За день до того, как возобновляются занятия в школе, моя жизнь рушится.

Ладно, не столько рушится, сколько полностью схлопывается: начиная с уведомления, которое всплывает на моем смартфоне первым.

Я зНал, что Ты Лжешь.

Я смотрю на эти слова целую вечность, и мое сердце бешено колотится. Они чертовски нервируют, и не только из-за неуместных заглавных букв.

Если меня обвиняют во лжи, есть лишь одна вещь, которая могла бы вскрыться…

Тошнотворное чувство разливается внутри. Я быстро сажусь в кровати и, разблокировав телефон, захожу прямиком в Твиттер. И тогда-то врываются остальные комментарии, так похожие на первый. Столь же враждебные. Столь же зловещие.

@блонди22: Лгунья.

@абигейлсмитт: похоже в наши дни люди готовы на ЧТО УГОДНО ради хайпа. Чао девчонка.

@юзер1127: Кэз Сонг заслуживает лучшего.

@МэйЭтоСобака: поговорим о жалости??? а я-то думала у нас и правда есть нормальная парочка за которую стоит болеть… видимо нет.

@чэнсяоши: Я ТАК И ЗНАЛ. я ГОВОРИЛ ВАМ это был рекламный ход!! Я блин ОБ ЭТОМ КРИЧАЛ.

@вэнькэсин520: Вот поэтому у нас и не может быть ничего хорошего.

И это… Да, я и раньше получала негативные комментарии. Это неизбежно для любого, кто стал хотя бы немного популярным. Хейтеры заявляли, что я слишком страшная для Кэза или что я мешаю его карьере. Случайные тролли нудили о том, какая я бездарная и переоцененная. Анонимные юзеры утверждали, что влюбляться – антифеминистично с моей стороны. Придурки-расисты отпускали стереотипные шуточки.

Разумеется, они все жалили меня и задевали за живое, но очевидной стратегией было просто-напросто игнорировать их.

Но это… Это совсем другое.

Все мое тело дрожит, пока я набираю в поисковике собственное имя, и в какой-то момент, пока еще ничего не загрузилось, чувствую, как сердцебиение бешено отдается в ушах, а желудок предупреждает, что меня сейчас вырвет. Да и слезы уже на подходе. И тут на экране телефона появляются результаты, и я настолько глубоко погружаюсь в исследование причин ненависти ко мне кучки незнакомцев, что становится не до слез.

Источник проблемы проясняется быстро.

Вчера около полуночи, пока я крепко спала, кто-то запостил длинную статью, предположив, что наши с Кэзом отношения – всего лишь рекламный трюк, спродюсированный его менеджером. В статье отмечались «нестыковки» между моими постами и графиком Кэза. Например, в тот день, когда мы предположительно ели рагу в горшочках, Кэз был занят на промо своей студенческой мелодрамы и никак не смог бы встретиться со мной. А в одном абзаце я упомянула о прилипшей к его свитеру кошачьей шерсти, хотя на самом деле у него аллергия на кошек.

В наши дни все в шоу-бизнесе так делают. Кто-нибудь вообще видел, как эти двое целуются, не считая того единственного селфи с клевком в щеку, которое запостила девчонка?

Возможно, все бы и обошлось, если бы не те же алгоритмы, сделавшие когда-то и мое эссе популярным. Статья заняла первое место среди популярных запросов.

И с этого момента все пошло наперекосяк.

– О боже мой, – шепчу я, бросая телефон на кровать, где он издает легкий, неприятный «плюх». Я отворачиваюсь. Крепко зажмуриваю глаза. – О. Боже. Мой.

Самое худшее, что я должна была это предвидеть. Да, это ощущается как полный катастрофический конец света, но также и как нечто неизбежное.

Слова Зои, сказанные на днях, всплывают в памяти:

Теперь это выглядит как бомба замедленного действия, которая вот-вот рванет…

И вдруг – с болью такой острой, словно из меня выдрали кусок, – я обнаруживаю, что скучаю по Зои. Помню, как я входила в переполненный класс, зная, что она заняла мне место. Как она всегда ждала меня у шкафчиков по утрам и после школы, словно якорь моего дня. Я скучаю по Элизе, которой всегда становилась рядом с ней: храброй, независимой и сильной, не боявшейся шутить, выглядеть нелепо и следовать за своими желаниями.

Будь Зои здесь, она бы тоже не знала, как это исправить. Но она бы точно знала, что сказать, чтобы успокоить меня и дать почувствовать, что все будет в порядке.

За спиной снова просыпается телефон.

