Ближе к полудню мы наконец находим достаточно тихое для работы место: пустой стол для пикников в густых зарослях травы. Кэз запрыгивает на деревянное сиденье и лениво откидывает голову назад: лицо подставлено солнцу, глаза закрыты, резкие привлекательные черты лица окутывает золотистая дымка.

На один дурацкий миг я невольно задумываюсь: «Неудивительно, что он такой самолюбивый. Будь я настолько красивой, тоже бы этим страдала».

Быстро перевожу взгляд на ноутбук, который поставила на колени, и открываю пустой текстовый документ. Мысленно благодаря судьбу за повод сосредоточиться на чем-то помимо Кэза.

– Ты даже не начинал готовить документы. – Открываю в браузере поисковик. – Я права?

– Угу, – кивает Кэз без капли стеснения. – Именно так.

«Что ж, по крайней мере честно».

– Тогда начнем с самого главного. Найдем правила приема заявок и решим, что нам делать. – Я стучу по клавишам. – Напомни, куда ты собираешься поступать?

– Да все просто, – отвечает он со скучающим видом, будто речь о записи на прием к стоматологу или о налоговой декларации. – Мама нашла в Америке парочку приличных университетов, которые принимают поздние заявки. В Мичиганский, скорее всего, – в нем почти не сомневаюсь.

Я поднимаю брови:

– О, надо же, ты так сильно переживаешь!

Он лишь ухмыляется в ответ.

– Да уж… – На мгновение его лицо мрачнеет, кажется, будто сейчас он поделится чем-то очень важным, и невольная искра любопытства зажигается во мне. Но затем он просто пожимает плечами и качает головой. – Что есть, то есть.

– Ну вот, снова. Твое рвение к учебе просто поразительно.

Больше мы не произносим ни слова, пока я ищу темы для вступительных эссе. Вопросы в этом году скучные, если не сказать банальные: «Приведите пример сложной жизненной ситуации, с которой вам пришлось столкнуться. Чему это вас научило?»

– Что ж, звучит неплохо, – говорит Кэз, едва заглянув в монитор моего ноутбука.

Я пристально смотрю на него.

– И все?

– А что еще я могу сказать? Превосходное задание, и вопросы интересные! Как они только смогли это все придумать!

– Нет… – Я тяжело вздыхаю, уговаривая себя не впадать в отчаяние. – Я не об этом. Как я могу написать эссе о твоих трудностях, если у меня нет никакого исходного материала? Расскажи хоть один случай, когда у тебя были… ну, знаешь. Трудности.

Кэз поднимает ладонь к лицу, заслоняясь от солнца, на его точеные скулы и подбородок ложится тень.

– Просто придумай что-нибудь, – произносит он со странным блеском в глазах. Как они вообще могут так блестеть, находясь в тени? Это кажется незаконным. – Разве ты в этом не профи?

Я пропускаю колкость мимо ушей.

– Все не так просто.

– Почему же?

– Потому что, – огрызаюсь я. – Мое эссе похоже на правду только благодаря реалистичным деталям из моей жизни – например, история о поисках квартиры в моем районе, или описание продуктового возле школы… Я оставила свой характер, свой голос… то, что определяет меня как личность. Так что любой, кто бы его ни прочитал, поверит, что написала его я. А о тебе я пока что знаю слишком мало, чтобы сочинить правдоподобную историю.

Писательство – лишь форма лжи, и я всегда это знала. Но придумать хорошую, убедительную ложь, связную и последовательную, которая будет вызывать эмоции, – это требует времени и усилий, внимания к деталям. А в нашем случае – еще и сотрудничества.

– Слушай, Кэз, – говорю я как можно спокойнее. – Я не смогу написать за тебя эссе, если ты не приведешь мне хоть один весомый, реальный пример – и не говори, что в твоей жизни не было сложностей, у всех бывают темные времена…

– До чего мудрые слова, – сухо говорит он. – Цитата из какого-нибудь мюзикла?

