Я изо всех сил стараюсь не думать об этом.

Правда. Я очень, очень старательно гоню прочь все мысли о том, как мягкие губы Кэза Сонга касались моих, как его мозолистые ладони обхватывали мое лицо, как мои внутренности вспыхнули и расплавились, будто над раскаленными углями.

Но воспоминания упорно возвращаются – такие нежеланно-отчетливые, что я анализирую всю сцену вновь и вновь, как записанный на пленку разговор, как фильмы, по которым нам задают сравнительные эссе на уроках английского.

«Что означало «ты ничего ко мне не чувствуешь?» Что выражал его взгляд? Обоснуйте, приведите доказательства».

Всю следующую неделю, пока Кэз на съемках, память продолжает мучить меня: и когда я занята мытьем посуды (потому что родители любят использовать посудомоечную машину лишь в качестве сушилки), и когда я переодеваюсь, а у меня на голове пижамная рубашка, в пуговицах которой запутались длинные волосы…

О чем ты думаешь сейчас?

– Вот же дерьмо! – ворчу я вслух, дергая рубашку вниз с излишней силой и вырывая пару прядей. Из глаз катятся слезы. – Дерьмо, – говорю я снова, громче, злясь лишь на саму себя.

Я беру телефон – нет новых сообщений – и швыряю его. Я блокирую Кэза и тут же снимаю блокировку, прежде чем он увидит. Очищаю историю нашего чата и мгновенно сожалею об этом.

А дальше все принимает куда худший оборот.

В воскресенье утром Ма, недавно завершившая крупный проект и выкроившая в своем плотном графике немного времени, приводит нас на бранч в «Динь Тай Фун».

Я возвращаюсь из туалета, едва избежав столкновения с официанткой, несущей огромный поднос креветочных клецок и сяолунбао [23], когда вижу Кэза.

Точнее, его лицо. Увеличенное раз в десять, отретушированное до нечеловеческого совершенства и напечатанное на глянцевом плакате, оно обнаруживается около стола, где сервируют чай. Реклама какого-то безалкогольного напитка со вкусом личи. Кэз Сонг с карамельно-розовой бутылкой в одной руке улыбается, сомкнув губы. Эту фальшивую улыбку он использует, когда вынужден делать то, чего не хочет.

Слоган под портретом гласит: «Твоя девочка обрадуется сладенькому».

И все это так по́шло, неожиданно и до смешного несвоевременно, что я могу лишь таращиться на плакат, на прекрасное, знакомое лицо, черты которого, укрупненные рекламой для всеобщего восхищения, я изучала украдкой в такой непосредственной близости. Что-то горячее и болезненное обволакивает мое сердце и сжимает.

Этого плаката не должно здесь быть. А может, здесь не должно быть меня.

Но это хотя бы доказывает, что моя реакция в день поцелуя, когда я сбежала от Кэза, была своевременной. Потому что яркий плакатик в димсам-ресторане – только начало. Если карьера Кэза продолжит двигаться с такой же скоростью, если он будет становиться все более и более известным, привлекать все новых спонсоров, участвовать в съемках и успешных сериалах, то дело не ограничится рекламой дурацких напитков. Это будет означать его лицо на подсвеченных билбордах; его улыбку в подземке; его темный, обжигающий взгляд с экрана только что включенного телевизора, заставляющий вспомнить, что я чувствовала, когда этот взгляд был направлен на меня. Кэз будет повсюду, в каждом уголке страны, а мне останется только наблюдать за всем этим из глубин своего одиночества.

– Ты тоже фанатка?

Я испуганно оборачиваюсь и вижу девочку, может, всего на год или два младше меня. Она с головы до ног в брендах и смотрит на постер с Кэзом так, словно только что стала свидетелем чуда: обе ладони крепко прижаты к груди, щеки, несмотря на прохладный воздух в помещении, раскраснелись. Будь мы с ней персонажами мультика, ее глаза наверняка превратились бы в ярко-розовые сердечки.

– Эм-м… – говорю я, только сейчас мысленно переводя ее вопрос с мандаринского диалекта на английский и осмысляя. – Что-то вроде того. Наверное.

Она издает легкий, мечтательный вздох, не отрывая взгляда от постера, и говорит:

– Он очень симпатичный, да?

