На следующий день Кэз в школе не появляется.

И еще через день. И через два дня. Он не читает ни одно мое сообщение с вопросами, все ли у него в порядке, как и не слушает голосовые с предложением составить план для интервью, и в итоге через сомнительный сайт я узнаю, что Кэз Сонг попросил двухнедельный перерыв в занятиях, чтобы закончить съемки сериала.

Ну а я…

Выживаю. Чищу зубы, хожу на уроки и пишу конспекты. Я даже заканчиваю обещанную Саре Диаз статью – на этот раз более длинную и серьезную, о медленном крахе индустрии репетиторских центров в Китае, – которая будет напечатана в весеннем выпуске «Крейнсвифта», – и отправляю электронным письмом. А когда Сара подтверждает получение заодно с вопросом: «Вы готовы к интервью?», я пытаюсь подавить панику.

Не знаю, как написать, что не уверена, придет ли Кэз вообще. Заговорим ли мы с ним вновь. Когда я вспоминаю яркую, как молния, вспышку обиды – переходящую в гнев – в его глазах, звук его шагов по лужам, у меня каждый раз такое чувство, словно мое сердце кто-то сжимает в кулаке. Я не знаю, есть ли у нас шанс когда-либо найти дорогу обратно. Но от интервью зависит слишком многое: моя карьера, репутация Кэза, построенная нашими усилиями картинка в глазах аудитории. Поэтому ответ я пишу как можно более расплывчатый: «Все идет по плану».

И возможно, когда со всем этим будет покончено и я буду лежать одна в своей спальне, обводя взглядом пустые стены, я подумаю о Кэзе, и к моему горлу подступит комок. Возможно, я представлю, как он снимается в очередной дораме, смеется с Минжи, поет караоке со своими великолепными партнершами, и вопьюсь ногтями в подушку. Возможно, я буду ужасно по нему скучать, возненавижу и прокляну его имя.

Но в остальном у меня все хорошо. Просто великолепно.

В следующую субботу мне приходит письмо, состоящее всего из двух строчек:

Только что закончила читать твой текст. Пожалуйста, позвони мне, когда будешь свободна. Сара.

Сперва я только и могу, что смотреть в экран, не воспринимая ничего. Затем я читаю мейл снова, мое сердце колотится о ребра все быстрее и быстрее, страх подступает к горлу, словно желчь.

«Не психуй, – ругаю я себя. – Ты не знаешь, плохо ли это».

Но и не знаю, хорошо ли.

Меня трясет, когда я запираюсь на балконе и набираю номер Сары Диаз, крепко сжимая телефон обеими руками.

Она отвечает после первого гудка. Будто ждала.

– Элиза. Как дела?

«Меня сейчас вырвет или настигнет паническая атака из-за вашего письма, а так хорошо, спасибо. А у вас?»

– Я в порядке, – выдавливаю я.

– Что ж, приятно это слышать. Извини, что обращаюсь так внезапно, но я правда хотела поговорить с тобой о статье…

– Что вы думаете? – Мой голос звучит так отчаянно. Так по-детски.

– Она… – И затем Сара делает паузу. Минимум в двадцать секунд. Так долго не молчат, когда намерены сказать вам, что ваша статья – лучшее, что им когда-либо доводилось читать. Это пауза вроде «С-прискорбием-извещаю-что-ваш-пропавший-родственник-найден-мертвым-в-канаве». Пауза вроде «Я-кажется-случайно-задавил-твою-собаку-по-дороге-на-работу».

Ладони потеют, меня успевает бросить в жар, в холод, снова в жар. Я начинаю расхаживать по балкону.

– Она… другая, – наконец говорит Сара. Ее голос напряжен. – Отличается от твоих постов для блога.

Я не знаю, что на это сказать, поэтому просто молчу, а мой желудок тем временем сжимается все туже.

Затем она громко вздыхает.

– Буду говорить откровенно. Ты знаешь, как для нашего бренда важны страсть и достоверность, и боюсь, я не ощутила их в тексте. В смысле – ты явно хорошо проработала тему, но стиль слишком незамысловат, и я толком не уловила посыл, понимаешь? В целом он показался очень… вымученным.