Конечно, еще больше гневных комментариев. И я знаю, что мне не следует их читать, что нет смысла подвергать себя дальнейшей пытке, но это все равно, что запретить себе расчесывать ранку или давить на старый синяк: мазохизм, но удержаться невозможно.

Поэтому я хватаю телефон, готовая прочесть что-нибудь вроде «аферистка», или «лгунья», или «Я ненавижу тебя до чертиков», но вижу только мигающее на экране имя.

Сара Диаз.

Вероятно, спустя долгие годы, когда я буду вспоминать это утро, оно покажется мне не более чем белым шумом, зияющей черной дырой в моей памяти.

Но сейчас я едва успеваю за событиями этого дня. В один момент я говорю по телефону с Сарой, уверяя ее, что все это просто недоразумение и что у меня точно есть план, хотя у меня нет никакого плана, а в следующий – набираю сообщение Кэзу, который только что приземлился в Пекине и еще не знает обо всем этом кошмаре, но скоро узнает.

А в промежутках между всем этим я лежу лицом вниз на диване, проклиная себя и едва удерживаясь, чтобы не начать рвать на себе волосы.

Тем не менее к обеду я успокоилась достаточно, чтобы начать думать. Мама сталкивалась с ситуациями гораздо круче этой – например, случай с крысой в кофе, инцидент с сексистской шуткой и множество дурацких ситуаций, вызванных Кевином, – и ей удалось разрулить их все. Иногда по итогу репутация ее компании даже улучшалась.

Так что бы предприняла Ма?

Публично извинилась? Сделала официальное заявление? Нет. Это не в ее стиле; она никогда ни в чем не сознается, если может этого избежать. Вообще-то, она скорее поступила бы наоборот. Замаскировала одно громкое событие другим…

Я закрываю глаза и думаю, думаю, и наконец, чудесным образом – как в тот день, когда я увидела Кэза Сонга на экране телевизора, – ко мне приходит идея.

Если люди не верят, что мы с Кэзом Сонгом действительно вместе, значит, нужно доказать им обратное.

Экран телефона загорается.

Я инстинктивно вздрагиваю, боясь того, что могу увидеть, но это сообщение от Кэза. Он в курсе.

Что нам делать?

думаю, у меня есть решение, но тебе оно вряд ли понравится. о, и еще – какой номер у твоего менеджера? дай мне его срочно.

Весь следующий день я обрываю телефоны и строчу электронные письма.

Для начала я связываюсь с менеджментом Кэза. Эта часть проходит лучше, чем я могла надеяться: мы выслеживаем автора статьи и обнаруживаем, что это сышэн – навязчивая фанатка, по сути, охотница, получившая уже два предупреждения за то, что пряталась в отелях возле номера Кэза. Идеально! Ведь лучший способ избавиться от неудобной истории – атаковать ее источник, подорвать доверие к автору. Далее все, что нам нужно сделать, – это распространить информацию и ждать, пока сюжет напишет себя сам.

«Ревнивая фанатка сочиняет ложь о Кэзе и его девушке».

«Фанатка придумывает теории заговора о своей любимой звезде».

Одновременно менеджер Кэза дергает за кулисами пару нужных ниточек и случайно-намеренно сливает черт знает откуда взятые фотографии женатого актера из компании-конкурента, ведущего ночью к себе в номер девушку из борделя. За считаные часы эта новость разлетается и вытесняет пост обо мне с Кэзом из трендовых запросов, так что все говорят теперь только о ней.

Далее все сводится лишь к нам с Кэзом и к тому, насколько хорошо мы сможем разыграть решающее представление.

– Готова?

Стоя рядом с Кэзом на крыше одного из наших школьных зданий, я киваю. Я так близко к нему впервые с начала праздников и уже забыла, как это волшебно – просто быть рядом, каким бы скандальным это ни казалось. Гул в животе, прилив крови в венах, каждая клеточка тела на взводе… Теперь его волосы немного длиннее, кожа более загорелая, крепкие мускулы рук напрягаются, когда он перегибается через стеклянное ограждение.

Он очень хорош собой.

Может, даже слишком хорош, и это отвлекает. Я не могу смотреть на него, не вспоминая наши ночные разговоры. Такое чувство, будто мое сердце на мгновение перестало биться.

– А ты? – спрашиваю я, быстро отбрасывая все ненужные мысли прочь. Надо сосредоточиться. Нам выпал единственный шанс все исправить, и им надо воспользоваться на все сто.

– Разве бывает иначе? – Его лицо принимает выражение «все путем, расслабься». Ума не приложу, как он может быть таким спокойным. Это почти раздражает. – Давай.