Я борюсь с желанием проткнуть себя одной из металлических палочек для еды, лежащих на столе рядом.

– М-м, – отвечаю я как можно более уклончиво.

– Так обидно, – продолжает она, явно не замечая, как мало у меня желания вести этот разговор, сейчас или вообще.

– Что?

Она выгибает бровь идеальной формы, как будто я явно прикидываюсь дурочкой.

– Разве ты не слышала про этот скандал с ним и его девушкой-писательницей? Некоторые говорят, это рекламный ход.

– А-а. – С тем, что, надеюсь, звучит всего лишь как простое любопытство, я спрашиваю: – Думаешь, так и есть?

– Не знаю. – Она пожимает плечами. – Мне нужны доказательства. Я слышала, они скоро вместе дадут большое интервью, так что… возможно, тогда и выясним? – Она замолкает, пожав плечами.

Я быстро извиняюсь и направляюсь прямиком к своему столу в другом конце зала. Только усевшись между Ма и Эмили и спрятав лицо за ламинированным меню со множеством красивых фотографий баоцзы, я позволяю себе расслабиться.

Затем, пока родители спорят, какие клецки заказать (Ба заводит страстную, трогательную речь о том, что клецки со свининой и шнитт-луком были знаковым блюдом его детства и он всегда, когда ест их, вспоминает о доме. Ма наносит ответный удар суровой статистикой: когда мы заказывали клецки со свининой и шнитт-луком в прошлый раз, мы съели только 40 процентов из них, и к тому же разве он не видит, что креветочные со скидкой?), а Эмили втихаря вписывает в заказ все варианты десертов, имеющиеся в наличии, я вынимаю из кармана телефон и ввожу в поле поиска свое имя, хотя и обещала себе этого не делать.

Комментаторы, увы, тоже разделились:

@алиссаЛ: знаете обычно я очень цинично воспринимаю эту фигню но вы ВИДЕЛИ тот поцелуй? искры? энергию?? тО КАК ОН СМОТРЕЛ НА НЕЕ??? типа я знаю Кэз актер но не думаю что НАСТОЛЬКО хороший актер

@виолетвэнь: Я щас В ТАКОМ ЗАМЕШАТЕЛЬСССТВЕ флваодфдф реально это илИ НЕТ

@клэззи001: самое невероятное для меня это зачем парень типа кэза сонга вообще встречается с этой девчонкой элизой???? Анджела Фэй гораздо красивее

@глазхуачэна: ок либо они ПРАВДА хорошо притворяются либо ПРАВДА влюблены друг в друга

@шанель. цао: не все делается ради рекламы народ…

Я прячу телефон; в желудке бурлит. Как бы ни хотелось не признавать правоту Кэза, все именно так, как он предсказывал: план не сработал на все сто, как я надеялась.

А это значит, мы все еще в опасности.

К тому времени, как моя семья возвращается из ресторана домой, я полна решимости найти способ отвлечься.

Нужно что-нибудь, что вытеснит прочь все мысли о Кэзе, о поцелуе и об обсуждениях в Сети. То, что позволит мне достичь состояния абсолютного, блаженного дзэна. Обычно в поисках отдушины я просто пишу, но в эти дни творчество лишь напоминает мне о «Крейнсвифте» и моем эссе, что снова возвращает меня к Кэзу.

И я решаю отправиться на пробежку.

Если не замечать явной иронии, что я буквально бегу от проблем, идея кажется отличной. Я нахожу и надеваю милый спортивный костюм, который купила несколько лет назад из эстетических соображений и с тех пор к нему не прикасалась. Завязываю волосы назад в высокий хвост и делаю несколько упражнений на растяжку на детской площадке внизу. В свежем воздухе ощущается близость ранней весенней грозы, но температура пока остается невысокой. Что радует – в этот час на стадионе комплекса не так уж много людей.

Все идеально.

Затем я, собственно, приступаю к бегу и быстро делаю вывод, что ненавижу его.

Мое тело, слишком привыкшее только к сидению, лежанию и медленным, неторопливым прогулкам, протестует против внезапной смены деятельности. Я едва успеваю обогнуть половину озера, как у меня начинает сводить ноги – тугая, мучительная боль пронзает мышцы бедер всякий раз, как подошвы ударяют об асфальт.

