Представьте: вы засыпаете 28 июня 2007 года – за день до выхода айфона. Как Рип ван Винкль, герой рассказа Вашингтона Ирвинга 1819 года, вы пробуждаетесь десять лет спустя. На первый взгляд мир практически не изменился, но люди ведут себя странно. Все держат в руках небольшой прямоугольник из стекла и металла, над которым склоняются всякий раз, стоит им перестать двигаться: сесть в метро, зайти в лифт или встать в очередь. В общественных местах царит жуткая тишина – даже младенцы молчат, завороженные. Разговаривают только люди в белых берушах, да и то, кажется, сами с собой.

Этот мысленный эксперимент я позаимствовал у Тобиаса Роуза-Стоквелла, моего соавтора и автора замечательной книги «Машина возмущения»[97]. С его помощью Тобиас хотел показать трансформацию мира взрослых, однако еще лучше аналогия подошла для позднего детства и подросткового возраста.

В 2007 году подростки тоже обменивались короткими сообщениями, но в те дни это было не так-то просто (попробуйте нажать клавишу «7» четыре раза подряд, чтобы написать букву «s»). Чаще всего сообщения уходили одному человеку за раз, а телефоны были нужны, чтобы договориться о личной встрече. Никто не горел желанием переписываться три часа подряд. Однако после Великого подключения подростки начали проводить большую часть времени за смартфонами, потребляя контент от незнакомцев и друзей, играя в мобильные игры, просматривая видео и публикуя посты в социальных сетях. К 2015 году у них стало гораздо меньше времени и мотивации для личного общения[98].

Что происходит с развитием детей и подростков, когда их повседневная жизнь, особенно социальная, меняется столь радикально? Может ли новое телефонное детство нарушить сложный баланс биологического, психологического и культурного развития? Может ли оно помешать детям вырасти в здоровых, счастливых, компетентных и успешных взрослых? Чтобы ответить на эти вопросы, нужно немного отойти от темы и разобрать пять важных особенностей человеческого взросления.

Медленное детство

Вот вам любопытный факт: наши дети растут скачками – сначала быстро, затем медленно, потом снова быстро. Если сравнить графики роста человека и шимпанзе, можно заметить, что шимпанзе растут с постоянной скоростью до достижения половой зрелости, после чего начинают размножаться[99]. Почему бы и нет? Раз эволюция сводится к повышению выживаемости потомства, с точки зрения приспособленности логичнее всего будет как можно быстрее перейти к воспроизводству, согласитесь?

А человеческие дети тянут. Первые два года они растут быстро, затем замедляются на семь – десять лет, снова ускоряются в период полового созревания, резко вырастают и через несколько лет останавливаются. Интересно, что к 5 годам мозг ребенка уже достигает 90 % своего полного размера[100]. Когда появился Homo sapiens, его дети – большеголовые, но совсем еще слабые, – буквально напрашивались стать добычей для хищников. Почему же эволюция обременила нас таким опасным и затянутым детством?

Основная причина кроется в появлении культуры, которая начала развиваться от 1 до 3 миллионов лет назад, примерно в то время, когда наш род – Homo – отделился от ранних видов гоминидов. Появление орудий труда кардинально изменило наш эволюционный путь. Например, когда мы начали использовать огонь в хозяйстве, наши челюсти и кишечник уменьшились, потому что приготовленную пищу легче жевать и переваривать. Наш мозг увеличился, ведь теперь в гонке за выживание побеждали не самые быстрые или сильные, а те, кто лучше учился. Нашей особенностью, изменившей планету, стала способность перенимать знания друг у друга и использовать те, что были накоплены предками и сообществом. Шимпанзе такого почти не делают[101]. Детство человека растянулось, чтобы у детей появилось время учиться.

Эволюционная гонка за знаниями сделала быстрое достижение половой зрелости невыгодным. Наоборот, выгоду приносило замедление развития. В позднем детстве мозг не сильно увеличивается в размерах, но активно создает новые связи и избавляется от старых. По мере накопления опыта и отработки навыков редко используемые нейроны и синапсы исчезают, а частые связи укрепляются и ускоряются. Другими словами, эволюция подарила людям продолжительное детство для изучения накопленных знаний общества – своего рода культурное ученичество для подростков, в которых еще не видят взрослых людей.

