Однажды я слышала такую фразу: время движется быстрее, когда с ужасом чего-то ждешь, как будто Вселенная вдруг решает проучить тебя.

Авторитетно заявляю: эта теория верна.

Сейчас вечер понедельника, и моя семья собралась вокруг высокой кухонной стойки, на которой расставлены миски нарезанных овощей и лежат светло-коричневые буханки магазинного хлеба.

Поскольку вчера на ужин были домашние пельмени, сегодня мы готовим сэндвичи по особому семейному рецепту, его придумали мы с Ма, еще когда жили в Америке. Это похоже на обычный бутерброд, только мы кладем внутрь оставшуюся начинку для пельменей – свинину и шнитт-лук, – обжарив ее в виде котлет с золотистой корочкой, а затем добавляем маринованную морковь, свежий кориандр и соус чили с красным маслом. Сочетание настолько восхитительное, что иногда Ма в шутку предлагает продать наш рецепт одному из этих модных ресторанов азиатской фьюжн-кухни в центре Лос-Анджелеса.

По крайней мере, я надеюсь, что мама шутит. Никогда не можешь быть уверенным, когда речь о ней и какой-нибудь потенциальной бизнес-идее.

– Ну, как дела в школе? – спрашивает она, отрезая кусочек хлеба и передавая его дальше.

Мы сидим, словно рабочие на фабрике вокруг конвейера: Ма отвечает за нарезку хлеба, Ба за мясные котлеты, а мы с Эмили – за сборку и все остальное.

Внезапный вопрос застает меня врасплох. Еще пару секунд назад Ма в мельчайших деталях рассказывала, как ей пришлось бороться с порожденным Кевином кризисом на фондовом рынке. Судя по всему, она провела небольшое расследование, сопоставила факты, вышла на сына главы компании-клиента («очень вежливый молодой человек, и к нему легко найти подход, надеюсь, однажды он возглавит фирму») и сгладила всю эту ситуацию.

– Впрочем, все как всегда, – говорит Эмили, реагируя гораздо быстрее меня, затем бросает многозначительный взгляд в мою сторону. – А как у тебя дела, Цзе? Что… новенького?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

Вот мой главный страх: рассказать маме, папе и сестре, что я встречаюсь с Кэзом Сонгом. И хоть договоренности соблюдены и я уже купила Эмили ровно столько коробочек «Поки», сколько она хотела, я знаю: никакой – съедобный или любой другой – подкуп не поможет, поползут слухи, и новость о моих отношениях достигнет и моей семьи. Блог уже вырос на пару тысяч подписчиков после поста с нашей прогулки: «Давай отменим все дела ради этого поцелуя в парке». Еще два фото в разделе «Любовь и отношения» будут опубликованы на следующей неделе, подписи к ним ироничные: «Любовь либо есть, либо ее нет» и «Как не опозориться на первом свидании».

Итак, раз уж Ма и Ба все равно узнают, пусть лучше они услышат эту историю от меня, а не прочитают сопливый пост, гуляющий по всему интернету, или им перескажет его содержание одна из наших многочисленных тетушек, листающих желтушные статьи на «ВиЧат» [11].

Круто бы признаться им прямо сейчас! В теории.

А на практике я так нервничаю, что все время роняю маринованную морковку.

– Да, как дела в школе, Элиза? – спрашивает Ма еще раз, поворачиваясь ко мне. Перед тем, как мы начали готовить, она стерла макияж, остатки теней утяжеляют ее взгляд, так что она кажется суровее обычного. – Ты уже подружилась с кем-нибудь?

Маму явно слишком заботит моя популярность в школе, но, если не брать это в расчет, такое начало разговора мне даже на руку. Возможно, я даже смогу обернуть все в свою пользу. Ведь формально парень – кто-то вроде друга, так? Просто с бонусами в виде прикосновений…

Я прочищаю горло. Пытаюсь отмахнуться от назойливых «хватит-лезть-в-мою-жизнь» мыслей.

– Я… эм-м… Ага. Думаю, что да.