– Не меняй тему.

Но он просто замолкает, и каждая секунда этого неловкого молчания испытывает мое терпение все больше и больше.

– Это твое эссе для колледжа, – напоминаю я ему. – Вообще-то, писать его довольно просто. Это же не высшая математика, в конце концов.

– Для тебя, может, и просто, – парирует он.

– Ты даже не пытался – если бы ты попробовал…

– Я пытаюсь. – Он вздыхает. Проводит пальцами по волосам, но это не похоже на отрепетированный жест, он и правда взволнован. – Видишь, вот почему мне не нравится… – Он одергивает себя.

– Что именно?

– Ничего.

– Нет, расскажу, – упорствую я. – Не нравится что именно? Учиться? Строить планы на будущее? Делать что-то не идеально?

Он не отвечает, но его челюсть сжимается, когда я заканчиваю фразу.

Я пытаюсь не рассмеяться, меня переполняют противоречивые чувства между замешательством и весельем.

– Кэз, – говорю я. – Понимаю, есть люди, которых восхищает даже то, как ты пьешь воду. Но ты не обязан быть идеальным все время! Ты, возможно, нравился бы мне гораздо больше, будь ты более… человечным, что ли. А не просто блестящей игрушкой, товаром индустрии развлечений.

Он явно не ожидал этих слов. Удивление на его лице быстро сменяется настороженностью.

– Вот кем ты меня считаешь? Блестящим… товаром?

– Нет, – говорю я. Затем, выдержав паузу: – Да. Вроде того.

Он молчит, уставившись на яркую точку в безоблачном небе. Воздушный змей. Дракон с золотыми колокольчиками вместо глаз, туловище склеено из раскрашенных масок пекинской оперы. Длинный, расклешенный хвост колышется на ветру.

– Думаю, в чем-то ты права, – говорит Кэз, возвращая меня к реальности. Он издает негромкий смешок. – Это забавно, ведь когда я получил первую роль, я пообещал себе не становиться той самой знаменитостью, которая на все вопросы о личном дает туманные ответы, согласованные с менеджментом, но…

– Но?

– Но вот как-то в одном из старых интервью я упомянул певца, который мне реально нравился. А через месяц всплыла информация, что он принимает наркотики, – я, естественно, вообще об этом не знал, мне просто нравилось его творчество. Но мои слова вывернули так, будто я призывал подростков употреблять, и мне пришлось принести извинения публично. Эта история не утихала несколько недель – в итоге меня спас другой актер: он неправильно процитировал кого-то из классиков и попал в заголовки всех СМИ.

Пока он говорит, мне кажется, что за всеми этими глянцевыми обложками я вижу маленького мальчика. Растерянного и немного напуганного. Волна сочувствия поднимается во мне, поэтому я совершенно искренне говорю:

– Ты можешь быть со мной честен. Я не буду искажать твои слова, просто помогу написать ту историю, которой ты будешь готов поделиться. Обещаю!

Долгая пауза. Легкий ветер колышет траву, касаясь моей щеки.

Когда Кэз вновь поднимает голову, он выглядит по-другому. Или смотрит на меня иначе: глаза его не черные, а карие, насыщенного оттенка влажной земли.

– Ладно, – говорит он наконец. – Я расскажу.

В тринадцать лет Кэз Сонг повредил руку.

Хотя «повредил» – слишком мягко сказано. На самом деле это был перелом со смещением. В некоторых местах кость раздробило настолько, что крохотные белые осколки впились изнутри в кожу, угрожая проткнуть ее насквозь. Боль (по его словам) была терпимой. Пара секунд агонии, жуткий хруст, пламя, растекающееся от пальцев вверх по руке, – а следом онемение.

Думаю, боль была невыносимой.