И все же я продолжаю бег. Толкаю свое тело вперед.

Я преодолеваю еще пару метров, с трудом глотая воздух, пока не издаю звук, похожий на тот, что издают умирающие моржи, и тут краем глаза вижу старика. Глубокого старика. Вероятно, ему далеко за семьдесят или даже восемьдесят с хвостиком, если судить по изрезавшим его кожу морщинам и дрожащей в его руке трости с набалдашником в виде драконьей головы. Он шаркает по дорожке, параллельной моей.

Наши взгляды встречаются. Пожилой господин показывает мне дрожащий большой палец.

А затем обгоняет меня. Ну ладно, обходит, что, вне всяких сомнений, намного хуже. И я глазею на его удаляющуюся фигуру, пока он не заворачивает за угол жилого дома, а стук его трости не затихает вдали.

Очевидно, это унижение невыносимо для моего тела. Мои коленки дрожат. Ноги подкашиваются. Прихрамывая и тяжело дыша, я останавливаюсь у небольшого павильона; количество пота, застилающего мне глаза и стекающего по верхней губе, несоизмеримо физической нагрузке.

Единственный плюс моего нынешнего состояния в том, что Кэз Сонг однозначно вылетел у меня из головы, мозг полностью поглощен более простыми, насущными задачами, такими как возможность дышать. И не хлопнуться в обморок.

Я провожу так целую вечность, согнувшись пополам, цепляясь за колонны павильона и ненавидя все на свете, прежде чем нахожу в себе силы отправиться домой.

И первым же шагом наступаю во что-то коричневое, зловонное и мягкое – разумеется, это…

– Дерьмо, – бормочу я, уставившись на собачью какашку, размазанную по подошве моих кроссовок. «Да вы издеваетесь. Да вы и правда надо мной издеваетесь». Когда никто не выскакивает из ближайшего куста, чтобы подтвердить, что моя жизнь и в самом деле розыгрыш, я сердито вскидываю руки в воздух. – Ла-а-адно! Почему бы и нет?

Осмотрев окрестности – все пусто, если не считать двух голубей с глазами-бусинками, летящих вдоль растаявшей кромки озера, – я неуклюже приседаю на корточки прямо посреди дорожки и пытаюсь отчистить обувь веточкой.

Я так увлечена этим занятием, что не слышу приближающихся шагов, пока они не затихают прямо передо мной.

– Элиза?

Мое сердце замирает.

Этот голос. Ровный, тихий и слегка насмешливый, словно его владелец рассказывает шутку, понятную только ему. Я бы узнала этот голос где угодно, но этого не может быть – этого не может…

Я медленно поднимаю взгляд, всматриваясь в детали. В поле зрения появляются темные джинсы, затем свободная белая рубашка, оставляющая предплечья открытыми, гибкие мускулы, бледный неровный шрам, тянущийся к локтю…

Ну конечно, это он.

– Ой. Привет. – Я небрежно бросаю веточку через плечо и опасно шатаюсь несколько секунд, прежде чем встать, натянув на лицо улыбку. Будто именно в таком виде и предпочитаю натыкаться на людей. Вспотевшей. На корточках. Стирающей с обуви экскременты, причем не особо успешно.

– Привет? – Кэз наклоняет голову набок. Это звучит как вопрос.

Ты ничего ко мне не чувствуешь?

Нет. Стоп. Не думай об этом.

– Итак, эм-м… Я наступила в собачьи какашки.

– Ага. – Его тон подобающе мрачный, но уголки рта подергиваются, как будто он прилагает серьезное усилие, чтобы не засмеяться. – Я вижу.

– Точно. – Я киваю. Все мое лицо горит и чешется, и не только из-за пота. – Ну, еще я была на пробежке. Знаешь, наматывала круги.

– Это я тоже вижу. – Он кивает подбородком на мой спортивный костюм, задерживая на нем взгляд.

Неловкое молчание растягивается и пружинит между нами. А может, неловкость ощущаю только я. Кэз выглядит естественно, невозмутимо. Все еще сдерживая смех. Как будто нашего поцелуя на крыше никогда не было, а с нашего последнего разговора не прошло целых девять дней.

