало признаков указывают на то, что проведенное в телефоне детство развивает антихрупкость. Детство человека формировалось в реальном мире, и мозг детей «ожидает» реальных вызовов: телесных, синхронных, происходящих один на один или в небольших группах, в сообществах, которые выдерживают испытание временем.

Для физического развития нужны физические игры и физический риск. Виртуальные сражения в видеоиграх не приносят физической пользы. Для социального развития нужно научиться искусству дружбы, которое воплощено в физических действиях: друзья что-то делают вместе, прикасаются друг к другу, обнимаются, игриво дерутся. В реальном мире ошибки обходятся не так дорого, и их можно мгновенно исправить. Более того, есть четкие сигналы примирения, такие как извинение с соответствующим выражением лица. Улыбка, похлопывание по спине или рукопожатие показывают, что все в порядке, обе стороны готовы двигаться дальше и продолжать играть, развивая навыки восстановления отношений.

Напротив, когда социальные отношения переходят в сетевое пространство, они становятся бестелесными, асинхронными и зачастую поверхностными. В виртуальном мире, где контент сохраняется вечно и доступен для всех, даже небольшие ошибки могут привести к серьезным последствиям и вызвать резкую критику со стороны незнакомцев. Извинения высмеиваются, а сигналы о примирении часто неоднозначны. Вместо того чтобы развивать социальные навыки, ребенок остается с чувством социальной некомпетентности, потери статуса и тревоги по поводу будущих взаимодействий.

Вот почему нет противоречия в том, что я призываю родителей меньше контролировать детей в реальном мире, но больше – в виртуальном, откладывая их погружение в онлайн-пространство. Детство формировалось на Земле, и детская антихрупкость ориентирована на земные условия. Небольшие ошибки способствуют росту и обучению. Но если воспитывать детей на Марсе, возникает несоответствие между их потребностями и тем, что предлагает окружающая среда. Если ребенок упадет на поверхности Марса и разобьет защитное стекло шлема, его ждет мгновенная смерть. Марс беспощаден, и жизнь там требует постоянного режима защиты. Конечно, интернет не настолько опасен, но похож на Марс тем, что небольшие ошибки могут привести к серьезным последствиям. Эволюция не научила детей справляться с вирусной информацией, анонимностью, нестабильностью и возможностью опозориться на весь виртуальный мир. Даже у взрослых с этим возникают проблемы.

Мы неправильно подходим к защите детей. Нужно давать им больше практики, которая потребуется в реальном мире, и откладывать их попадание в онлайн-мир, где преимуществ меньше, а защитных механизмов практически нет.

Начало конца игрового детства

В каком возрасте вам предоставили свободу? Сколько вам было лет, когда родители впервые отпустили вас одного к другу, живущему за километр от вашего дома? Когда вы начали гулять без присмотра, ходить с друзьями в парки и магазины? Я задавал эти вопросы сотням людей из разных поколений и всегда замечал одни и те же различия.

Когда я обращаюсь к аудитории, то сначала прошу поднять руки тех, кто родился до 1981 года. Это поколение X (1965–1980 годы), беби-бумеры (1946–1964 годы) и последние представители так называемого молчаливого поколения (1928–1945 годы). Я прошу пожилых зрителей вспомнить возраст, в котором они получили свободу, и выкрикнуть его, когда я на них укажу. Почти все выкрикивают «шесть», «семь» или «восемь», и мне иногда трудно продолжать лекцию, потому что слушатели начинают смеяться и с теплотой делиться воспоминания о своих приключениях с соседскими детьми.

Затем я прошу поднять руки тех, кто родился в 1996 году или позже (поколение Z). Когда они называют возраст, в котором освободились от опеки родителей, разница поражает: большинство отвечает «10–12 лет», и лишь немногие называют восемь, девять, тринадцать или четырнадцать. (Миллениалы попадают в промежуточный диапазон, демонстрируя широкий разброс возрастов.)