– Ой… – Это все, на что я способна вначале. Я противлюсь внезапному, сокрушительному желанию заплакать. – Ой, это… Справедливое замечание. Это нормально.

– Надеюсь, я не кажусь слишком резкой, Элиза, – продолжает Сара, и от закравшейся в ее голос нотки сочувствия – даже жалости – мне отчего-то становится в тысячу раз хуже. – Я хотела, чтобы твой текст мне понравился. Правда хотела. И ты знаешь, как я обожаю твои работы. То первое эссе было таким радостным, искренним и достоверным – вот в чем вся сложность.

Мои уши наполняет гул; ирония ее слов бьет, как пощечина. Как может быть искренним эссе, которое я целиком выдумала? Эссе о чувстве, которого я даже ни разу не испытывала?

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я.

– Похоже, лучше всего у тебя получается, когда ты искренне веришь в то, о чем пишешь.

– Верно. Хорошо. Это… правда.

– Но не расстраивайся, – добавляет Сара. – Я поговорила с командой, и мы все рады дать тебе еще один шанс. Напиши на тему по собственному выбору. Конечно, если мы вновь столкнемся с подобными проблемами…

Конец ее фразы ясен без слов. Если то, что я создам, ей не понравится, следующего шанса не будет. Это конец. Рекомендательное письмо уплывет у меня из-под носа, и моя писательская карьера завершится, не успев толком начаться.

Я прекращаю расхаживать и прижимаюсь лбом к холодной поверхности балконного окна; стекло туманится от моего дыхания. Прищурившись, я могу разглядеть растущие внизу голые, кривые деревья; детей, носящихся по игровой площадке; семейную пару, неспешно гуляющую вдоль тихого озера, – их силуэты окрашены тусклым послеполуденным солнцем в нежный сизый цвет.

Кажется, что все они в другой вселенной.

– Не беспокойтесь, – словно издалека долетает до меня мой собственный голос. – Я напишу вам кое-что еще. Кое-что получше. Клянусь.

– Что ж, я рада это слышать, Элиза. – В ее голосе звучит облегчение. – Искренне на это надеюсь. О, и просто чтобы уточнить: для интервью точно все готово?

Мои мысли опять переключаются на Кэза, и горло сжимается. В какой-то момент я, наверно, еще могла бы аккуратно предупредить ее о том, что он, «пожалуй-скорее-всего», не придет, но теперь это невозможно. Как раз сейчас моя судьба в «Крейнсвифте» определяется моим эссе и моими отношениями с Кэзом; я не могу облажаться еще и в этом.

– Да, – говорю я с фальшивой оживленностью. – Конечно.

Как только разговор завершается, я хватаю свой ноут и перечитываю статью, отправленную Саре. Где-то спустя четыре абзаца я осознаю с уколом боли: все так, как она сказала. Текст и правда кажется вымученным. Хотя это авторская статья, читается она, как один из тех ужасных новостных сюжетов, сгенерированных нейросетью. В ней нет страсти. Нет динамики. Нет искры.

Потому что, если уж быть абсолютно честной хотя бы перед собой… меня не волнует эта тема. Никогда не волновала. Просто мне взбрело в голову, что вещи такого рода производят впечатление.

Стеснение в моей груди теперь вызвано даже не самой провальной статьей, а мыслью, что я разочаровала Сару и других людей из «Крейнсвифта», и жуткой перспективой потерпеть неудачу и в следующий раз.

А значит, нельзя позволить этому случиться.

Я отворачиваюсь от окна. Делаю глубокий, успокаивающий вдох, чтобы прояснить голову. Я пообещала Саре кое-что получше, и я это сделаю. Я должна. Мне нужно всего лишь выяснить, какой именно элемент заставил Сару влюбиться в мое полностью выдуманное эссе, и воспроизвести – тогда и все остальное сработает. Раз плюнуть.

У меня получится.

У меня не получается.

Сейчас полночь, если верить будильнику возле моей кровати, и последние шесть часов я таращусь на пустой документ Word. Почти уверена: мой мозг начал распадаться еще на двухчасовой отметке.

– Боже, помоги мне! – бормочу я, потирая виски, чтобы отогнать нарастающую мигрень.

Лучше всего у тебя получается, когда ты искренне веришь в то, о чем пишешь.

Но во что я искренне верю?

Ни во что.