Я чувствую бешеный прилив гнева. Все это время, пока я отчаянно пыталась отвлечься, подавляла все мысли о нем – так отчаянно, что даже решилась бежать при обстоятельствах, не угрожающих жизни, – он делал… что? Просто наслаждался свободой? Учил сценарии? Отлично проводил время, напрочь забыв обо мне?

Мои ногти впиваются в ладони.

Кэз говорит что-то, но я его не слышу, не могу слышать из-за яростного гула в ушах. Он повторяет громче:

– Скоро пойдет дождь.

Он не из тех, кто заводит светские беседы о погоде, поэтому я невольно замираю и вслед за ним перевожу взгляд наверх. И действительно, над головой, будто стая обезумевших воронов, собираются темные тучи, окрашивая зеленую озерную воду в глубокий уныло-серый цвет. Да и запах земли в воздухе стал острее.

– Думаю, нам стоит идти, – говорит Кэз, вновь глядя на меня, и его глаза почти такие же черные, как и ресницы. До меня вдруг доходит, что мы стоим слишком близко. Снова. – Могу проводить тебя до твоей квартиры, если хочешь.

Я складываю руки на груди, создавая хлипкий барьер между нами.

– Нет. Не надо. Я еще не отчистила обувь, и к тому же вряд ли дождь пойдет так быстро. И солнце вроде не спряталось…

Едва эти слова слетают с моих губ, как на куртку падают первые капельки дождя, и холодом просачиваются сквозь рукава из полиэстера.

Затем словно кто-то за облаками повернул гигантский кран – начинается ливень.

– Ага, так что ты там говорила? – интересуется Кэз, его голос почти пропадает в мощном шуме воды.

Теперь она везде: барабанит по асфальту в ускоряющемся ритме, шлепает в распростертые листья, вдавливает в тротуар тонкие стебли травы, словно тяжелый ботинок. В нос ударяет запах мокрой почвы и сосен.

Злобно смотрю на Кэза, моргая сквозь дождь. Я моментально вымокла до нитки.

– Просто… просто уходи. Я могу сама дойти домой.

Он не уходит. Вместо этого бросает на меня слегка ироничный взгляд.

– Уверена? Потому что ты выглядишь немного… взвинченной. К тому же твоя квартира не так далеко от моей…

Вода застилает глаза, и я мотаю головой. Я не в состоянии быть наедине с ним вот так.

– Я в порядке. Буду дома через минуту.

Но когда я пытаюсь отступить, мышцы ног сводит спазмом, и я пошатываюсь. Разрывающая боль обжигает икры. Отлично. Просто чудесно. Единственный раз в жизни я решаю заняться спортом добровольно, и тело подводит меня.

В один миг все веселье исчезает с лица Кэза, сменившись тревогой.

– Очевидно, не будешь.

– Я просто устала от бега, вот и все. Скоро буду в норме.

Кэз бросает на меня долгий, недоверчивый взгляд.

– Давай я тебя отнесу.

Он говорит это так просто. Он и правда готов это сделать. Его волосы упали на лоб длинными, чернильно-мокрыми прядями, рубашка прилипла к телу, и несмотря на то, что меня с головы до ног промочил холодный дождь, я внезапно чувствую себя наполненной готовым выплеснуться через край кипятком.

– Что?

Кэз показывает на свою спину.

– Давай. Я и раньше таскал на спине девушек во время съемок. Это будет легко.

Как будто я нуждаюсь в напоминании о том, что широкие, романтичные жесты для него – пустяки! Все, что он говорил мне, слышали от него и другие девушки: актрисы, фанатки, модели… Подобная близость дается легко ему, а для меня это вопрос жизни и смерти.

– Думаю, ты себя переоцениваешь.

– Вряд ли.

– И недооцениваешь мой вес.

– Да ладно тебе, Элиза. – Он закатывает глаза. – В тебе метра полтора.

– Метр шестьдесят, – ворчу я.

Он поднимает руки, одной из них прикрывая голову от ливня.

– Слушай, ты предпочтешь мокнуть под этим дождем и препираться из-за своего роста – который, кстати, явно не метр шестьдесят – или переждать где-нибудь в тепле и сухости?