Исследования подтверждают эти наблюдения. В США[162], Канаде[163] и Великобритании[164] у прошлых поколений было больше свободы: уже с первого или второго класса дети сами могли ходить в школу, гулять по району, придумывать игры, вступать в конфликты и разрешать их. Однако в 1990-х годах подход к воспитанию в этих странах изменился. Детей начали рьяно оберегать.

Родители затянули гайки, и это отразилось на том, как американцы начали проводить свободное время. Исследования отмечают резкие перемены, которые произошли в 1990-х годах. Еще с 1970-х женщины стали массово устраиваться на работу, что сократило время, которое они проводили дома. Несмотря на это, с середины 1990-х годов родители обоих полов внезапно начали сообщать, что проводят с детьми значительно больше времени.

На рисунке 3.8 показано количество часов в неделю, которое матери проводили с детьми в период с 1965 по 2008 год. Вплоть до 1995 года число оставалось стабильным или слегка снижалось по всей выборке, а затем резко возросло, особенно затронув матерей с высшим образованием. График для отцов выглядит похоже, только показатели ниже: около четырех часов в неделю до 1995 года, затем резкий рост до восьми к 2000 году.

Отдельное исследование, изучающее детский досуг, показало, что с 1981 по 1997 год американские дети столкнулись с нехваткой времени для свободной игры[165].

Рис. 3.8. Время, затрачиваемое матерями на воспитание детей. Время, которое американские матери посвящают воспитанию детей. Резкий рост наблюдается с середины 1990-х годов – в начале поколения Z. (Источник: Ramey & Ramey, 2000.)[166]

Вместо того чтобы играть или смотреть телевизор, они стали чаще задерживаться в школе и заниматься под присмотром взрослых. То же самое произошло и в Великобритании[167]. Так что же случилось? У детей стало меньше времени для игр, но они вдруг начали проводить больше времени с родителями, у которых времени и так не хватало?

Авторы исследования, представленного на рисунке 3.8, предполагают, что одним из факторов стало характерное для 1990-х годов усиление конкуренции при приеме в колледж. Американские родители, особенно в верхней четверти по уровню дохода, начали видеть в своих (немногочисленных) детях драгоценные и хрупкие гоночные автомобили, а в себе – бригаду механиков, работающую не покладая рук, лишь бы помочь «машине» выиграть гонку и поступить в престижный колледж[168].

Эта теория подтверждается качественным исследованием, проведенным в 1990-х годах социологом Аннет Ларо. В своей книге «Неравное детство»[169][170] она описала две основные философии воспитания, которые исповедуют американские родители.

Первая философия, которую Ларо назвала «согласованным совершенствованием», преобладала в семьях среднего и высшего класса. Она основана на идее, что дети требуют чрезвычайной заботы и обучения со стороны взрослых. Родители должны покупать видео «Малыша Эйнштейна», чтобы повысить IQ детей (хотя позже исследования показали, что такие видео бесполезны[171]), а расписание ребенка должно пестреть занятиями, которые (по мнению родителей) способствуют его развитию: изучением китайского языка, дополнительными уроками математики и другими. Однако все это лишает ребенка самостоятельности, не оставляя времени для свободной игры.

Среди рабочего класса и бедных Ларо обнаружила совершенно другой подход, который назвала «воспитанием естественного роста». В этой философии дети остаются детьми, и, если не мешать им, они сами вырастут в компетентных и ответственных взрослых. Однако недавние исследования выявили удивительную тенденцию: к 2010-м годам многие родители из рабочего класса перешли к модели согласованного совершенствования, которая подразумевает высокий уровень защиты детей от рисков[172].

Принципы воспитания в США изменились в 1990-х годах, сначала среди родителей с высшим образованием, а затем и в обществе в целом. Страх перед похищениями и преступлениями на сексуальной почве рос с 1980-х, но даже тогда дети в начальной и средней школе после уроков и по выходным были предоставлены сами себе. Они играли во дворах с товарищами разных возрастов, искали приключения и острые ощущения, разрешали конфликты, рисковали, развивая внутреннюю антихрупкость, наслаждались режимом исследования вместе с друзьями, а потом возвращались домой с первыми фонарями. Эти часы после школы были, пожалуй, более ценными для социального развития и психического здоровья, чем события школьного дня (помимо перемен).