– Ты думаешь, что завела друга? – Ма озадаченно хмурит брови.

– Я думаю, его можно считать другом, – уточняю я, уже ощущая, как жар приливает к моей коже. – Смотря… смотря что ты подразумеваешь под словом «друг».

Что-то в голосе, наверно, выдает меня: все поднимают глаза. Мама хмурится еще сильнее. Ба выглядит просто удивленным и немного растерянным, хотя возможно, это потому, что он в процессе создания новой поэмы.

Прямо сейчас меня спасает только одно: в нашей семье свидания никогда не были под запретом.

Удивительно, но строгость моих родителей распространяется лишь на некоторые вещи. Например, они будут в ужасе, если я выйду на улицу в майке, из-под которой видно бретельку лифчика, или если лягу спать с мокрыми волосами. Но они не будут против, если в старших классах я начну встречаться с парнем, – они, наоборот, поддержат мое желание, потому что это «опыт, который пригодится мне в будущем».

Знаю, логика моих родителей непостижима для многих людей. Мои друзья из прошлых школ всегда удивлялись, почему я могу устраивать ночевки у себя, но почти никогда не остаюсь у них, или почему мне запрещено притрагиваться к телефону во время ужина с семьей. Многие были в шоке уже от того, что мы вообще ужинаем все вместе, а не перекусываем чем-то на ходу между учебой или работой.

Но, если честно, я не против. Может, правила нашей семьи кому-то и покажутся бредовыми, но для нас с сестрой они важны.

К тому же из этих, пусть и весьма специфических, правил следует, что родители все равно будут на моей стороне, что бы я дальше ни сказала.

– Ты хочешь рассказать нам о мальчике? – медленно, даже нерешительно спрашивает Ма, как будто неправильно заданный вопрос может меня спугнуть. Хотя сомневаюсь, что правильная формулировка для такого вопроса вообще существует.

Эмили, как всегда, идет напролом:

– Так, значит, у тебя есть парень?

– Ну… – Я облизываю пересохшие губы. Это даже сложнее, чем я думала, – рассказывать о Кэзе, пока они так пристально на меня смотрят. Делаю вид, что перекладываю морковные ломтики на своей тарелке, затем отвечаю по-мандарински: – Эм-м… да.

Удар сердца.

В панике продолжаю не особо связно:

– Есть. У меня. Мы вроде как вместе. Ну, в романтическом плане. Конечно, зная, в каком возрасте по статистике подростки впервые вступают в отношения…

– Кто он? – прерывает сестренка мой бессвязный бред.

Ма и Ба ничего не говорят, но у мамы то бесстрастное выражение лица, которое означает, что она очень старается переварить новую для нее информацию: внимательный взгляд насторожен, губы сжаты в тонкую линию.

– Эм-м, помните главного актера в той дораме, которую мы сейчас смотрим?..

Эмили поднимает брови.

Ма делает кивок.

Ба кладет очередную котлету между ломтиками хлеба.

Тишина сгущается вокруг меня. Становится слышно, как тикают кухонные часы. Словно бомба, отсчитывают секунды до того, как я заставляю себя сказать:

– Ну, в общем, это он.

Еще один удар сердца.

Я ожидаю шока. Недоумения. Может, даже восхищения.

Чего я не ожидаю, так это того, что моя семья начнет хохотать.

– Тянь я [12], – выдавливает Ма сквозь припадок истерического смеха и вытирает слезы. – Вот уж не думала, что ты одна из этих… как их… охотниц на айдолов, Ай-Ай. А еще с таким серьезным видом!

Эмили фыркает себе под нос.

– Если ты встречаешься с Кэзом Сонгом, тем актером, то я – с Гун Цзюнем [13].

– А я – с Лю Дэхуа [14], – подхватывает Ма и качает головой, снова принимаясь за нарезку хлеба.

Папа хмуро смотрит на нее.

– Ты замужем.

– Ой, да это просто шутка, лаогун [15]. – Ма игриво подталкивает его локтем, и выражение папиного лица сразу смягчается. – Конечно, я помню.