Так я и возвращаюсь домой, сидя на спине у Кэза Сонга. По нашим телам хлещет нескончаемый дождь, у его ног плещется вода, затянувшие небо тучи яростно клубятся над нами. Мои руки обвивают его шею. Все выглядит более мрачным, более насыщенным: проплывающие мимо деревья густо-коричневые, розовые цветки на них только начинают проклевываться. На территории уже никого, кроме нас.

Такое чувство, что мы последние люди, оставшиеся в мире.

– Знаешь, я хотел с тобой поговорить, – произносит Кэз после нескольких минут пути, когда тропинка делает поворот. Его хватка на моих ногах остается твердой, но я ощущаю затрудненность его дыхания. Усиленно стараюсь не шевелиться.

– Насчет чего? – спрашиваю я.

– Прошлой пятницы…

Мое сердце внезапно стучит громче дождя.

– Ты прав, мы должны поговорить о… реакции людей, – выдавливаю я из себя, впадая в панику. – Нет новостей от менеджера? Я тут просматривала кое-какие комментарии, и в сети по-прежнему хватает тех, кому нужно что-то поубедительнее, и мне кажется, интервью было бы отличной возможностью…

– Ты должна знать, что меня волнует не это.

В мои вены проникает холод. Мои зубы стучат.

– Тогда… тогда что тебя волнует?

– Ты, – говорит он тихо. – Я хочу быть с тобой, Элиза.

Слова повисают в туманном сером воздухе, и я рада, что Кэз не видит моего лица. «Я уже с тобой, – порываюсь я ему сказать. – Ближе, чем когда-либо планировала».

– Я…

– Но не как часть тайного сговора, – продолжает он, все ускоряясь, как будто не уверен, получит ли шанс высказаться снова. – Не ради показухи. Не для «стратегического, взаимовыгодного и романтически ориентированного альянса с целью продвижения наших карьер»…

– Ты… заучил это наизусть?

– Конечно. Хотя до сих пор считаю, что мы могли бы придумать название получше. – Не сбиваясь с ритма, он продолжает: – Я не хочу делать вид, будто мы встретились, когда ты искала квартиру, и сразу нашли общий язык, ведь когда мы впервые увиделись по-настоящему, ты сидела через две парты передо мной на английском, учитель зачитывал одно из твоих эссе, а я думал: «Никогда не видел кого-то настолько же талантливого». Я не хочу постоянно держаться начеку рядом с тобой, ведь ты единственная дала мне почувствовать, что я могу просто быть… честным. Быть собой. Как будто я что из себя представляю, даже когда все кинокамеры выключены.

– Я не хочу ждать повода, чтобы поцеловать тебя, случая, когда необходимо доказать что-то половине школы, – говорит он дальше. – Не хочу, чтобы наши отношения целиком были построены на лжи. И знаю, я прошу о многом, потому что у тебя есть твои читатели с их ожиданиями, и внимания публики уже хоть отбавляй, но… я просто хочу… – Он втягивает воздух, и может, когда-то он и заявлял, что никогда ничего и ни у кого не просит, но сейчас произносит тоном, болезненно близким к мольбе: – Я хочу, чтобы это было по-настоящему.

Мое сердце сжимается.

Сколько раз я мечтала о том, что он скажет нечто подобное? Сотню. Тысячу. Но это было всего лишь мечтой. Я совершенно, абсолютно не готова слышать это на самом деле.

– А что тогда… делать с эссе? – слышу я свой вопрос. У меня вода в глазах и на языке. На вкус она как соль. – Люди уже считают это рекламным ходом – и мы только что потратили все силы, пытаясь убедить их, что это не так. Если мы… если я выйду и скажу, что вся история придумана…

– Мы с этим разберемся, – обещает он. Он говорит об этом так легко, так спокойно…

Если бы!

– Я просто… не понимаю, зачем ты мне это говоришь, – выпаливаю я. – Почему сейчас? С каких пор ты вообще…

И он все-таки смеется, пусть и невеселым смехом.