Во все.

Я всерьез рассуждаю, смогу ли вытрясти из себя несколько слов, если начну биться головой о стену, когда слышу тихий щелчок и скрип открываемой входной двери. Звон ключей. Затем знакомый цокот каблуков по паркету.

Ма дома.

Благодарная за повод временно отставить в сторону Пустой-Экран-Моей-Погибели, я на цыпочках направляюсь в гостиную, чтобы поприветствовать маму.

Она в своем обычном рабочем образе: приталенный, идеально выглаженный блейзер, простая шелковая блузка и пара минималистичных серебряных украшений. Благодаря всему этому и своей прямой, как нож, осанке даже сейчас, сбрасывая красные туфли, выглядит Ма так, словно в любой момент готова покорить мир.

Но когда я подхожу ближе, до меня доносится кисло-сладкий запах алкоголя и слабого сигаретного дыма. Я морщусь и, в последнюю секунду изменив направление, захожу на кухню.

Все упаковки с лекарственными травами маркированы и разложены в аккуратные цветные контейнеры: «От головной боли». «От менструальных болей». «От температуры». Впрочем, больше за счет мышечной памяти, чем в результате маминых стараний я быстро нахожу нужную коробочку. «От похмелья».

Высыпаю в стакан с горячей водой один из пакетиков и размешиваю коричневый порошок до его полного растворения, стараясь не задохнуться от запаха.

По причинам, которые я еще не до конца понимаю (хотя они имеют какое-то отношение к жэньцин, или личным связям), деловая культура Китая предусматривает множество поздних ужинов со спиртным – настолько много, что почти невозможно высоко продвинуться в карьере, если не пьешь. Показательный пример: большинство маминых крупных контрактов были подписаны за рюмочкой байцзю [24] или бокалом красного вина.

Проблема в том, что Ма ненавидит алкоголь, но я подозреваю, она выпила бы и жидкий огонь, если бы решила, что это поможет ей заключить сделку.

– Ай-Ай? Что это ты делаешь здесь так поздно?

Я оборачиваюсь на мягкое шарканье тапочек и протягиваю Ма стакан с лекарством.

– Обеспечиваю тебя отсутствием похмелья завтра утром, разумеется. – Я прислоняюсь спиной к кухонной стойке. – Знаешь, я уверена, что сейчас мы должны поменяться ролями.

Она закатывает глаза, но одаривает меня теплой улыбкой:

– Хао хайцзы. Ты очень заботливая.

– Ага, ага. – От комплиментов мне всегда не по себе. – Просто выпей, пока теплое.

Она выпивает содержимое стакана двумя большими глотками, а затем так усиленно изображает гримасу отвращения, что я невольно хихикаю.

– Видимо, правду говорят. – Она качает головой с задумчивым выражением в глазах. – Иногда то, что полезно для нас… противно на вкус.

– Вау, Ма, это суперская мысль! – Я фыркаю. – Поделись ею с Ба для его следующего сборника стихов.

– Может, и поделюсь, – говорит она очень серьезно, и через мгновение мы обе уже заливисто хохочем.

Но где-то в промежутках между взрывами веселья мой смех слабеет, и я начинаю думать обо всех вещах, о которых думать вовсе не следует, вроде Кэза, и моей неудавшейся писательской карьеры, и обманов, которые я все еще храню внутри себя… Мое лицо внезапно сморщивается, и я начинаю рыдать так, как не плакала никогда раньше. Так, будто никогда не прекращу.

– Ай-Ай? – Ма сбита с толку, и это логично, учитывая, что мои эмоции сделали разворот на 180 градусов за считаные секунды. – Что случилось?!

– Н-н-ничего. – выдавливаю я через самые отчаянные рыдания, с громкими всхлипами, икотой, учащенным дыханием и соплями, текущими по лицу. – Я… в порядке. В полном.

– Это из-за того парня, Кэза? – Ма обнимает меня одной рукой, обдавая смесью кисловатого аромата вина и жасминового парфюма.

Я одновременно киваю и мотаю головой, а всхлипы все сильнее сотрясают тело.

– Это не… Это…

Не знаю, как ей объяснить.

Потому что да, это из-за Кэза, естественно из-за него – из-за мальчика, что пронес меня сквозь дождь и больше не показывался на глаза. Но Кэз не единственный, из-за кого я убита горем.