Если раньше мое лицо горело недостаточно, то сейчас оно просто пылает.

– Это не шутка, – протестую я, стукнув тарелкой с морковью по столу. – Мы встречаемся. Он ходит в нашу школу. – В отчаянии я оборачиваюсь к Эмили. – Ты же знаешь, что он ходит в нашу школу, правда? И живет недалеко от нас?

– Ага, что-то такое слышала, – кивает она, все еще слегка улыбаясь. Ну хоть уже не смеется мне в лицо. Прогресс. Вроде как.

– Я уверена, ты еще встретишь кого-нибудь, Ай-Ай, – говорит Ма. Боже, она что, утешает меня? Разговор зашел куда-то совершенно не туда. – Ты очень умная девочка, и веселая, и ты… не боишься есть острое, и… – Она замолкает с неопределенным жестом – видимо, больше ни одно из моих достоинств не приходит ей в голову.

– Ты здорово режешь морковку, – подхватывает Ба.

– Это, конечно, очень мило с вашей стороны. Но я вот уже несколько минут пытаюсь вам сказать, что я уже встречаюсь кое с кем. А вообще, знаете что? – Я щелкаю пальцами, пораженная внезапным озарением. – У меня есть доказательства!

Пока мои родители обмениваются удивленными – если не сказать слегка встревоженными – взглядами, я вытираю ладони о рубашку, достаю телефон и открываю фото, сделанное Кэзом. То, где я чмокаю его в щеку.

– Это пару дней назад. – Я поворачиваю экран так, чтобы они могли видеть.

Хочется провалиться под землю, когда все трое наклоняются и пристально рассматривают фото, разглядывают под всевозможными углами, словно это какой-нибудь редкий экспонат, впервые попавший на фото.

– Что ж, – наконец говорит Ма, выпрямляясь и снова придавая лицу бесстрастное выражение.

Я даже не знаю, какой из этих сценариев хуже: родители отказываются верить в мои отношения с Кэзом Сонгом даже несмотря на фотографию или полностью принимают эту ложь, доверившись мне… Чувство вины, словно игла, пронзает живот при одной мысли об этом.

Затем Ма по-деловому складывает руки на столешнице, совершенно забыв про хлеб рядом с собой.

– Знаешь, мне просто любопытно… Как именно это… ну, ваши… – она указывает на телефон, – началось?

И я рассказываю. Рассказываю ту же историю, что описала в эссе, потому что чем последовательнее ложь и чем меньше версий ты выдумываешь, тем лучше. Так проще придерживаться легенды.

Когда я наконец замолкаю, а бо́льшая часть хлеба уже зачерствела, Эмили прижимает ладонь ко рту.

– Божечки! Ты не собираешься пригласить его на ужин? – спрашивает она, широко раскрыв глаза. – Мы обязательно должны познакомиться. А если он даст несколько автографов, то их мы сможем продать за…

– Нет! – вскрикиваю я. Знакомство с семьей – граница, пересекать которую я однозначно не хочу.

– Ты что, не хочешь заработать? – возмущается сестра.

– Я говорю не об автографах. – Хотя и о них тоже. – Еще слишком рано для знакомства, не будем торопить события, ладно? Я… я еще не готова. И кстати, ты наверняка сможешь увидеть его в школе.

– Твоя сестра права, – говорит Эмили Ма, выручая меня. – Мы же не хотим напугать мальчика. – Затем она поворачивается ко мне и улыбается. Легкие морщинки на ее лице смягчаются, а образ Суперпрофессиональной-Бизнес-Леди тает. Сейчас она просто мама, которая разрешает мне спать на ее плече во время долгих перелетов и которая каждое лето варит нам сладковатый суп из маша, чтобы помочь справиться с жарой. – Но не затягивай с этим. Я помню, что впервые представила твоего отца родителям сразу после школы. – Она подмигивает. – Как видишь, все вышло довольно неплохо.

И вот опять. Игла в животе.

Но все же я заставляю себя сказать:

– Да. Конечно.