Но эволюция растянула детство не только для того, чтобы сделать обучение возможным. Она также заложила три мощных механизма, которые делают его легким и вероятным: мотивацию к свободной игре, подражанию и социальному обучению. В эпоху игрового детства удовлетворить их было просто: в норме дети оставались играть друг с другом после уроков без присмотра родителей. Однако с переходом к телефонному детству разработчики смартфонов, игровых систем, социальных сетей и других вызывающих привыкание технологий заманили детей в виртуальный мир, где эти механизмы не работают в полной мере.

Свободная игра

Игра – это работа детства[102], и у всех молодых млекопитающих одна и та же задача: развивать мозг энергичной и частой игрой. Сотни исследований с участием молодых крыс, обезьян и людей показывают, что млекопитающим необходимо играть, они хотят это делать и испытывают социальные, когнитивные и эмоциональные проблемы, когда их лишают такой возможности[103].

За игрой молодые млекопитающие осваивают навыки, которые понадобятся им для успеха во взрослой жизни. Они учатся наиболее удобным для нейронов образом: в безопасной среде через повторяющуюся активность с обратной связью от успехов и неудач.

Котята неуклюже набрасываются на клубок шерсти, что активирует соответствующие сигналы в зрительной коре, эволюционно сформированной таким образом, чтобы интересоваться любым предметом, похожим на хвост мыши. Играя, они постепенно становятся умелыми охотниками.

Человеческие малыши неуклюже бегают и забираются куда могут, пока не научатся передвигаться в сложной естественной среде. Освоив базовые навыки, они переходят к более продвинутым «многопользовательским» играм, где есть хищник и жертвы: салочкам, пряткам, жмуркам. С возрастом игры становятся словесными. Через сплетни, поддразнивание и шутки дети учатся разбираться в нюансах общения и невербальных сигналах, а также мгновенно восстанавливать отношения, если сказанное не вызывает желаемой реакции. Со временем они развивают социальные навыки, необходимые для жизни в демократическом обществе, включая самоуправление, умение работать в команде и принимать поражение.

Питер Грей, психолог в области развития из Бостонского колледжа и ведущий исследователь игр, считает, что «игра требует подавления стремления к доминированию и позволяет формировать долгосрочные кооперативные связи»[104].

Грей определяет «свободную игру» как «деятельность, которая свободно выбирается, направляется участниками и осуществляется ради самой себя, а не ради сознательного достижения внешних целей»[105]. Физическая игра на открытом воздухе с другими детьми разного возраста – самый здоровый, естественный и полезный вид игр. Доля риска необходима: только так дети привыкнут заботиться друг о друге и о себе[106]. Чтобы научиться избегать травм, нужно попадать в ситуации, где их возможно заработать: например, во время борьбы с друзьями, воображаемых боев на мечах или переговоров с другим ребенком о том, кто будет отталкиваться от земли на «шатающихся» качелях, ведь неудачные переговоры могут привести не только к боли в мягком месте, но и к смущению.

Когда в игру вмешиваются родители, тренеры или учителя, она теряет в свободе, шутливости и пользе. Часто взрослые не могут удержаться: в попытке защитить детей они начинают их направлять.

Ключевая особенность свободной игры заключается в том, что ошибки обычно не имеют серьезных последствий. Поначалу все неуклюжи, и у всех что-то не получается. Постепенно, методом проб и ошибок и с непосредственной обратной связью от товарищей по игре, младшие школьники готовятся к более сложной социальной жизни средней школы. Их готовят не домашние задания и не занятия по управлению своими эмоциями. Под руководством взрослых такие уроки могут дать полезную информацию, но информация не влияет на формирование развивающегося мозга. Зато влияет игра. На этом строится ключевая идея когнитивно-поведенческой терапии: опыт, а не информация является основой эмоционального развития. Именно в неконтролируемой самостоятельной игре дети лучше всего учатся справляться с ушибами и синяками, управлять своими эмоциями, понимать чувства других, соблюдать очередность, разрешать конфликты и играть честно. Они изначально мотивированы приобретать эти навыки, поскольку хотят веселиться с товарищами по игре.