Я снова киваю. Медленно выдыхаю и гляжу поверх ограждения, притопывая ногами, чтобы не замерзнуть. Как и ожидалось, двор внизу и прилегающие дорожки уже начинают заполняться школьниками. Эта крыша – единственное хорошо обозреваемое со всей территории школы место. Как гласит поговорка, люди верят исключительно в то, что видят собственными глазами. Поэтому я просто молюсь, чтобы все, увидев нас вместе, по-настоящему вместе, убедились: мы встречаемся.

Ладно, план не самый надежный, ни малейшего понятия, сработает он или нет, – но это лучшее, что мы можем сделать прямо сейчас.

Когда народу собралось достаточно, чтобы можно было назвать это толпой, я разворачиваюсь и похлопываю Кэза по плечу:

– Начинай.

Кэз выгибает бровь, его губы подергиваются.

– Даже не дашь мне пару секунд настроиться?

Он что, шутит?!

– Ты актер, – шиплю я. Кажется, что все взгляды устремлены на нас, что все следят за нашими губами. – Давай серьезнее.

– Ладно, – говорит он, и хотя к этому моменту я уже много раз была свидетелем подобного, меня все еще удивляет, как он легко входит в роль: веселье с лица испаряется, глаза темнеют до черноты. Как безлунное небо, готовый воспламениться уголь, земля после бури… – Вот так?

– Д-да, – выдавливаю я. Глотаю слюну. – Да, вот так. – Один маленький шажок, и я сократила расстояние между нами. Приближаю лицо к его уху и шепчу, чтобы точно никто, кроме него, не услышал и не прочитал по губам: – А теперь поцелуй меня… пока народ не начал расходиться.

Я собираюсь с духом. Пытаюсь отключить свой разум. Это должен быть поцелуй профессионалов. Мы с ним не должны чувствовать ничего, кроме мрачной решимости справиться с этим и, может, небольшого намека на раздражение из-за самой необходимости это делать.

Но затем…

Кэз уверенно касается моего лица ладонью и нежно проводит линию по моей щеке, мой разум… мой разум балансирует на грани бездны. Дыхание подводит меня. Чернильно-черные глаза прикованы к моим, и я смотрю в них снизу вверх, шокированная и, может быть, слегка в восторге. Кэз невероятно красив, и он так близко, что я дрожу и хочу, чтобы он был еще ближе. Хочу этого, пусть и не имею права. Хочу, чтобы он тоже хотел быть со мной.

Я даже не могу вспомнить, что́ мы должны были делать.

Затем он медленно подносит к моему лицу другую руку. Его пальцы слегка дрожат, и воздух между нами меняется. Затвердевает. Перегревается. Мой рот приоткрывается сам по себе, и Кэз это видит.

Он издает мягкий, едва слышный звук, который может быть вздохом, или отголоском смеха, или, возможно, звуком капитуляции, а затем наклоняется и прижимает свои губы к моим так, словно не может удержаться, словно ждал целую вечность, чтобы меня поцеловать…

И в ответ я целую его.

Целую с напором, который шокирует меня саму.

Потому что я понимаю, что хотела этого: мягкости наших губ, твердости его объятий, маленьких голодных огоньков, загорающихся от каждого нашего соприкосновения.

Затем все прекращается так же быстро, как и началось.

Я не знаю, кто отстраняется первым, но мы оба вдруг пятимся назад, и ничто, кроме двух неровных дыханий, не касается пространства между нами. На долю секунды Кэз выглядит ошеломленным. Почти пьяным.

Но в следующую секунду он вновь становится собой, самоуверенным и дерзким. Он выпрямляется, скучающе проводит рукой по волосам и оглядывает зрителей на школьном стадионе.

Кровь так громко стучит в моих ушах, что я почти забыла о том, что мы не одни, но я тоже смотрю вниз, оценивая выражения их лиц. Одни глазеют на нас с неприкрытой завистью. Другие… хмурятся, словно не могут поверить, что правда увидели это.

– Думаешь… думаешь, это сработало? – спрашиваю я слишком высоким голосом.

– Честно? – Слышно, как Кэз нервно сглатывает. – Нет.

– Постой… Что?! – Я поворачиваюсь к нему, но прежде, чем успеваю продолжить, он хватает меня за запястье и тащит с глаз толпы, уводя прочь, за заросли бамбука и мандариновые деревья, пряча в нашем собственном мини-саду. Вокруг танцуют мягкие тени, а сквозь прорехи в листве сочится свет. – Что? – повторяю я шипя. Он все еще не отпускает. Я отчетливо ощущаю теплое давление его пальцев на моей коже и звук каждого его вздоха.

– Такие скандалы редко стихают за один день – или же за одно представление. Для этого нужно гораздо больше времени.