И все-таки, даже несмотря на то, что я сказала, я надеюсь, что Эмили не столкнется с Кэзом в школе. У начальных и старших классов расписание не совпадает: мы всегда торчим на уроке, пока у младшеклассников обед или перемена, и наоборот. Именно поэтому я вижу Эмили только в начале учебного дня и в конце, когда мы вместе ждем водителя. Или если я специально иду за ней в ее класс.

Но в пятницу, как назло, нас отпустили с английского на двадцать минут раньше – как раз в то время, когда у младших классов перерыв.

Я замечаю Эмили в ту же секунду, как выхожу на залитый солнцем двор. Кэз где-то позади меня. Сестра играет в традиционную китайскую игру ти цзяньцзы с одноклассницами, девочек восемь или девять. Игроки пасуют друг другу воланчик, подкидывая его ногами, – скорость здесь важнее, чем стратегия.

Прижимаю к груди стопку книг и останавливаюсь понаблюдать за игрой.

Девочки хихикают и переговариваются между собой, громко кричат, когда кажется, что волан вот-вот упадет на землю, бросаются туда-сюда при каждой вспышке цветных перьев.

Анализ этой небольшой компании занимает у меня всего пару минут: множество школ и годы тихого наблюдения за одноклассниками отточили мое мастерство.

Хоть Эмили с одноклассницами и стоят в одном кругу, среди них явно есть лидер – самая миловидная, в бандане в горошек и с самым громким, писклявым смехом: она то и дело возмущенно окликает кого-нибудь по имени, раздает команды и даже выхватывает волан у поймавшей его девочки, не сказав спасибо.

А сестра, осознаю я с легким беспокойством, где-то в самом низу этой иерархии. Кажется, никто из девчонок даже не думает пасовать волан в ее сторону, а когда ей все же удается пнуть его, ободрения звучат не слишком громко.

Я чувствую, что хмурюсь. Так быть не должно. Эмили всегда была «душой компании», она быстро располагает к себе людей и легко адаптируется – не то что я.

Кажется, все эти переезды дались ей тяжелее, чем я думала. А может, дело вовсе не в ней, и у трудностей в этой школе есть конкретная причина?

– Это твоя сестра? – Голос Кэза пробивается сквозь мои мысли, рукой он показывает прямо на Эмили.

Я изумленно поворачиваюсь к нему.

– Ага. Как ты узнал?

Он пожимает плечами.

– Вы с ней похожи.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться, – настолько абсурдно звучат его слова. Мне, в отличие от Эмили, не досталось аккуратных, утонченных черт лица, блестящих волос и бархатистой кожи. Я похожа на отца, но совсем немного, в остальном мое лицо – набор случайных, резких штрихов и округлых линий, словно его рисовали в большой спешке. – Ты, наверное, первый человек на Земле, который это сказал.

– Улыбка, – говорит он, бросая взгляд на меня. – Вы улыбаетесь одинаково.

Прежде чем я успеваю ответить хоть что-то, Эмили замечает меня.

– Цзе! Цзе! – Она выскакивает из круга и бежит через весь двор, резко затормозив буквально в паре сантиметров от моего живота. Черные косички летят вперед, и вот она уже смотрит на меня снизу вверх, сияющая и запыхавшаяся.

Но тут она замечает Кэза и замирает на месте, затаив дыхание.

– Привет, – здоровается Кэз.

Глаза Эмили раскрыты так широко, что она похожа на аниме-персонажа.

– Ты… Кэз Сонг? – спрашивает она тихим голосом. – Парень моей сестры?

– Ага. – Он слегка наклоняется, чтобы быть с ней лицом к лицу. Улыбается. Это не та натянутая улыбочка, которую он демонстрирует фанатам или одноклассникам, сейчас она искренняя, добрая. – Он самый.

– Охренеть, – шепчет моя девятилетняя сестра.

Я сильно толкаю ее в плечо локтем:

– Эй, следи за языком!

– Извини, – говорит она, но в голосе нет ни капли раскаяния. – Я хотела сказать обалдеть. Правда-правда!