Вот почему я выбрал «игровое детство» в качестве центрального термина книги и противопоставляю его «телефонному». Игровое детство – это детство, в котором дети проводят большую часть свободного времени за игрой с друзьями в реальном мире. Во введении я определил его как телесное синхронное взаимодействие, которое осуществляется один на один или в небольших группах, в сообществах с определенным порогом входа и выхода, что мотивирует вкладываться в отношения.

Как показывают антропологические исследования, собранные Греем, именно таким было детство среди охотников-собирателей[107]. Это означает, что на протяжении многих лет человеческое детство эволюционировало в условиях, когда развитие мозга подразумевало постоянную свободную игру. Конечно, в прошлом часто встречалось детство, основанное на труде (хотя некоторые сталкиваются с ним и сейчас). Оно было настолько распространено во время промышленной революции, что в Декларации прав ребенка, принятой ООН в 1959 году, игру включили в перечень основных прав человека: «Ребенку должна быть обеспечена полная возможность игр и развлечений, которые были бы направлены на цели, преследуемые образованием»[108].

Итак, теперь вы понимаете, почему подросткам не стоит проводить большую часть свободного времени за телефонами (и другими экранами), в одиночестве просматривая видео на ютьюбе или прокручивая бесконечную ленту в инстаграме, тиктоке и других приложениях. Как правило, эти взаимодействия обладают ярко выраженными чертами виртуального мира: они бестелесны, асинхронны, происходят по принципу «один ко многим» и осуществляются либо в одиночку, либо в виртуальных группах, к которым легко присоединиться и которые легко покинуть.

Даже если бы контент на этих платформах можно было фильтровать, чтобы исключить очевидно вредоносный, их вызывающий привыкание дизайн сокращает время на игры в реальном мире – причем настолько серьезно, что смартфоны и планшеты в руках детей становятся блокаторами опыта. Бесспорно, смартфоны открывают молодым людям доступ к новым впечатлениям, включая видеоигры (которые являются формой игры) и виртуальную дружбу на расстоянии. Однако это происходит за счет опыта, ради которого люди эволюционировали и который необходим им для социальной адаптации. Мы словно дали младенцам планшет с фильмами, обучающими ходьбе, только фильмы оказались настолько увлекательными, что дети больше не пытаются ходить сами.

Общение в социальных сетях мало похоже на свободную игру. Более того, сам процесс их использования напрямую противоречит определению Грея. Молодым людям, которые проводят жизнь в соцсетях, приходится управлять собственным брендом, заранее продумывая социальные последствия каждой фотографии, видео, комментария и эмодзи, которые они публикуют. Такая деятельность редко совершается «ради самой себя». Напротив, за большинством публичных действий скрывается некая стратегия. Выражаясь словами Питера Грея, они необходимы для «сознательного достижения внешних целей». А из-за постоянного социального сравнения, недостижимых стандартов красоты и огромного количества времени, которое отнимают социальные сети, они могут быть вредны даже для тех детей, которые ничего не публикуют.

По результатам опросов заметно, что подростки начали реже проводить свободное время с друзьями именно в годы, когда перешли с простых телефонов на смартфоны – то есть в начале 2010-х.

На рисунке 2.1 показан процент американских учеников восьмых, десятых и двенадцатых классов, которые сообщили, что видятся с друзьями «почти каждый день».

Рис. 2.1. Ежедневные встречи с друзьями. Процент американских учащихся (восьмой, десятый и двенадцатый классы), которые говорят, что встречаются с друзьями «почти каждый день»[109]. (Источник: Monitoring the Future. В примечаниях я объясняю, как использую этот важный набор данных.)[110]

В 1990-х и начале 2000-х годов для обоих полов наблюдался медленный спад, о котором я расскажу в следующей главе, но в 2010-х он набрал обороты.

Ускоряющиеся темпы не просто свидетельствуют о Великом подключении детства – они и есть Великое подключение. На рисунке 2.1 мы видим поколение, которое из-за смартфонов, социальных сетей, многопользовательских видеоигр и высокоскоростного беспроводного интернета все больше отдаляется от реального мира и погружается в виртуальный.