Есть еще и Зои.

И хотя я сильно, всем сердцем, скучаю по ним обоим, это ощущается по-разному. Скучать по Зои едва ли не хуже. Потому что нет на свете тысяч книг, стихов и фильмов, которые точно описывали бы то, что я чувствую, как нет и подходящих красивых лирических песен, чтобы я могла плакать под них и подпевать им в машине. Нет руководства о том, как пережить потрясение такого рода; нет лекарства, чтобы облегчить этот конкретный вид боли. Расставания влюбленных постоянно романтизируются, они обсуждаются везде и всеми, но расставания друзей переживаются в одиночку, словно они ранят не так больно.

– Ты пытаешься сказать мне, что ваши отношения с Кэзом ненастоящие? – мягко спрашивает Ма.

Я ошеломленно замолкаю. Даже икать на пару секунд прекращаю.

– Как… ты узнала?

– Ты моя дочь, – только и говорит она, словно этого достаточно. Возможно, так и есть.

– Извини. – Я тру глаза, все еще шмыгая носом. – Ты сердишься на меня?

– Должна бы, – медленно говорит она, заправляя мне волосы за ухо. Затем берет салфетку со стола и вытирает мое лицо, и это такой естественный, материнский поступок, что я готова разрыдаться снова. – Но нет, я не сержусь.

Некоторое время мы стоим в тишине, ее теплая рука лежит на моих плечах, кусочки мокрой салфетки липнут к щеке. И это приятно. Умиротворяюще. У меня по-прежнему такое чувство, будто мир рушится, но я благодарна, что среди всего этого нашлось временное убежище.

– Я просто… Я не знаю, что делать, – хриплю я наконец. – Я не знаю, что делаю.

– Это нормально.

– Нет. Нет, вовсе нет. Меня никто не любит, и я продолжаю ошибаться, и… – Я замолкаю прежде, чем у меня сорвется голос.

Мгновение Ма изучает меня, затем подводит к дивану и усаживает рядом с собой; она внезапно принимает деловой, серьезный вид.

– Знаешь, – начинает она, закидывая ногу на ногу, – когда я впервые объявила, что мы переезжаем через весь мир, в страну, где ты даже не будешь знать языка, я ожидала, что ты устроишь истерику. Что-нибудь разобьешь или, по крайней мере, хлопнешь дверью. В конце концов, ты была всего лишь ребенком. Это было бы ожидаемо. Но знаешь, что ты сделала?

Я ощущаю, что это скорее риторический вопрос, но все равно качаю головой.

– Ты просто кивнула, с абсолютным спокойствием, и спросила, можно ли взять с собой любимый свитер. Вначале я подумала, что, наверное, ты просто слишком мала, чтобы понять все… все значение такого переезда, но потом я осознала, что ты понимаешь очень хорошо и это глубоко тебя волнует. Больше, чем кого-либо из нас. Ты просто не хотела создавать проблем мне или твоему отцу. Ты держишь все здесь, Ай-Ай, – продолжает она очень серьезно, указывая на свое собственное сердце. – При любых обстоятельствах. Но не каждый, как я, догадается о твоих мыслях. Никто не узнает, что ты чувствуешь, если ты им не скажешь. И пока не сделаешь этого – ты не сможешь узнать, что действительно произойдет.

Я не ложусь спать. Я не могу. Слова Ма продолжают греметь в голове, и шум все усиливается, пока я не ловлю себя на том, что тянусь за телефоном. Нахожу последнюю беседу с Зои.

Мои пальцы замирают над клавиатурой. Мой пульс учащается.

Все это обращение-к-людям-которые-тебе-дороги воспринимается не менее нелогичным и мазохистским, чем совать руку в открытое пламя.

Но это же Зои. Девочка, которая страдала вместе со мной на тестах и лекциях мисс Бетти по биологии; которая однажды, несмотря на мороз, одолжила мне свою куртку, чтобы прикрыть жирное пятно от еды; которая всегда хлопала в ладоши громче всех, когда я делала успехи, – скажем, отбивала через сетку мяч на физре. Девочка, которая устроила мне прощальную сюрприз-вечеринку в конце девятого класса, перед тем как я уехала из Лос-Анджелеса. Которая терпеливо слушала мою болтовню и единственная из всех понимала мой тупой юмор и глупые страхи.