Он получил перелом, выполняя трюк на съемках исторической дорамы. Это была его первая важная роль – шпион наследника короля, – и он очень хотел доказать, что достоин этой работы. Как минимум четыре актера его возраста со связями в киноиндустрии мечтали об этой роли и были готовы заменить его в любой момент, если бы он не справился.

Трюк требовал, чтобы Кэз перепрыгнул через две покатые крыши дворца (с помощью страховки, разумеется) и сделал двойное сальто в воздухе, а затем приземлился прямиком в гущу сражения. Прыжок через первую крышу удался, но на второй один из тросов внезапно ослаб. Кэз споткнулся, жестко приземлился под неправильным углом. Инстинктивно выставил правую руку, чтобы обезопасить себя. Просчитался.

– Я почти сразу понял, что это перелом, – говорит он, закатывая рукав. Тонкая белая зазубренная линия тянется вниз от его локтя к запястью, вгрызаясь в тугие связки мышц. Я вынуждена побороть странное, внезапное желание провести пальцами по шраму, просто чтобы узнать, болит ли он до сих пор. Чтобы увидеть, разрешит ли мне Кэз дотронуться до него. – Точнее, я сразу услышал.

Разряд воображаемой боли пронзает мою собственную руку при этих словах.

– Но ты не сдался, – догадываюсь я, заставляя себя оторваться от шрама, прежде чем сделаю какую-нибудь глупость.

– Съемку не остановили. – Он пожимает плечами. – Все ждали. Я решил, что смогу закончить сцену.

Так он и сделал. Завершил и тот эпизод, и следующий, а потом еще один. В течение двух часов он с высоко поднятой головой выполнял все трюки и отыгрывал своего персонажа, не обращая внимания на травму. Лишь когда его дневные сцены были отсняты и режиссер остался доволен, Кэз спокойно спросил, может ли он обратиться к врачу, потому что не чувствует своих пальцев. Сотрудник, который должен был проводить Кэза, взглянул на его руку, теперь уже больше не скрытую плотными, многослойными рукавами костюма, и едва сдержал крик.

Доктор тоже пришел в ужас. Удивлялся, как Кэз еще не потерял сознание от боли. А тот в ответ просто улыбнулся своей фирменной, белозубой улыбкой, которая сводит с ума его коллег и фанаток, и сказал: «Да ну, всего лишь царапина».

– И что на это сказал врач? – спрашиваю я.

Кэз проводит ладонью по своим вечно растрепанным волосам.

– Честно? Я не помню – в тот момент уже подействовали лекарства.

– Очень мило. – Я фыркаю.

– Надеюсь, он восхищенно покачал головой и прошептал своей симпатичной медсестре что-то вроде «Какой смелый юноша». Может, даже уронил пару слезинок.

– И на этом моменте в операционной раздались дружные аплодисменты.

Он смотрит на меня в притворном ужасе.

– Откуда ты знаешь?!

Тихий, непроизвольный смешок подступает к горлу, но я не поддаюсь. И все-таки – смешок. Сейчас не время смеяться, нужно быть серьезной.

Так. Мне надо проветриться. Отвлечься. Я здесь не для того, чтобы заводить друзей. Ни к чему эти напрасные надежды, все равно все закончится разочарованием. Особенно если дело касается Кэза Сонга, ведь он буквально зарабатывает на жизнь тем, что изображает чувства, которых на самом деле не существует.

Нужно держать себя в руках.

– Ну, – говорю я Кэзу, а сама отклоняюсь назад, на безопасное расстояние. – Что было дальше?

Он медлит, словно почувствовал эту едва уловимую перемену в моем настроении. Но затем кивает и продолжает с того места, где остановился.

После операции врач порекомендовал Кэзу взять отпуск хотя бы на месяц. Но через неделю он снова вернулся на съемочную площадку. Режиссер помог ему придумать способ скрывать гипс под костюмами, поэтому работе это не мешало. Даже в больничной палате или дома в кровати, когда родителям наконец удавалось уговорить его хоть немного отдохнуть, он тайком учил под одеялом сценарий, повторяя про себя реплики снова и снова.