Подражание

Тяга к общению заложена в природе детей, и они ищут понимания через подражание и синхронизацию движений и эмоций с другими людьми. Малыши, еще не контролирующие свои руки и ноги, уже вовлекают взрослых в игры, где нужно поочередно делиться эмоциями. Они счастливо хохочут, когда родители – которые сами созданы, чтобы реагировать на детское очарование заботой[111], – пытаются их рассмешить, и это формирует взаимную эмоциональную связь.

Уже в первые недели жизни младенцы достаточно контролируют мимику, чтобы имитировать эмоции взрослых. Они строят рожицы и поддерживают зрительный контакт, что играет первостепенную роль в укреплении привязанности между родителями и детьми[112].

Смартфоны могут нарушить этот важный процесс общения. В опросе исследовательского центра Pew Research 17 % американских родителей признались, что «часто» отвлекаются на телефоны, когда проводят время с детьми, а еще 52 % сказали, что отвлекаются «иногда»[113]. Хотя новые технологии давно вмешиваются в связь между родителем и ребенком, смартфоны делают это с уникальной эффективностью. Из-за постоянных уведомлений некоторые родители уделяют больше внимания гаджетам, чем играм с детьми.

Когда малыши начинают говорить, открываются и новые возможности для подражания. Социальные связи с родителями и окружающими становятся глубже. Понимание, в каком порядке и в какой момент говорить, – важные социальные навыки, которые дети развивают благодаря простейшим взаимодействиям: сколько ждать, прежде чем состроить очередную смешную рожицу или выпалить очередную рифму в игре? Чтобы правильно рассчитать время, участникам приходится учиться считывать выражения лица и эмоции собеседника.

Для описания подобных взаимодействий психологи в области развития используют термин «подача – возврат подачи», сравнивая социальные контакты с игрой в теннис или пинг-понг: они веселые, непредсказуемые, происходят поочередно, и в них важно правильно рассчитывать время.

Подражание настолько же необходимо для социального развития, как движение – для развития физического. Согласно Национальному институту игры:

Подражание формирует основу для последующей эмоциональной саморегуляции. Дети, лишенные этого радостного и доверительного социального опыта, в поздние годы часто сталкиваются с эмоциональными трудностями и демонстрируют неустойчивое поведение. В подростковом возрасте у них могут возникнуть проблемы с формированием здоровых привязанностей, а во взрослом – сложности с преодолением непредвиденных испытаний, управлением эмоциями, принятием обоснованных решений в условиях риска или освоением эффективных стратегий взаимодействия в нестандартных социальных ситуациях[114].

С возрастом дети выходят за рамки простой очередности и начинают получать удовольствие от идеальной синхронизации с собеседником. Девочки особенно любят петь вместе, прыгать через скакалку или играть в игры с рифмами и хлопками (например, в «ладушки»), где быстрые движения рук партнеров и сопровождающие их бессмысленные песенки полностью совпадают. В таких играх нет ни цели, ни победителя. Удовольствие приносит древняя сила координации, укрепляющая связь между неродственными людьми.

Антропологи давно заметили, что коллективные ритуалы – общее явление для всего человечества. В соответствии с находками европейских исследователей XVI и XVII веков, на всех континентах существовали общины, которые проводили обряды, заключавшиеся в совместных движениях под барабаны, песнопения или ритмичную музыку[115]. Такие ритуалы считались способом восстановить доверие и залатать потрепанные социальные связи. Великий социолог Эмиль Дюркгейм считал, что они генерируют «социальное электричество»[116] и потому необходимы для укрепления чувства общности.

Многочисленные эксперименты подтвердили эффекты синхронного движения. В одном исследовании небольшим группам студентов раздали наушники и попросили поднять кружку пива и покачиваться в такт играющей музыке. Половине групп включили одинаковую музыку, и они двигались гармонично. Другой, наоборот, включили разную, и их движения не совпадали. Затем всем группам предложили сыграть в игру на доверие, где участники зарабатывали больше денег суммарно, если сотрудничали в течение нескольких раундов, однако эгоистичный выбор приносил наибольшую выгоду для группы в отдельности. Группы, двигавшиеся в такт, больше доверяли друг другу, чаще сотрудничали и зарабатывали больше денег, чем те, кто двигался асинхронно[117].