– Ну, ты совсем не упрощаешь мне задачу.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Элиза. – Он качает головой. – Обычно я неплохо в этом разбираюсь, но когда дело касается тебя… Сперва ты говоришь так искренне, будто я правда тебе нравлюсь, и даришь мне этих бумажных журавликов… А затем признаёшься, что делаешь это только ради своей стажировки, что все искренне звучащие слова, которые слетают с твоих губ, – просто чушь, и планируешь каждую нашу встречу за три недели. Если бы не твой ответный поцелуй… я так и не узнал бы.

Я тупо смотрю вперед, полностью убежденная, что оказалась в какой-то альтернативной вселенной, где Кэз Сонг – тот, кто сомневается в моих чувствах к нему.

– Кроме того, – низким голосом продолжает он, – возможно, многие любят меня за мою… репутацию. Но это та часть, которую я показываю им нарочно, чтобы заставить их меня любить. Никто еще не узнавал меня так близко, как ты. Я не был уверен… Я не знал, достойны ли все другие мои части, чтобы их любили тоже.

И мое сердце разлетается на осколки.

Но решимость – нет.

– Конечно достойны, – говорю я, не веря, что мне вообще нужно утверждать это вслух. – Кэз, ты даже не знаешь, как трудно было притворяться, будто… будто я не хочу быть с тобой. Но это не сработает.

Он замирает; я чувствую, как напрягаются мышцы его плеч.

– Почему?

– В смысле, помимо всех объективных причин? Это… Ладно. Ты помнишь Зои? Зои Сато-Мейер?

– Помню, ага. – Его голос подчеркнуто нейтрален. – Девочка, подарившая тебе браслет.

– Именно. Она моя… она была моей лучшей подругой. – Поправка вызывает боль в груди, как от удара, но я продолжаю: – Мы даже не ссорились. Мы… попросту отдалились. Так всегда происходит, происходит именно со мной, Кэз. Каждый гребаный раз. И сейчас ты можешь сказать или подумать, что хочешь быть со мной, но… то же самое произойдет и с нами. Я в этом уверена.

Это самое откровенное подобие правды, на которое я когда-либо отваживалась, а правда такова: мне страшно. Уже долгое время (это началось где-то между третьим и четвертым переездом, после четвертого или пятого друга, утерянного по пути) я подозревала: есть во мне что-то изначально несовместимое с любовью. Что-то, отчего люди с легкостью забывают меня в ту же секунду, как я уезжаю; теряют со мной связь, как бы я ни старалась удержать их в моей жизни.

Я уже говорила, что моя настройка по умолчанию – одиночество, но, возможно, я ошиблась.

Возможно, на самом деле это страх.

– Ты не можешь продолжать так поступать, Элиза, – говорит Кэз. Мы уже добрались до двери моего корпуса, и я соскальзываю со спины Кэза, прежде чем он унесет меня дальше. Затем, насквозь промокшая и дрожащая, я выпрямляюсь на нетвердых ногах и заставляю себя взглянуть ему в лицо. Челюсть сжата, на коже блестят жемчужинки дождевой воды, глаза темнее, чем небо позади него. Это так похоже на сцену перед финальными титрами заключительной серии…

– Поступать как?

– Ты не можешь контролировать все. Не можешь решать, что должны чувствовать другие люди – что должен чувствовать я…

– Но я уже знаю, чем все закончится, – произношу я с трудом. – Я знаю. И когда это случится – разбито будет мое сердце. Не твое…

– Это неправда…

– Можешь думать так сейчас. Но ты не знаешь – ты не можешь знать… – Мой голос дрожит, угрожая выдать меня, но я спохватываюсь. Делаю глубокий вдох. Напускаю на себя деловой вид, прячусь за ним, как за броней. – Слушай, это наказание мне за то, что я не придерживалась условий нашей сделки. Это не должно было – и не может – стать ничем другим. И я скоро завершаю стажировку. Как только мы вместе дадим интервью и разгребем весь этот бардак, мы сможем инсценировать расставание. Разойтись навсегда.

Его глаза вспыхивают.

– Это все? Ты просто не собираешься давать нам шанс? Боишься даже попробовать?

Я хочу ответить ему. Правда хочу, но в моем горле стоит ком размером с кулак, и я едва могу глотать, не то что говорить. Поэтому просто киваю.