Даже к концу съемок рука не зажила полностью. Но игра Кэза, по словам режиссера, и работа всего актерского состава была великолепной. Даже лучше, чем они ожидали.

Увы, тот сериал так и не вышел в эфир. Исполнитель главной роли влип в грандиозный скандал, связанный с подпольным стрип-клубом, и продюсеры приняли решение отменить показ.

– Тем не менее оно того стоило, – говорит Кэз, срывая длинную травинку и наматывая ее на палец, как кольцо. Видимо, он вообще не может спокойно сидеть на месте. – Я многому научился.

И хоть это и звучит как типичная продюсерская чушь, я понимаю, что верю ему.

Даже после того, как материал для эссе собран, мне требуется чуть больше времени, чем обычно, чтобы настроиться и поймать вдохновение. Я бы могла сослаться на жаркое солнце, орущих и визжащих детей вдалеке, но, будем честны, виной всему Кэз. Даже когда он просто сидит рядом молча и не смотрит в мою сторону, я живо ощущаю его присутствие, будто каждая молекула в воздухе пропитана им. Очень хочется попросить его пересесть за другой столик, но я понимаю, что это будет жестоко.

Но как только мне удается игнорировать некоторые отвлекающие факторы, поток слов не остановить. Воображение работает в полную силу, пальцы стучат по клавиатуре в естественном ритме. Пусть я не знаю, каково это – ходить на свидания, держаться за руки, танцевать вместе и смеяться на глазах у всего класса. Но это – да, именно это, соединение слов и создание смыслов – моя стихия. Этим я могла бы заниматься всю жизнь.

Когда я пишу, я чувствую себя дома.

Уже заканчиваю последний абзац, когда Кэз исчезает на несколько минут – и возвращается с двумя танхулу. Сладости, словно драгоценности, искрятся на свету. Первое – традиционный вкус из моего детства: цепочка ярко-красных плодов боярышника, насаженных на деревянную шпажку. Второе, щедро обсыпанное кунжутом, собрано из гигантских спелых клубничин, зеленых виноградин и толстых ломтиков киви.

– Заметил, ты смотрела, как ел тот мальчик, – объясняет Кэз. Он держит шпажки прямо передо мной, словно вот-вот покажет фокус. – Выбирай.

Я моргаю, глядя на него, и медленно отодвигаю свой ноут в сторону. Кэз очень внимательный. Хотя вдруг он ведет себя так специально, на случай, если кто-то наблюдает за нами, просто чтобы это больше походило на свидание. Чтобы выглядеть в глазах других самым чутким и заботливым.

– Эм-м…

– Понимаю, слишком сложный выбор, – поддразнивает Кэз, когда я растягиваю «эм» на целую минуту. – Тебе нужно просчитать все риски. Не хочешь сначала проконсультироваться со своим юристом? Посоветоваться с кем-нибудь еще?

– Кажется, в этом нет необходимости, – подыгрываю я ему. – Хотя мне нужно взвесить все «за» и «против». Посмотреть на ситуацию под разными углами.

– О да, конечно.

Я фыркаю от смеха и беру традиционный боярышниковый танхулу:

– Спасибо.

Он делает свободной рукой театральный поклон.

– Все что угодно для моей фейковой девушки.

В груди возникает краткая необъяснимая боль, словно сердце зацепилось за кусок колючей проволоки. Не зная, что еще сделать или сказать, я подношу танхулу к губам, позволяя тонкой оболочке раствориться у меня на языке. Затем кусаю. Начинка до того кислая, что слезятся глаза, но гладкая карамельная поверхность уравновешивает вкус. Точно такой же, как в детстве.