Синхронные физические взаимодействия и ритуалы – глубокая, древняя и недооцененная часть человеческой эволюции. Взрослые получают от них удовольствие, а детям они необходимы для здорового развития. Однако крупные социальные сети вовлекают подростков в нескончаемые часы асинхронного взаимодействия, которое больше похоже на работу, чем на игру. Большинство создают аккаунты сразу на нескольких платформах, и те, кто регулярно пользуется соцсетями, проводят в них от двух часов в день[118]. К 2014 году почти треть девочек-подростков еженедельно тратили на социальные сети более двадцати часов. Они словно работали на полставки, создавая собственный контент и потребляя чужой, хотя это время можно было потратить на личное общение с друзьями.

Работа в социальных сетях часто безрадостна, но многие выполняют ее из страха что-либо «упустить» или быть исключенными из группы[119]. В итоге вырабатывается бессмысленная привычка, действие, которое повторяется десятки раз в день. Такой общественный труд создает поверхностные связи, потому что он асинхронен и публичен – в отличие от разговора один на один, телефонного или видеозвонка. И сами взаимодействия бестелесны: они почти не задействуют мышцы, за исключением пальцев, которые нужны для печатания и перелистывания постов. Мы – физические, материальные существа, в результате эволюции научившиеся использовать руки, мимику и движения головы как каналы связи, чтобы в реальном времени реагировать на аналогичные движения собеседников. Вместо этого поколение Z учится выбирать эмодзи.

Сокращение времени на подражание – второе изменение, которое привносят социальные сети в ход детства (при этом подтачивая структуру общества). Вместо того чтобы встречаться с друзьями, современные подростки тратят огромное количество времени на асинхронное взаимодействие. Так стоит ли удивляться, что с начала 2010-х многие из них чувствуют себя одинокими и жаждут общения?

Социальное обучение

Вместе с возникновением культуры у наших предков появилось и эволюционное давление, которое вознаграждало лучших учеников. И речь не о тех, кто преуспевал в школе, обучаясь по книгам и лекциям, а о тех, кто лучше всего задействовал врожденное желание учиться через подражание и при этом выбирал подходящих людей.

Можно подумать, что выбрать образец для подражания легко: достаточно копировать своих родителей, так? Оказывается, это плохая стратегия. У детей нет никаких оснований считать родителей самыми умелыми взрослыми в сообществе, так почему бы не поискать примеры среди других? Более того, дети должны понимать, как добиться успеха в своем конкретном сообществе, поэтому они особенно внимательны к старшим товарищам.

По словам Роба Бойда и Пита Ричерсона, двух ведущих ученых в области генно-культурной коэволюции[120], существует несколько выигрышных «стратегий», которые на протяжении тысяч поколений стали частью нашей эволюционной склонности к культуре. Две из них наиболее актуальны в контексте социальных сетей: это предвзятость конформизма (conformist bias) и предвзятость авторитета (prestige bias).

Ценность конформизма очевидна: делать то, что делает большинство, – самая безопасная стратегия во многих ситуациях. Она особенно полезна для новичков в существующем обществе: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Именно поэтому при переводе в новую школу дети часто начинают копировать поведение большинства одноклассников. Так называемое давление со стороны сверстников может оказаться достаточно сильным даже без явного его проявления. Возможно, точнее будет назвать такое поведение влечением к конформизму.

Примерно в 11 лет американские дети переходят из начальной школы в среднюю. Там, как это было с моими собственными детьми, они выясняют, что большинство одноклассников сидят в инстаграме, и тоже заводят себе аккаунт. Ориентируясь на людей, на которых подписываются, они быстро узнают возможности платформы и начинают использовать ее аналогичным образом.

В реальной социальной обстановке люди месяцами отслеживают наиболее распространенные модели поведения, поскольку им приходится наблюдать за несколькими группами в разных условиях. Но в социальных сетях ребенок может пролистать тысячу постов за час (по одному раз в три секунды), и все они сопровождаются числовыми показателями (лайками) и комментариями, демонстрирующими успех или неудачу.