Если я и могу кому-то рассказать о моих чувствах, так это ей.

Поэтому я прижимаю колени к груди, делаю прерывистый вдох и принимаюсь печатать:

Привет! я просто хотела сказать, что реально по тебе скучаю и…

И что? Как мне это продолжать? И вообще, кто начинает сообщение с «приветом» и восклицательного знака? Она перепутает меня со службой поддержки клиентов. Решит, что мой телефон взломали, или что я разучилась переписываться.

Нет.

Я удаляю текст и открываю электронную почту.

Это я.

Знаю, мы с тобой сейчас немного отдалились, но мне просто захотелось поговорить. Рассказать о моей жизни.

В последние дни я слушаю тот плейлист, который мы вместе составили в восьмом классе, и это заставило меня вспомнить все те поездки на машине к тебе домой, когда мы врубали музыку так громко, что твой папа притворялся, будто злится на нас, хотя он всегда улыбался. А еще тот день, накануне которого тебя бросил Морковка (если уж начистоту, никогда он мне не нравился – всегда ходил по твоему дому в грязных ботинках, и абсолютно он НЕ похож на молодого Киану Ривза), когда мы поехали с классом на пляж, и ты швырялась камешками в волны так, будто это море лично обидело тебя, пока я перебирала все общеизвестные фразы о расставании, а вода была того же скучного серого оттенка, что и небо, и все было одновременно ужасно и чудесно, потому что позже мы съели пакетик чипсов с уксусом и солью и добавили в наш плейлист штук двадцать тоскливых песен. Потом я что-то сказала, отчего ты рассмеялась впервые за день, и вскоре мы обе хохотали, пока у нас не заболели животы. Вообще-то, мы часто так делали. Иногда мне казалось, мы можем превратить что угодно в шутку, понятную только нам.

В общем, думаю, я ударилась в эту ностальгию потому, что скучаю по тебе. И понимаю, что нам трудно создать новые воспоминания, похожие на старые, когда мы даже не в одной стране, и так много друзей разлучается после того, как один из них меняет школу/город/работу и т. д. Но…

Я решила, будет лучше просто рассказать тебе все это вместо того, чтобы сочинять еще больше грустных, драматичных монологов у себя в голове. И я решила: может быть, есть (небольшой) шанс, что ты тоже слушаешь песни из нашего старого плейлиста. Или хотя бы думаешь об этом.

И даже если это окажется последним сообщением, я бы хотела, чтобы мы расстались на хорошей ноте. Хотя, само собой, мы вообще не обязаны расставаться ни на какой ноте. Надеюсь.

Вдруг ты тоже хочешь поболтать – напиши. Или позвони мне. Что угодно. Ты знаешь, как меня найти.

Надежда – такая жуткая вещь.

Она как идиотская привычка, от которой не можешь избавиться, или как бродячая собака, настырно приходящая к твоим дверям за едой, даже когда тебе нечего ей дать. Всякий раз, когда думаешь, что наконец-то избавился от нее, она умудряется подкрасться снова. Одержать верх. Уцепиться.

И хотя я хорошо, слишком хорошо, это знаю, но все-таки чувствую внезапную, яркую искру надежды, услышав на следующее утро звонок смартфона.

Приглашение в видеочат от Зои.

Я так быстро хватаю телефон, что едва не роняю, но умудряюсь поставить его на прикроватный столик и расположиться перед камерой в тот самый момент, когда лицо Зои заполняет экран. И это просто…

Надежда.

Во мне так много надежды.

– Привет, – говорю я.

Она улыбается, и эта улыбка неловкая, но искренняя.

– Привет.

Внезапно вспоминаю тот день в восьмом классе, когда мы с ней заговорили в первый раз. Я была новенькой, но успела запомниться учителям английского, а Зои считалась звездной ученицей по всем предметам, и большинство решили, что мы возненавидим друг друга. Но после того, как я прочла вслух одну из своих творческих работ, Зои подошла ко мне. И улыбалась она точно так же. Я же насторожилась и занервничала, все сразу, – пока она не открыла рот и не сказала: «Боже, ты великолепно пишешь!»