И Кэз ждет. Он ждет, а я разочаровываю его снова и снова с каждой секундой, которая пролетает между нами, пока до него не доходит.

– Ладно, – говорит он наконец, отступая обратно под дождь. Его очертания уже расплываются, будто во сне. – Если это то, чего ты хочешь.

– Ого! Что с тобой стряслось?

Глаза Эмили расширяются, когда она открывает входную дверь и видит меня – насквозь мокрую и дрожащую, с грязными колтунами волос и босую после того, как я оставила оскверненные кроссовки у входа.

– Пошел дождь, – говорю я и понимаю, что мой голос звучит так, будто я плакала.

– Ага, понятно. – Она таращится на меня еще пару мгновений, несколько раз открывает и закрывает рот, наверняка обдумывая, стоит ли отпускать шуточку про мой жалкий, растрепанный вид, а затем вздыхает и спешит в прачечную.

Возвращается она с двумя толстыми, слегка пахнущими хвоей полотенцами.

– Спасибо, – хриплю я, проходя через дверной проем и оставляя за собой мокрые следы. Но когда я наклоняюсь, чтобы вытереть их, то лишь разбрызгиваю капли воды и грязи по мраморной поверхности и поскальзываюсь на только что собственноручно устроенной луже, мое левое бедро с болезненным стуком ударяется о мокрый пол.

«Вот оно, – решаю я, медленно вставая обратно на ноги и морщась. – Самый отвратительный момент за всю мою жизнь. Невозможно, чтобы все стало еще хуже».

– Думаю, сначала я просто приму душ, – говорю я сестре.

– М-м.

– «М-м» что?

– Вообще-то, душ сейчас… не работает, – сообщает она мне. – Думаю, что-то застряло в трубе, когда пошел дождь. Ма и Ба спустились в управляющую компанию, но там сказали, что проблема во всем здании. Починка… э-э-э… займет время.

Что ж, Вселенная, ты победила.

– Ладно. – Я туго оборачиваю полотенца поверх промокшей одежды. – Класс! Просто класс! Что ж, тогда я, наверно, просто подожду здесь.

– Я могу подождать вместе с тобой, – предлагает Эмили.

Открываю рот, чтобы сказать «Нет, все нормально, просто иди поиграй», но у меня вновь перехватывает горло, и быть может, сейчас я все-таки не хочу оставаться одна. Даже если уже чувствую себя более одинокой, чем когда-либо.

Мы обе долго молчим, слушая легкий стук дождя по окнам, отдаленные раскаты грома и мерное капанье воды с моих волос.

Затем, будто не в силах удержаться, Эмили спрашивает:

– Ты поссорилась с Кэзом?

Звук его имени обжигает. Все, что я умудряюсь сказать:

– Извини.

Даже не уверена, за что именно извиняюсь. За то, что лгала всем о наших с ним отношениях, лгу даже сейчас? Наврала в своем эссе? Привела Кэза в жизнь моей сестры, хотя она знает не хуже меня, как ужасно терять людей, которые тебе дороги, как редко можно найти на новом месте кого-то, кто сможет дать тебе ощущение дома? Просто всего так много. Так много того, в чем я облажалась. Того, что я сделала неправильно, и я повторяю:

– Извини. Знаю, ты правда к нему привязалась.

– Я к нему привязалась, – медленно проговаривает Эмили. Затем поднимает глаза, и я поражаюсь двум вещам: во-первых, насколько она выросла – ее голова теперь почти на одном уровне с моим носом. А во-вторых, ее свирепому, оберегающему взгляду, как будто наши роли поменялись и теперь она старшая сестра, которая мир бы разрушила ради меня. – Но если он тебя обидел, я его сразу же разлюблю. Даже не приглашу на мой следующий день рождения.

Я выдавливаю из себя тихий смешок, но и в этом звуке слышится печаль.

– Нет-нет. Дело не в этом. Скорее… – «Скорее это я плохо с ним обошлась».

– В любом случае, – продолжает Эмили, прислоняясь спиной к стене, – он мне нравился потому, что когда вы вместе, ты становишься…

Ей снова удается меня удивить.

– И какой же… я становлюсь рядом с ним?

И она просто говорит:

– Счастливой.