– Ну-ну, – бубню я.

Улыбка Кэза становится шире, настолько, что видны ямочки на щеках, и Эмили почти тает. Вообще-то, при обычных обстоятельствах это должно льстить: каждая девушка хочет, чтобы ее парень нравился ее семье. Но все, что я чувствую, – слабый укол тревоги. Чем сильнее Эмили привяжется к Кэзу, тем больнее будет, когда наши с ним шестимесячные отношения подойдут к концу.

К счастью, этот разговор, лишний раз намекающий на грандиозность грядущей катастрофы, прерывается ее подружками…

– Эмили! Скорей!

– Эй, ну что ты возишься?

– Играешь или нет? Вообще-то, мы можем продолжить и без тебя. – Это их лидерша. Она скрестила руки на груди, нетерпеливо постукивая ногой по асфальту, моментально вызывая у меня прилив неприязни.

– Я… вернусь через минутку! – кричит Эмили в ответ, затем поворачивается к нам, глядя большими щенячьими глазами. – Может, присоединитесь к нам, ребята?

Я ожидаю, что Кэз вежливо извинится и уйдет, сославшись на то, что ему нужно делать домашку, но вместо этого он кивает и широко ухмыляется.

– Конечно.

Эмили визжит и высоко вскидывает свои худые руки над головой – именно так выглядят люди на фото по запросу в поисковике «счастливый» или «торжествующий».

– Правда?

– Ага, правда-правда.

Я смотрю на Кэза через плечо Эмили, решая, как поступить. Он лишь улыбается мне в ответ. Какого черта он задумал? Мы договорились не втягивать в это наши семьи, и я представить не могу, в чем выгода для него в этой ситуации. Неужели он так хочет казаться идеальным парнем? Или он просто привык постоянно развлекать, выделываться, впечатлять?

– Что ж, идите, – говорю я, отступая к стене здания; книги все еще крепко прижаты к моему телу, словно щит. – Я просто посмотрю.

Эмили надувается.

– Ты не идешь?

– Я… не думаю, что это хорошая идея.

– Разумеется, это хорошая идея. – Теперь улыбка у Кэза хулиганская, озорная. Он приглашающе протягивает руку, и мне приходит в голову внезапная мысль: может, он просто хочет увидеть, как я выставлю себя дурой? – Да ладно тебе. Что может быть лучше, чем пинать штуковину, склеенную из перьев?

Я отступаю еще на шаг назад, моя пятка ударяется о прохладный кирпич.

– Нет-нет. Нет, у меня, вообще-то, аллергия на…

– На что, на веселье? – спрашивает Кэз, и Эмили хихикает.

– На физические нагрузки, – поправляю я.

«А еще на то, чтобы позориться перед толпой людей. Без разницы, сколько им лет».

– Ты называешь ти цзяньцзы физическими нагрузками? – Кэз встряхивает головой, будто я только что сморозила глупость. – Элиза, я видел, как волан без труда пинают восьмидесятилетние бабушки. По-моему, ты справишься.

Эмили бурно кивает и обращает свои темные, умоляющие глаза на меня. Всегда ненавидела этот щенячий взгляд. Ненавидела потому, что он такой действенный. Благодаря ему сестре всегда удается заставить меня говорить и делать то, о чем я потом буду жалеть…

Например, согласиться сыграть в ти цзяньцзы.

Девочки впадают в краткое, ошеломленное молчание, когда мы с Кэзом входим в их круг, хотя подозреваю, что это молчание больше адресовано ему. Я представляю, как вижу его их глазами – этого знаменитого актера, который появился без предупреждения, словно этакий сказочный принц: высокий, обаятельный и очень красивый. Улыбаясь одной только Эмили и едва замечая остальных, он говорит: «Спасибо, что пригласила меня, Эм» и подмигивает так, словно они лучшие друзья.

Каковы бы ни были его мотивы, глядя на них, я чувствую, как неожиданный прилив тепла наполняет грудь, распахивая настежь все запертые окна внутри меня.