Таким образом, платформы социальных сетей – это самые эффективные двигатели конформизма. Они могут сформировать модели приемлемого поведения подростка за считаные часы, в то время как родители годами безуспешно пытаются приучить детей сидеть прямо или перестать ныть. Родители не могут использовать силу предвзятости конформизма, а потому часто не способны конкурировать с социализирующей силой социальных сетей[121].

Однако существует важная стратегия обучения, которая выходит за рамки копирования: распознать авторитет и подражать ему. Основная работа по изучению предвзятости авторитета была проделана эволюционным антропологом Джо Хенриком[122], учеником Роба Бойда. Хенрик отметил, что социальные иерархии у приматов (кроме человека) основаны на доминировании – по сути, способности применять насилие к другим. Однако у людей есть альтернативная система ранжирования, основанная на авторитете – качестве, которое мы охотно присваиваем тем, кто достиг совершенства в ценной области деятельности, коими в древние времена считались охота или сказительство.

Люди могут самостоятельно оценивать превосходство, но эффективнее полагаться на суждения других. Если в сообществе некий Фрэнк считается выдающимся лучником, а вы цените стрельбу из лука, вы будете равняться на него, даже если сами не видели в действии. Хенрик утверждает, что причина, по которой люди испытывают благоговение перед авторитетными людьми, заключается в их мотивации сблизиться с ними, тем самым максимизировав собственные знания и повысив свой престиж посредством ассоциации. Авторитетные люди, в свою очередь, приближают к себе почитателей, поскольку наличие свиты (группы преданных слуг и последователей) является надежным сигналом их высокого положения.

Разработчики из Кремниевой долины напрямую использовали эту психологическую систему, когда вводили количественную оценку успешности постов (лайки, репосты, ретвиты, комментарии) и пользователей, чьи подписчики буквально называются «последователями» (followers). Шон Паркер, первый президент Facebook, в интервью 2017 года признался, что цель основателей Facebook и Instagram заключалась в создании «петли социального одобрения… именно той, что мог придумать хакер вроде меня, ведь здесь эксплуатируется уязвимость человеческой психологии»[123].

Но когда программисты начали количественно оценивать авторитет на основе чужих лайков, они взломали нашу психологию так, что под угрозой оказалось социальное развитие детей. В социальных сетях древнюю связь между мастерством и авторитетом разорвать очень просто. Подражая инфлюенсерам, которые прославились в виртуальном мире, молодые люди часто усваивают модели общения, поведения и выражения эмоций, которые могут иметь неприятные последствия на работе, в семье и других реальных условиях.

Взлет средств массовой информации в ХХ веке стал отправной точкой в разделении авторитета и превосходства. Фраза «знаменит своей знаменитостью» впервые приобрела популярность в 1960-е годы, когда для обычного человека стало возможным добиться общественного признания не благодаря достижениям, а просто из-за того, что миллионы людей увидели его по телевизору и некоторое время он был на слуху[124]. В начале 2000-х эту фразу стали ассоциировать с моделью и светской львицей Пэрис Хилтон, хотя ее слава все еще зависела от освещения в ведущих СМИ и таблоидах. На социальные сети эту концепцию перенесла стилист Пэрис, Ким Кардашьян. Она проложила новый путь к славе, который начался с интимного видео, ставшего достоянием общественности в интернете. Это привело к появлению реалити-шоу «Семейство Кардашьян» (Keeping Up with the Kardashians), познакомившего зрителей с ее семьей. К 2023 году Ким набрала 364 миллиона подписчиков в инстаграме, а ее сестра Кайли – 400 миллионов.

Социальные сети, построенные на культуре авторитета, сломали один из самых важных механизмов обучения подростков. Вместо подражания ролевым моделям, с которыми они могли бы выстроить наставнические отношения, помогающие добиться успеха в реальной жизни, они начали тратить внимание и время на них. Начиная с 2010-х годов миллионы девочек поколения Z коллективно направили свои усилия на изучение небольшой группы молодых женщин, чьим главным достижением стало количество подписчиков. В то же время многие мальчики поколения Z стали ориентироваться на популярных мужчин-инфлюенсеров, предлагавших экстремальные и потенциально неприменимые в повседневной жизни модели маскулинности.