Опасливое родительство в англоязычных странах

Как выяснилось позже, резкое сокращение детской самостоятельности было вызвано не только родительским страхом перед поступлением. Он мог повлиять на поведение американцев со средним и высоким уровнем дохода, но это не объясняет, почему аналогичные изменения произошли в Канаде и Великобритании, где поступить в колледж значительно легче.

Психологи и социологи выделяют несколько причин, по которым в 1980-х и 1990-х годах родители начали сильнее ограничивать самостоятельность детей. Среди них – постепенные изменения в городском дизайне, урбанизация и сильная ориентация на автотранспорт. Сыграло роль и снижение чувства социальной сплоченности, характерное для конца ХХ века. Люди перестали знакомиться с соседями и больше не могли рассчитывать на других взрослых, которые бы присмотрели за их детьми[173]. Но, пожалуй, самым серьезным изменением 1980-х годов стал растущий среди родителей страх, что угрозу для детей представляет буквально все[174].

В 2001 году британский социолог Фрэнк Фуреди опубликовал важную книгу: «Параноидальное воспитание. Почему игнорировать экспертов – наилучший выбор для вашего ребенка»[175][176]. В книге собраны десятки историй из Великобритании, которые могли бы произойти в Соединенных Штатах сегодня. Например, о матери, которая часами ехала за школьным автобусом, лишь бы убедиться, что ее сын благополучно добрался до места экскурсии.

Особое значение книге Фуреди придает то, что она написана ученым-социологом, а не «экспертом» по воспитанию детей. В ней он анализирует изменения в поведении родителей, вызванные социальными, экономическими и технологическими сдвигами 1980-х и 1990-х годов. К ним относятся появление кабельного телевидения и круглосуточных новостных циклов, которые распространяли пугающие истории; рост числа работающих женщин и соответствующее увеличение количества детских садов и программ продленного дня; а также растущее влияние «экспертов» по воспитанию, чьи советы чаще отражали их социальные и политические взгляды, чем научные данные.

Фуреди выделяет ключевой фактор, который способствовал переходу к параноидальному воспитанию 1990-х годов: «распад солидарности взрослых». Как объясняет социолог:

На протяжении всей истории матери и отцы независимо от страны проживания исходили из предположения, что, если их дети попадут в беду, другие взрослые – часто незнакомцы – помогут. Во многих обществах взрослые считают своим долгом отругать чужих детей, когда те плохо ведут себя на людях.

Однако в Великобритании и Америке 1980-х и 1990-х годов новости о насилии над детьми приходили постоянно и отовсюду: от детских садов и спортклубов до скаутских отрядов и католической церкви. То и дело всплывали ужасающие истории о том, как различные учреждения десятилетиями укрывали насильников, чтобы избежать огласки. Среди них попадались и сфабрикованные случаи, раздувавшие моральную панику[177]: например, обвинения сотрудников детских садов в проведении сексуальных или сатанинских ритуалов. (Обвинения выдвигали маленькие дети, которые, как выяснилось позже, сочиняли истории в ответ на наводящие вопросы рьяных взрослых[178].)

Эти скандалы – как реальные, так и ложные – привели к улучшению механизмов, которые позволяли ловить насильников и привлекать укрывающие их организации к ответственности. Однако проявился и трагический побочный эффект: общее ощущение, что детей больше нельзя оставлять наедине со взрослыми. Детей научили бояться незнакомцев, особенно мужчин.

Согласно данным поискового сервиса Google Ngram, который отслеживает частоту слов и терминов в книгах, словосочетание «связанная с незнакомцами опасность» (stranger danger) впервые появилось в англоязычной литературе в начале 1980-х годов, а в середине 1990-х частота его использования резко возросла. В то же время взрослые усвоили противоположный сигнал: держитесь подальше от чужих детей. Не разговаривайте с ними, не наказывайте их за плохое поведение, не вмешивайтесь.

Но когда взрослые перестают помогать друг другу, родители оказываются предоставлены сами себе. Воспитание становится более сложным процессом, скованным страхами и требующим больше времени, особенно для женщин, как показано на рисунке 3.8.