Но вскоре следом за ним подкрадывается сомнение. Дружба с родной сестрой – территория спорная. Как бы упорно я ни старалась контролировать наш уговор и придерживаться плана, подобные вещи могут все бесповоротно запутать.

– Ты первый, – инструктирует Кэза девчонка с банданой в горошек, уперев руки в бока и сурово глядя снизу вверх. У нее высокий, звонкий голос той, которая привыкла добиваться своего, но когда Кэз холодно смотрит на нее, приподняв бровь, она сникает. Мямлит: – Или… или как будет лучше.

– Могу я первой, Мередит, – радостно предлагает Эмили.

Командирша – Мередит – хмурится, но не протестует. Присутствие нас с Кэзом нарушает расстановку сил.

Эмили подбирает волан и пинает его высоко в воздух со звуком, похожим на звон монет. Девочка рядом с ней ловит падающий предмет носком ботиночка и перебрасывает Мередит, которая быстро и грубо пасует волан Кэзу – а тот с легкостью ловит его.

То одной, то другой ногой он подкидывает волан и даже подставляет под него макушку, вызывая взрывы хохота и громких, восторженных аплодисментов.

И он выглядит… Он выглядит нелепо. Эта игра не отличается изяществом и благородством, и даже Кэзу не по силам заставить ти цзянцзы выглядеть так же аристократично как верховая езда или стрельба из лука. И все же он хорош – невероятно собран и уверен в себе несмотря на присущую игре бестолковость – а этого более чем достаточно, чтобы произвести впечатление.

Собственно, он хорош настолько, что вскоре собирает солидную толпу зрителей.

Я пытаюсь удерживать внимание на волане, однако мою кожу покалывает новым, неприятным чувством. Слишком много пар глаз уставились на нас. На меня. На лбу проступают капельки пота.

– Давай, Кэз! – подбадривает кто-то; раздаются излишне громкие возгласы и свисты, как будто мы на Олимпийских играх.

Кэз лишь улыбается своей улыбкой суперзвезды и продолжает пасовать волан по кругу без какого-либо намека на застенчивость, наслаждаясь всеобщим вниманием.

Но когда волан летит ко мне, я мешкаю и роняю его. И сразу слышу негромкое, но отчетливое фырканье одного из наблюдающих. Вокруг слишком много народу, чтобы определить источник звука, но это неважно. Мое лицо вспыхивает, будто спичка.

Дрожащей рукой я беру волан и пытаюсь пнуть, но тот неуклюже шлепается в сторону, и его приходится подбирать Эмили. На этот раз фырканье даже не пытаются скрыть. Как и голос, в котором слышится явное недоумение:

– И с этой девушкой встречается Кэз Сонг?

Ощущение такое, словно кто-то запустил руку мне в живот и сжал внутренности в комок. Именно такого унижения мне и хотелось избежать. И хотя это глупо, я чувствую внезапный укол злости в адрес Кэза. Кэза, который все еще улыбается, играет на публику, а свет солнца падает вокруг него, как нимб из расплавленного золота.

Конечно, ему комфортно быть здесь. Ничто и никогда не сможет опозорить его.

– Я… я пойду немного отдохну! – кричу, отступая в тень, кровь стучит в ушах. Все уставились на меня. – Продолжайте игру.

Каз бросает на меня быстрый взгляд, как бы спрашивая: «Ты уверена?»

Эмили и ее подружки даже не поднимают глаз.

– Правда. Все ок, – киваю я.

Но они уже продолжили игру.

– Он мне нравится.

После обеда мы с Эмили балансируем на низкой металлической изгороди возле школьной библиотеки, болтая ногами в сантиметрах от земли и ожидая, когда нас заберет Ли Шушу. Наши сумки валяются на газоне, раздутые от набитых доверху учебников, грязных ланчбоксов, зарядок для ноутбуков и других бесполезных, но обязательных вещей.

Мои плечи болят.

Я усаживаюсь поудобнее и массирую их одной рукой, смотрю вперед. На внешнюю парковку уже начали заезжать машины, поблескивая тонированным стеклом и полированным металлом; выхлопные газы расходятся над тротуаром, как волны.