Вот как мы стали лучшими подругами.

Забавно, вообще-то, если подумать. Как писательство всегда оказывается ниточкой, связывающей меня с людьми.

А сейчас Зои говорит:

– Прочла твое сообщение. Спасибо. Правда. И… прости. Я знаю, все было как-то странно…

– Ты не обязана извиняться…

– Нет-нет, обязана. – Она вздыхает, долго и громко. – Тут просто вся эта суматоха с поступлениями в колледж, и… ну, ты-то помнишь здешнее соперничество. Людей, готовых убить друг друга из-за хорошей оценки… Теперь представь то же самое, только в десять раз хуже. А потом эта новенькая, Дивья, – не уверена, знаешь ли ты…

– Я помню, – говорю я Зои.

– Ага, в общем, оказалось, она подает заявку в тот же колледж и на ту же специальность, что и я, и – в смысле, это все соперничество, но ведь приятно иметь рядом кого-то, кто понимает тебя, правда?

Я просто киваю, не мешая ей говорить.

– А тем временем ты встречаешься со знаменитостью и делаешь какие-то крутые вещи, и я не хотела грузить тебя своими проблемами, так что… Так что да, – завершает она, снова одаривая меня натянутой, неловкой улыбкой.

– Вау!

– Я знаю, это…

– Вау, Зои! – Я качаю головой и смеюсь. – Издеваешься? Однажды ты целый час слушала мой монолог о мини-шампунях из отелей, а теперь не хочешь грузить меня опасениями по поводу твоего самого настоящего будущего?

Наконец ее улыбка становится шире. Превращается в ту самую усмешку, которую я так хорошо знаю и по которой так скучала.

– Ну, раз уж так…

– Я права. Ты знаешь, что я права.

– Предположим, да…

И может, надежда не так уж и страшна в конце концов. Потому что на протяжении следующего часа мы болтаем и наверстываем упущенное, и хотя это не совсем так, как было раньше – больше пауз и этих слабых намеков на неловкость, – я не думаю, что потеряла ее. «Вот бы так же поговорить и с Кэзом, – шепчет голос в моей голове. – Вот бы просто все исправить». Но я быстро заглушаю эту мысль. Зои была моей лучшей подругой не один год. Кэз Сонг входит в тройку главных красавчиков Китая, дистанция между нами непреодолима.

Прежде чем я успеваю зациклиться на этом, разговор переключается на «Крейнсвифт» и мою стажировку.

– Все идет ужасно, – честно говорю я ей. – Я выслала Саре мою последнюю статью, и она решила, это худшая вещь на свете.

– Сомневаюсь, что она сказала именно так.

– Всячески намекала на это.

– Да ладно, – говорит Зои, едва переставая смеяться. – У тебя талант, я это знаю. Она сказала тебе, что именно не так, или…

– Работа вышла слишком… скучной, судя по всему. В ней не ощущалась жизни, как в моих постах для блога.

– Так перепиши ее полностью, – говорит Зои, будто ответ очевиден.

– Но я не могу быть той, кто пишет исключительно эти личные, сентиментальные, полностью искренние эссе о любви, – протестую я. – Не могу. Это не я. Мне хотелось написать что-то серьезнее.

– А почему не можешь?

– Ну просто… Потому что это кажется… – Я подыскиваю верное слово. – Это кажется пугающим.

Зои лишь пожимает плечами.

– Большинство искренних вещей кажутся хотя бы немного пугающими. Это часть наших защитных механизмов. Способ, которым сердце пытается оградить нас от возможной боли.

Прежде чем я успеваю с этим поспорить, слышу, как ее мама что-то кричит из другой комнаты.

– Блин. Забыла развесить белье, – бормочет Зои, вставая, чтобы уйти. Затем она медлит. – Я позвоню тебе позже, ладно? Обещаю.

– О’кей. Пока! Скучаю по тебе, – говорю я в спешке и понимаю, что возможно, ее рассуждения о природе искренних вещей имеют смысл.

Она смеется, поднимает руку, чтобы помахать мне, и лишь тогда я замечаю на ее запястье потертый синий шнурок. Фенечка, такая же, как у меня. Подруга хранила ее все это время.

– Я тоже по тебе скучаю.