Фуреди предложил важную оценку масштаба проблемы: «Идея о том, что ответственное воспитание означает постоянный надзор за детьми, является специфически англо-американской»[179]. Он отметил, что, в отличие от Великобритании и США, дети в Европе, от Италии до Скандинавии, и многих других странах зачастую могут свободно играть и изучать внешний мир. Он сослался на исследование, показывающее, что родители в Германии и Скандинавии отпускают маленьких детей в школу пешком гораздо чаще британцев, которые отвозят детей даже на короткие расстояния[180].

Именно рост родительских страхов в 1990-х привел к тому, что к 2000 году дети в англоязычных странах практически перестали появляться в общественных местах без присмотра. При этом сами общественные места стали намного безопаснее: в предыдущие десятилетия риски, связанные с преступниками, насильниками и даже пьяными водителями были значительно выше[181]. Но как только гуляющие без присмотра дети стали редкостью, их случайное появление начало вызывать у соседей тревогу. Люди звонили в полицию и службу защиты детей, а иногда и вовсе требовали посадить родителей, осмелившихся дать ребенку ту независимость, с которой тридцать лет назад росли они сами[182].

Вот он – мир, в котором выросло поколение Z. Мир, где взрослые, школы и другие учреждения совместно внушили детям, что все в жизни опасно, и лишили их рисков, конфликтов и острых ощущений. В итоге детский мозг, ожидающий новых впечатлений, не получил возможности преодолеть тревогу и настроиться на режим исследования по умолчанию[183].

Зацикленность на безопасности и расползание концепций

Австралийский психолог Ник Хаслам ввел термин «расползание концепций» (concept creep)[184], который описывает процесс расширения психологических концепций, характерный для последних десятилетий. Этот процесс происходит в двух направлениях: вовнутрь, когда концепции применяются к более мелким или тривиальным случаям, и вовне, когда они начинают охватывать новые, концептуально не связанные явления. Расползание концепций можно наблюдать на примере таких терминов, как «зависимость», «травма», «насилие» и «безопасность».

В ХХ веке слово «безопасность» почти без исключения подразумевало физическую составляющую, и только в конце 1980-х годов в текстах начал активно появляться термин «эмоциональная безопасность». В начале Великого подключения частота его использования быстро и неуклонно росла, с 1985 по 2010 год увеличившись на 600 %[185].

Физическая безопасность, безусловно, важна. Ни один здравомыслящий человек не станет отрицать необходимость ремней безопасности или пожарных сигнализаций. Существует также важная концепция психологической безопасности, которая описывает общее убеждение участников группы, что их не накажут и не унизят за высказывание своего мнения. В такой среде люди готовы идти на риск и делиться идеями[186]. Психологическая безопасность – один из ключевых показателей здоровой рабочей обстановки. Однако в психологически безопасной группе участники могут не соглашаться друг с другом и высказывать объективную критику. Так проходит отбор лучших идей. Концепция эмоциональной безопасности, вышедшая из студенческих городков, напротив, охватила более широкий спектр понятий и стала означать следующее: «Я не обязан испытывать негативные эмоции из-за слов и действий других. У меня есть право „не вестись“ на провокацию».

Рис. 3.9. «Мы создали безопасную, непредвзятую среду, которая сделает вашего ребенка неприспособленным к реальной жизни». Карикатура из журнала The New Yorker, автор W. Haefeli[187]

В книге «Избалованность американского разума» мы с Грегом обнаружили, что концепция безопасности настолько широко расползлась среди поколения Z, их психологов и педагогов, что стала вездесущей неоспоримой ценностью. Мы использовали термин «зацикленность на безопасности» (safetyism), чтобы описать «культуру или систему верований, в которой безопасность стала сакральной ценностью, из-за чего люди лишились желания идти на компромиссы ради практических и моральных соображений. „Безопасность“ ставится превыше всего, независимо от того, насколько маловероятна или незначительна потенциальная угроза»[188]. Студенты, чьи детские игры проходили в условиях такой зацикленности, ожидали встретить ее в аудиториях, общежитиях и на университетских мероприятиях.