– Кто? – на всякий случай спрашиваю я.

– Твой парень, – говорит Эмили, отрывая зубами голову мармеладного червяка. Одна из подружек дала ей целую пачку после обеда. – Кэз. Моим друзьям он тоже очень нравится.

– Я не удивлена. Его все любят. – Нотка горечи, появившаяся после поражения в ти цзяньцзы, окрашивает мой голос. Естественно, Кэз не виноват, что его все обожают. Что все, чем обделена я – обаяние, эффектная внешность, способность привлекать людей, заставлять их быть рядом, – есть у него.

Совсем не его вина.

И все же привкус остается, как после травяных отваров, которые Ма заваривает нам при простудах.

– Как думаешь, он сыграет с нами завтра? Или послезавтра?

Лицо Эмили открытое, полное надежды, оживленное. Мне приходится отвести взгляд, игнорируя острый камень в животе. Меньше всего мне нужно, чтобы она привязалась к Кэзу. Особенно когда я и сама не знаю, что он чувствует: вел себя так мило потому, что она и правда ему нравится, или он просто любит детей, или это была разовая акция невиданной доброты. В любом случае, стоит попросить его не впутывать мою сестру.

Еще больше машин проползает мимо нас, выплевывая пар.

– Не знаю, – медленно говорю я. – Но не обольщайся, ладно? Кэз очень занят съемками, рекламными контрактами и прочим, и… есть много людей, которые хотят провести с ним время.

«А когда закончится моя стажировка и состоится премьера его фильма, у него не будет никаких причин проводить время с тобой или со мной».

– Оу. Поняла. – Эмили разочарованно кивает, но, кажется, уже смирилась.

Затем она ухмыляется и облизывает обезглавленного фиолетового червяка: тот начинает прозрачно блестеть, а мармеладный хвостик прилипает к ее пальцам.

Я морщу нос.

– Фу, какая гадость!

Она показывает мне испачканный фиолетовым язык. Я притворяюсь, что сталкиваю ее с парапета, и она визжит, смеясь.

А тем временем парковка начинает пустеть. Дети закидывают свои сумки и рюкзаки на задние сиденья и в багажники, захлопывают двери, вскрывают пакеты с чипсами и рисовыми крекерами «Ван-Ван», чтобы перекусить по дороге домой. А знакомая нам машина все не появляется.

Ли Шушу опаздывает уже не в первый раз; его график поделен между нами, Ба и Ма, и, естественно, она – его главный приоритет. Скорее всего, какая-то срочная встреча с клиентом или одна из ее конференций началась позже.

Но по мере того, как тянутся минуты и запас жевательных червяков Эмили уменьшается, я чувствую, как ее терпение иссякает.

– Расскажи мне о своих друзьях, – говорю я не только чтобы отвлечь ее, но и потому, что мне правда любопытно. Не могу представить. что было бы, не вмешайся мы с Кэзом. Если бы она так и оставалась за пределами «круга дружбы». Я вполне привыкла к этому чувству, однако не хочу, чтобы его когда-либо испытывала сестренка.

Эмили фыркает.

– Ты говоришь как Ма.

– Да, но я почти твоего возраста. И кое-что понимаю. Могу дать тебе совет.

– Так все старики говорят.

На этот раз я правда толкаю ее – легонько, конечно, – и миг она покачивается, размахивая руками во все стороны, прежде чем уцепиться ступней за перила и вернуть равновесие.

– Ладно, – вздыхает она. – Что ты хочешь знать?

– Даже не знаю. Просто ты мало о них говоришь. И сегодня я в первый раз увидела тебя с ними.

Она выбрасывает ногу вперед, взмахивая ею в голубом воздухе, касаясь пальцами облаков.

– Ну, я только недавно начала с ними дружить.

– Почему недавно?

– Они не знали, как ко мне относиться. – По тому, как она это говорит, я догадываюсь: она повторяет сказанное ей кем-то из подружек. Наверное, той самой Мередит. Конечно, мне не стоит ненавидеть девятилетнюю малявку, но я все равно злюсь.