Какое-то время мы молча жуем и наслаждаемся тишиной, приятный освежающий ветерок ощущается на коже. Доев, я облизываю липкую шпажку, выбрасываю ее в ближайшую мусорку и возвращаюсь к работе. Во рту приятное сладкое послевкусие.

– Готово, – сообщаю я пару минут спустя, хлопнув в ладоши.

– Так быстро? – Кэз удивленно поднимает взгляд, а затем опускает его на экран. Свой танхулу он доел только что. – Ого, впечатляет.

Я стараюсь не обращать внимания на его комплимент, однако волна удовольствия все-таки разливается по телу, согревая изнутри до кончиков пальцев ног.

– Отправлю тебе письмом, когда вернусь домой, – обещаю я, собирая вещи. Уже закрываю ноутбук, когда замечаю три новых сообщения от Зои и уведомление о письме от Сары Диаз.

Сердце бешено колотится, открываю письмо в полной уверенности, что Сара наконец-то написала мне что-то вроде: «Привет, я тут узнала, что ты чертова мошенница и в эссе твоем ни капли правды! Теперь ты в черном списке всех журналов и издательств мира, и тебя все ненавидят. Пока!».

Но в письме, к моему облегчению, ничего подобного нет. Пока что.

Элиза!

Как дела с постом, который публикуем в блоге сегодня вечером? Читала комментарии в твоем «Твиттере», всем безумно хочется увидеть еще одно ваше фото с Кэзом, и желательно не такое размытое. Может, хотя бы парочку селфи?..

– Элиза? Все хорошо?

Я захлопываю ноут, разворачиваюсь лицом к Кэзу и отвечаю как можно бодрее:

– Ага. – Краснею еще до того, как успеваю произнести до конца: – Не могли бы мы… Можно с тобой сфотографироваться? Прямо сейчас? Для моего поста?

«Вау, а еще более неловкий способ спросить ты найти не могла?»

Нелепая, самодовольная улыбка медленно растекается по его губам, как мед.

– Разумеется. Все что угодно для моей не-фанатки.

Мое лицо пылает, но я протягиваю ему телефон.

– Когда ты перестанешь меня так называть?

– Когда ты вступишь в мой фан-клуб.

– М-м, то есть никогда, – безразлично заключаю я.

– Не будь так уверена, – говорит он, наводя на нас фронтальную камеру.

Не знаю, откуда взялся этот прилив смелости: адреналиновый кайф от того, что это новое эссе получилось отличным? летняя жара, отключившая центр самоконтроля у меня в мозгу? желание стереть гадкую улыбочку с красивого лица? – но в тот самый момент, когда Кэз уже нажимает на кнопку, чтобы сделать фото, я встаю на цыпочки и целую его в щеку.

Щелчок.

Экран мигает, сохраняя свидетельство нашего поцелуя, и я отстраняюсь. Пытаюсь понять, куда теперь девать губы, руки, лицо… Стоило всего лишь разок дать волю эмоциям!

– А говоришь, что у тебя не было отношений, – после паузы небрежным тоном замечает Кэз.

– Ну, не ты один умеешь импровизировать.

Его ухмылка становится еще шире.

– Определенно.

Теперь все должно закончиться: совместное фото, эссе, странная наэлектризованность воздуха. Но когда он возвращает мне гаджет, наши запястья соприкасаются. В ту же секунду все нервные окончания в моем теле воспламеняются, будто по ним чиркнули спичкой, и я замираю, ошеломленная собственной реакцией.

Я ожидаю, что Кэз уберет руку, но вместо этого он скользит вокруг моего запястья своими длинными пальцами. Проводит большим по истертой фенечке.

– Ты всегда ее носишь.

Я киваю. Нервно сглатываю слюну.

– Ага. Я в курсе.

Он ждет, что я расскажу больше, но я сейчас слишком занята: стараюсь вести себя нормально и не думать, насколько мы близко, не замечать, что его рука все еще медленно движется по моей коже и что его касания нежнее и горячее воздуха…