Наглядный пример всеобъемлющей зацикленности на безопасности можно увидеть на рисунке 3.10, который мне прислал друг из Беркли, штат Калифорния. Администрация начальной школы не позволяет ученикам играть в пятнашки без указаний взрослых, потому что… а вдруг они поссорятся? Вдруг кого-то не примут в игру?

Рис. 3.10. Ограничения свободной игры в начальной школе в Беркли, Калифорния[189]. (Текст на баннере: «Правила игры в салочки: Принимать всех. Разрешать споры через „Камень-ножницы-бумага“. Играть честно. Касаться одним пальцем. Не салить мячом. Если один из игроков не хочет играть в салочки, другие должны отнестись к этому с уважением. Играть в салочки можно только на улице. Запрещено играть в салочки за пределами огражденных участков и включать салочки в другие игры. Когда звенит звонок, игра прекращается. Все ученики замирают, затем выстраиваются в линейку».)

Такие же бессмысленные инструкции и запреты действуют и для других игр. Например, в правилах игры в мини-футбол указано, что играть можно только под наблюдением взрослого судьи. Складывается впечатление, что администрация стремится предотвратить споры, которые являются естественной частью человеческого взаимодействия и учат детей самостоятельности и разрешению конфликтов, а также готовят их к жизни в демократическом обществе.

Американские родители настолько утратили доверие к согражданам и собственным детям, что многие поддерживают почти полное ограничение детской свободы. Согласно усредненным данным Pew Research Center за 2015 год, родители считают, что детям должно быть не менее 10 лет, чтобы самостоятельно играть во дворе собственного дома[190]; не менее 12 лет, чтобы оставаться дома без присмотра на час; и как минимум 14 лет, чтобы ходить в общественный парк без сопровождения. А ведь среди респондентов немало представителей поколения X и беби-бумеров, которые с радостью и благодарностью вспоминают, как их отпускали на свободу в шесть, семь или восемь, причем в более опасные времена.

Антихрупкость и система привязанности

Ранее в этой главе мы рассмотрели режимы исследования и защиты как части динамической системы быстрой адаптации к изменяющимся условиям, подобной термостату. Эта система – часть другой, более крупной, называемой системой привязанности.

Млекопитающие отличаются эволюционным новшеством: самки вынашивают детенышей живыми, а не в виде яиц, и вскармливают их молоком. Поэтому детеныши проходят длительный период зависимости и уязвимости, в течение которого должны достигнуть двух целей: (1) развить навыки, необходимые для взрослой жизни, и (2) не быть съеденными. Лучший способ избежать опасности – держаться поближе к матери. Однако по мере взросления детенышей их ожидающий опыта мозг требует настройки, для которой необходимо бегать, драться и дружить. Вот почему молодые млекопитающие так мотивированы отходить от матери, чтобы играть, в том числе и в рискованные игры.

Психологическая система, которая управляет этими конкурирующими потребностями, и называется системой привязанности. Впервые ее описал британский психоаналитик Джон Боулби, изучавший последствия разлучения детей с родителями во время Второй мировой войны. Рисунок 3.11 – прекрасная иллюстрация системы привязанности в действии, созданная психологом Дейрдре Фэй.

Рис. 3.11. Система привязанности. Система привязанности у млекопитающих[191]

Каждому ребенку нужен хотя бы один взрослый, который послужит для него «безопасной базой». Обычно это мать, но может быть и отец, бабушка, дедушка, няня или любой другой взрослый, всегда готовый утешить и защитить. Если бы безопасность была единственной целью ребенка, он бы оставался «на базе» все детство. В сложной системе регулирования не было бы нужды. Но как только дети начинают ползать, они стремятся исследовать окружающий мир: трогать, пробовать на вкус и изучать новые объекты. Им нужно проводить много времени в режиме исследования, ведь именно тогда происходят обучение и нейронная настройка. Но неизбежно что-то идет не так. Ребенок падает и ударяется головой; на него шипит кошка; приближается незнакомец. В этот момент активируется режим защиты, и ребенок спешит обратно «на базу» или начинает плакать, чтобы позвать «базу» к себе.