– Тогда почему… – Я качаю головой. Она все еще кружится. Мне удается сформулировать связную мысль – «Мы с Кэзом Сонгом только что поцеловались» – до того, как мой мозг врезается в стену и разбивается. Мы с Кэзом поцеловались, и он целовал меня так… будто ничуть не притворялся. «Нет. Стоп. Дело не в этом». – Если ты не думал, что это сработает, почему согласился?

Что-то мелькает на его лице, но он лишь пожимает плечами.

– Просто мне показалось, ты и вправду хотела меня поцеловать. И кто я такой, чтобы отказать тебе?

Мое лицо охватывает пламя. Вопрос звучит так, словно он меня дразнит. Нет, будто смеется надо мной. Конечно, так и есть. Конечно, это было притворством – именно так он целуется со всеми, всеми своими красотками-партнершами на съемках. Кого я обманываю? Для него поцелуй – это лишь… поцелуй.

– Вау, – говорю я, отодвигаясь назад. Разочарование прожигает мое тело насквозь, как кислота. – О’кей. Что ж, это явно была ошибка – и кстати, я абсолютно не хотела тебя целовать. Совсем. Это было ради общей цели – тяжелые времена, и все такое…

– Правда? – Он придвигается вперед. Наклоняет голову. – Тогда о чем ты думаешь сейчас?

– Я… Что? – Я краснею еще сильнее. Несмотря на унижение, в голову лезут непрошеные мысли о том, каково было бы поцеловать его снова, поцеловать его и по-настоящему насладиться этим, даже зная, что мне это нужнее, чем ему.

Но поцелуй как будто высвободил все подавленные страхи и чувства внутри меня. Я думаю о том, что десятки тысяч людей по всему миру переживают за нас с Кэзом, пусть наша история и подделка. О том, каково было бы заполучить Кэза лишь затем, чтобы потерять, как и всех моих бывших друзей, и какую глубочайшую, безутешную боль мне пришлось бы испытать из-за последствий исполнения своих желаний. О том, насколько легко было бы вернуться к прежнему, такому знакомому одиночеству, только вот на этот раз оно бы мучило сильнее, ведь практически целиком состояло из отсутствия Кэза.

Я думаю о том, что будет, если скажу о своих настоящих чувствах, просто выложу все. Как раньше уже не будет. Весь проделанный нами путь – от незнакомцев до союзников поневоле и к друзьям – и без того был достаточно тернист, чтобы в погоне за чем-то бóльшим обрушить доверие, старательно возводимое нами кирпичик за кирпичиком. Пойдя против правил, установленных для себя самой, я всего лишь дам Кэзу – чуткому, непредсказуемому, осторожному Кэзу – все необходимое, чтобы разбить мое сердце.

– Я… не знаю, – наконец продолжаю я.

Он приближается еще на шаг. Отступаю назад, и бамбуковые стебли поднимаются вокруг, задевая мою щеку. Он останавливается. Размыкает хватку на моем запястье, но взамен подносит руку к моему подбородку, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не раствориться прямо на месте или не сморозить что-то невероятно искреннее и опасное.

– Значит, ты ничего ко мне не чувствуешь? – спрашивает он, и его голос становится таким низким, какого я никогда раньше не слышала. – Даже совсем немного? – Его глаза не отрываются от моих, а пальцы спускаются к мягкому, уязвимому месту у основания моей шеи, и я вздрагиваю, как идиотка.

Не в силах говорить, я отрицательно качаю головой.

– Правда? – Он приподнимает одну бровь с точно таким же видом, как в тот первый день, когда я утверждала, что не подслушивала его звонок, а он мне совсем не верил.

Я пытаюсь игнорировать ощущение его ладоней на моей коже.

– Н-нет. Ничего.

В ответ Кэз наклоняется, и на одну дикую, прекрасную, жуткую секунду я думаю, что сейчас он прижмется своими губами к моим – не в силах противиться этому, я тянусь к нему. Но взамен он просто улыбается, словно только что доказал нечто нам обоим, наклоняет свое лицо к моему уху и шепчет:

– Лгунья.

И я не знаю, как реагировать. Как принять тот факт, что меня уличили. Поэтому возвращаюсь к старым привычкам и методам самозащиты: я вырываюсь из его хватки. Уворачиваюсь, развернувшись на каблуках. И бегу. Вниз по лестнице. Распахиваю дверь, врываясь в слепящий солнечный свет. Я не иду на урок и не останавливаюсь, пока не оказываюсь в достаточно отдаленном, пустом закутке. Пока не остаемся только мы: я, мои хаотичные мысли и мое бешеное сердцебиение.