– И почему же? – спрашиваю я нейтральным голосом.

– Они… не понимают, кто я. – Голос Эмили тоже нейтральный, но чем больше она говорит, тем тише он становится. – В моем классе есть девочки, которые говорят друг с другом только на кантонском, и их семьи дружат с детского садика. И есть другая группа, преимущественно американцы и канадцы, и они не особо дружат с китайской компанией. А я не… – Она почесывает локоть. – Видимо, я не похожа ни на кого из них.

Мы замолкаем. Парковка уже почти свободна: длинная, пустая серая полоса. И по-прежнему не видно ни знакомого капота, ни лица.

– Это сложное слово, – говорю я спустя некоторое время. – «Преимущественно».

– Мы должны учить десять новых словарных слов каждую неделю. Домашка по английскому. Еще я выучила слово «дихотомия».

– Мило.

– Угу. Правда, я не знаю, что оно означает.

– Поймешь, когда повзрослеешь, – уверяю я ее. – Или… или, по крайней мере, будешь лучше притворяться, что понимаешь.

Она сдувает с лица выбившуюся прядку.

– Надеюсь. Может быть, я найду свою Зои.

Я выдерживаю паузу.

– Что?

– Ну, знаешь, лучшую подругу, которая всегда будет рядом и останется со мной, что бы ни случилось. Как ты и Зои.

– Ой. Эм-м… угу. Верно. – Но в моем голосе звенит осколок сомнения, и именно это – само сомнение, моментальный спазм в груди – беспокоит почти так же сильно, как необычно короткие сообщения, которыми мы недавно перекидывались, или все ее новые фото в «Инстаграме» вместе с этой новой девочкой по имени Дивья, или то, как подруга стала отмечать других одноклассников на мемах, а не меня. Я достаточно часто проходила через это с друзьями из старых школ, чтобы не знать, как это обычно бывает. Как ежедневные сообщения превращаются в еженедельный обмен информацией, затем в болтовню ни о чем раз в месяц, затем исчезают совсем.

Но это же Зои. Та, кто продержалась дольше всех. Та, кто знает меня лучше, чем кто-либо другой. С каких это пор я начала сомневаться в прочности нашей дружбы?

Прежде чем мои мысли закручиваются еще сильней, я возвращаюсь к разговору.

– Эй, ты ведь… расскажешь мне, правда? Если кто-нибудь из твоего класса тебя прогонит или скажет что-то плохое.

– Если расскажу, что ты сделаешь?

Она говорит это не злобно, не с вызовом; скорее безразлично, будничным тоном, от которого мое сердце сжимается в узел.

– Врежу им, – твердо решаю я.

– Серьезно? – Эмили смотрит на меня с легким недоверием. – Без обид, Цзе, но ты даже таракана не можешь прибить без воплей.

– Ну, во-первых: тараканы мерзкие, и они не вправе так отвратительно хрустеть, когда их давишь. И во-вторых, да, серьезно. Я это сделаю. – И я бы правда сделала. Ради нее.

Эмили обдумывает мои слова, затем спрыгивает на землю, отряхивая сахар с ладоней.

– Тогда расскажу. Наверное.

Наш разговор прерывается приближающимся ревом двигателя, и школьные ворота со скрипом открываются, чтобы впустить машину нашего водителя. Он притормаживает, подъезжая к нам – двум единственным ученикам, оставшимся в кампусе, – с опущенными передними стеклами; изнутри вырываются поток холодного воздуха и бормотание какого-то китайского ток-шоу из динамиков.

– Простите, – кричит Ли Шушу, наклонив в окно лысую голову. – Пришлось забирать вашу маму с совещания. В пробке застрял.

– Все в порядке, – отвечаю я.

Пока Эмили бежит забрать с травы наши школьные сумки, чье тканевое дно теперь покрывают влажные зеленые пятна и бурые разводы, я держу дверь машины открытой. Протягиваю свободную руку сестренке и киваю:

– Давай. Поехали домой.