Ребенок с надежным типом привязанности обычно успокаивается в течение нескольких секунд или минут, возвращается в режим исследования и идет учиться дальше. Этот процесс повторяется десятки раз в день, сотни раз в месяц, и через несколько лет дети становятся менее пугливыми. Они стремятся самостоятельно исследовать мир: например, дойти до школы или дома друга без помощи взрослых[192]. По мере развития ребенок приобретает способность интернализировать безопасную базу. Ему больше не нужно физическое присутствие родителя, чтобы чувствовать поддержку, поэтому он учится справляться с трудностями самостоятельно.

В подростковом возрасте молодые люди начинают искать романтические отношения. Эти новые привязанности используют ту же психологическую архитектуру и внутренние рабочие модели, которые были сформированы в отношениях с родителями. С их помощью подростки выстраивают отношения с партнерами, а позже, возможно, с супругами. Однако детям, которых держат «на базе» и не позволяют совершать вылазки, полезные для развития антихрупкой натуры, не удается проводить достаточно времени в зоне роста. В результате они могут большую часть жизни оставаться в режиме защиты, завися от физического присутствия родителя, что только усиливает гиперопеку и замыкает порочный круг.

Так все работает в теории. Но на практике воспитание детей – это сложный, запутанный и труднопредсказуемый процесс. Дети, выросшие в любящих семьях, где никто не мешал им проявлять самостоятельность, играть и развиваться, все равно могут страдать от тревожных расстройств; дети, выросшие в условиях гиперопеки, зачастую абсолютно здоровы. Не существует единой методички, как быть хорошим родителем; не существует идеального плана по воспитанию детей. Однако полезно помнить об общих чертах человеческого детства: дети антихрупки, и чтобы перейти в режим исследования, им нужны рискованная игра и безопасная база. Основанное на игре детство обеспечит эти условия с большей вероятностью, чем детство, проведенное в телефоне.

В итоге:

• В человеческом мозгу есть две подсистемы, отвечающие за два основных режима: режим исследования (для изучения возможностей) и режим защиты (для защиты от угроз). Молодые люди, родившиеся после 1995 года, чаще застревают в режиме защиты, чем те, кто родился раньше. Они всегда начеку и ожидают угроз, а не новых впечатлений. Они тревожны.

• Все дети по своей природе антихрупки. Так же, как иммунной системе нужно сталкиваться с микробами, а деревьям – с ветром, детям необходимо испытывать неудачи, потрясения и трудности, чтобы развить силу и самостоятельность. Чрезмерная опека мешает этому развитию, и во взрослом возрасте молодые люди становятся более хрупкими и пугливыми.

• Для развития детям нужно много играть. Рискованные физические игры оказывают на них антифобический эффект. Чтобы справляться со страхами и развивать навыки, дети ищут тот уровень риска и острых ощущений, к которому готовы. При этом риск в интернете сопоставимым антифобическим эффектом не обладает.

• В 1980-х и особенно в 1990-х годах родители в англоязычных странах начали больше бояться за детей, чему поспособствовали изменения в экосистеме СМИ и новостных циклах. Взрослые потеряли доверие друг к другу, стали тратить гораздо больше времени на присмотр за собственными детьми и воспитывать их в режиме защиты, видя риски и угрозы повсюду.

• Зацикленность на безопасности – это культ, который ставит безопасность выше всего остального, однако мешает детям учиться заботиться о себе, преодолевать риски, конфликты и разочарования.

• Система привязанности помогает молодым млекопитающим осваивать навыки, которые понадобятся им во взрослой жизни, при этом обеспечивая «безопасную базу», куда они могут отступить при угрозе. Из-за боязни за безопасность детей родители слишком долго удерживают их «на базе», лишая опыта, необходимого для развития эмоциональной силы и надежного типа привязанности.

• Дети с большей вероятностью будут процветать, если их детство основано на игре в реальном мире, и с меньшей – если чрезмерная опека и детство в телефоне лишат их возможностей для роста.