Ожидающий мозг и чувствительные периоды

На протяжении долгого культурного ученичества – от медленного детства до быстрого полового созревания – дети выражают желание играть, подражать другим и учиться социальным навыкам разными способами. Для здорового развития мозга нужно получать правильный опыт в правильном возрасте и порядке.

Более того, развитие мозга у млекопитающих и птиц иногда называют «развитием, ожидающим опыта»[125]. Определенные области мозга демонстрируют повышенную пластичность в том возрасте, когда животное с наибольшей вероятностью получит определенный опыт. Самый яркий пример – существование «критических периодов», временных окон, когда молодое животное должно чему-то научиться, иначе сделать это позже будет крайне сложно, если вообще возможно.

Рис. 2.2. Гусята, в памяти которых закрепился образ сапог Конрада Лоренца[126].

Например, у гусей, уток и других водоплавающих и наземных птиц в процессе эволюции развился импринтинг – механизм обучения, который сообщает птенцам, за каким взрослым следовать. В течение нескольких часов после вылупления они будут ходить за любым движущимся объектом, похожим по размеру на мать. На рисунке 2.2 приведена фотография, которая часто встречается в учебниках по психологии. На ней за этологом Конрадом Лоренцом следует стая гусят, потому что в их сознании закрепился образ резиновых сапог, в которых он ходил вокруг птенцов в их критический период. Последующие исследования показали, что молодые гуси могут выработать новую привязанность и после закрытия этого временного окна, но даже тогда к первому объекту импринтинга сохраняется сильное влечение[127]. Этот отпечаток остается с птицами навсегда.

У людей мало настоящих критических периодов с жесткими временными рамками, но есть свои «чувствительные периоды» – промежутки времени, в которые приобрести определенные навыки гораздо проще, чем вне их[128]. Самый яркий пример – изучение языка. Маленькие дети с легкостью осваивают несколько языков, но в первые годы полового созревания эта способность резко снижается[129]. Например, при переезде в другую страну дети до 12 лет быстро начинают говорить на новом языке без акцента, а вот те, кому уже исполнилось четырнадцать, с большой вероятностью будут всю жизнь слышать вопрос: «Откуда вы?»

Судя по всему, похожий чувствительный период есть и для культурного обучения, и завершается он всего на несколько лет позже – все еще в рамках полового созревания. Японский антрополог Ясуко Миноура изучала детей японских бизнесменов, которых в 1970-х годах перевезли на несколько лет в Калифорнию[130]. Она хотела понять, когда именно американское окружение сформировало их самоощущение, эмоции и манеру общения с друзьями, сохранившиеся даже после возвращения в Японию. Миноура обнаружила, что произошло это в возрасте от 9 до 14–15 лет. Дети, которые в этот чувствительный период провели несколько лет в Калифорнии, стали «чувствовать себя американцами». Если они возвращались в Японию после пятнадцати, им было труднее перестроиться и «почувствовать себя японцами». Те, кто приехал в Америку после пятнадцати, таких проблем не испытывали, ведь они так и не переняли американскую идентичность, а те, кто вернулся в Японию до четырнадцати, смогли адаптироваться, потому что их чувствительный период еще не закончился и они заново освоили японские культурные нормы. Миноура отметила, что «в течение чувствительного периода система культурных ценностей, связанных с межличностными отношениями, становится заметной частью идентичности, к которой человек эмоционально привязывается»[131].

Так что же происходит с американскими детьми, которые обычно получают свой первый смартфон в 11 лет, а затем погружаются в культуру инстаграма, тиктока, видеоигр и онлайн-жизни на оставшийся подростковый период? В эпоху игрового детства подростки последовательно получали опыт, соответствующий их возрасту и чувствительным периодам, через которые они проходили одновременно со сверстниками. Однако в эпоху телефонного детства молодых людей затягивает в водоворот взрослого контента и опыта, который поступает в произвольном порядке.

Идентичность, самоощущение, эмоции и отношения сформируются иначе, если будут развиваться в Сети, а не в реальной жизни. То, что поощряется и осуждается, насколько крепкой становится дружба и, главное, к чему стоит стремиться – все это определяется тысячами постов, комментариев и лайков, которые дети видят каждую неделю. Любой ребенок, который проводит чувствительный период в качестве активного пользователя социальных сетей, неизбежно формируется под влиянием их культуры. Это может объяснить, почему показатели психического здоровья у поколения Z значительно хуже, чем у миллениалов: поколение Z стало первым, кто провел половое созревание и чувствительный период культурного обучения в смартфонах.

Гипотеза о связи полового созревания и влияния социальных сетей – не просто мое предположение. Недавнее британское исследование обнаружило прямые доказательства того, что половое созревание действительно является чувствительным периодом, когда социальные сети могут нанести наибольший вред. Группа под руководством психолога Эми Орбен проанализировала два больших набора данных, собранных в Великобритании, и обнаружила, что отрицательная корреляция между использованием социальных сетей и удовлетворенностью жизнью была выше для подростков от 10 до 15 лет, чем для людей от 16 до 21 года и прочих возрастных групп[132]. Также они изучили данные крупного лонгитюдного исследования, чтобы проверить, сообщают ли британские подростки, которые в течение одного года стали проводить больше времени в социальных сетях, об ухудшении психического здоровья в следующем году. Для тех, кто находился на пике полового созревания (который у девочек наступает немного раньше), ответ был положительным. Для девочек наиболее уязвимым оказался период с 11 до 13 лет, а для мальчиков – с 14 до 15[133].

Эти результаты ясно показывают, что принятый (и необязательный) минимальный возраст для регистрации в социальных сетях – 13 лет – занижен. Тринадцатилетние подростки не должны бесконечно листать посты инфлюенсеров и незнакомцев, пока их уязвимый мозг активно ищет примеры для подражания. Они должны играть, общаться и проводить время с друзьями в реальной жизни, при этом оставляя место в потоках входных данных для социального обучения у родителей, учителей и других ролевых моделей в их окружении.

Сложив данные воедино, можно понять, откуда на графиках из предыдущей главы взялись такие резкие скачки. Поколение Z – первое поколение, которое прошло через половое созревание, сгорбившись над смартфонами и планшетами. В их жизни стало меньше личного общения и совместных приключений с друзьями. По мере «подключения» детства к Сети – особенно в период с 2010 по 2015 год – подростки стали более тревожными, подавленными и хрупкими.

В этом новом телефонном детстве экраны, асинхронное взаимодействие и подобранные алгоритмами инфлюенсеры заменили свободную игру, подражание и социальное обучение у живых ролевых моделей. В каком-то смысле дети лишились самого детства.

В итоге:

• Детство человека сильно отличается от детства любого другого животного. К 5 годам мозг ребенка достигает 90 % своего полного размера, но затем требуется много времени для его настройки. Такое медленное детство является адаптацией, которая нужна для культурного обучения. Детство – период ученичества, когда дети осваивают навыки, необходимые для успеха в своей культуре.

• Свободная игра важна для развития не только физических навыков, но и социальных, таких как разрешение конфликтов. Однако игровое детство сменилось телефонным, поскольку дети и подростки перенесли свою социальную жизнь и свободное время в Сеть.

• Через игру дети учатся взаимодействовать, синхронизироваться и соблюдать очередность. Им необходимо подражать другим, и они получают от этого огромное удовольствие. Подражание и синхронизация укрепляют связи между парами, группами и целыми сообществами. Социальные сети, напротив, в основном асинхронны и перформативны. Они вмешиваются в процесс подражания, из-за чего активные пользователи начинают испытывать социальный голод.

• Дети рождаются с двумя программами обучения, которые помогают им осваивать местную культуру. Предвзятость конформизма мотивирует их копировать то, что кажется наиболее распространенным. Предвзятость авторитета – копировать тех, кто кажется наиболее успешным. Платформы социальных сетей, созданные для вовлечения, захватывают процесс социального обучения и заглушают влияние семьи и локального сообщества, одновременно фиксируя внимание детей на инфлюенсерах сомнительной ценности.

• Социальное обучение происходит на протяжении всего детства, но для культурного обучения существует чувствительный период, который охватывает возраст примерно от 9 до 15 лет. Уроки, усвоенные в эти годы, а также сформированная идентичность могут оставить более глубокий след, чем в другие периоды. Это время – критический момент полового созревания. К сожалению, именно тогда большинство подростков из развитых стран получают собственные смартфоны и уходят жить в Сеть.