Много лет мы встречали Праздник весны в тех местах, где обычно отмечают лишь Рождество и Новый год. И поэтому так приятно наконец-то получить возможность полноценно отдыхать в этот праздник.

Двухнедельный перерыв – настоящее счастье. Что бы ни изменилось между мной и Кэзом тем вечером в его квартире (а что-то и правда поменялось – я чувствовала это всем телом, пока шла домой), все поставлено на паузу: он на все праздничные дни уезжает в Хэндянь, где расположен целый комплекс киностудий. Мне удается подготовить первую партию заявлений в колледж ровно к наступающим дедлайнам. А мама умудряется организовать долгожданный семейный ужин в рыбном ресторане. Собрать более шестидесяти членов семьи в одном месте и в одно время – это, по словам Ма, логистический ад.

Как только мы входим через освещенные фонарями двойные двери ресторана, нас встречает открытая экспозиция аквариумов: по стеклу ползают лангусты, в мутной воде плавают белые окуни. Я смотрю на них пару мгновений – на их разинутые рты и пустые черные глаза – и отвожу взгляд. Кто-то из этой живности довольно скоро угодит ко мне в тарелку. Не стоит к ним привязываться.

Жизнерадостная официантка с детским личиком ведет нас к огромному вип-залу в глубине здания, и мы слышим нашу родню задолго до того, как видим ее. Мой желудок нервно трепыхается. Можно только молиться, чтобы мой посредственный уровень владения китайским не подвел.

А затем все начинается.

Это напоминает какую-то замысловатую пресс-конференцию. Ма, Ба и мы с Эмили выстраиваемся в ряд на одной стороне зала, спиной к цветочным ширмам, изобразив на лицах сияющие улыбки, а наши родственники по очереди подходят, чтобы ущипнуть нас за щеки и вручить подарки: мешочки свежих унаби и абрикосов из их собственных садов и дорогие наборы для каллиграфии, призванные помочь нам «воссоединиться с нашей культурой». Нам суют в руки пухлые красные конверты (несмотря на вежливые возражения мамы, что мы слишком взрослые для китайских новогодних денег) и делают много излишних комментариев насчет моего веса, но только из лучших побуждений.

Дядюшки, на которых трудно произвести впечатление, спрашивают про мои оценки, а сплетничающих тетушек я отличаю лишь по высоте их причесок. А к некоторым родственникам я вообще не знаю, как обращаться: то ли они тетушки, то ли двоюродные бабушки, то ли, по сути, наши гораздо более старшие кузины, – так что в итоге мы с Эмили украдкой поглядываем в телефоны в поисках правильных слов.

Все это очень громко, и ошеломляюще, и хаотично, и… мне этого не хватало. Разлитой в воздухе энергии, теплых волн смеха отовсюду. Странного ощущения дома в переполненном зале, улыбок моей мамы и глаз моей сестры.

Наша лаолао – мамина мама – подходит к нам последней, и люди расступаются перед ней, как перед королевой. Хотя ей далеко за шестьдесят, в ней остается нечто царственное: глубокие морщины, стальное выражение глаз. Умудренность во взгляде. Одета она в ту же выцветшую фиолетовую блузку, что и на одном из немногочисленных наших совместных фото, а ее седые волосы заколоты в элегантный пучок.

– Лаолао хао [22], – почтительно говорю я, когда она останавливается передо мной.

Без единого слова она заключает меня в крепкие, сокрушительные объятия, окутывая сладким ароматом трав, жасминового чая и стирального порошка. Я похлопываю ее по спине, в неуклюжей попытке передать взаимность.

– Я так рада, что ты вернулась домой, – шепчет она, и ее дыхание согревает мою кожу, а мозолистая хватка крепко сжимает мои плечи, словно лаолао боится, что я исчезну, как только она меня отпустит.

Когда через пару мгновений она все-таки разжимает руки, я растрогана тем, что ее глаза покраснели. Но еще более тревожно слабое жжение в моих собственных глазах. Я усиленно моргаю и растягиваю губы в широкой улыбке.

– Конечно, мы вернулись домой, – неуклюже, по-детски говорю я ей на мандаринском. – Ты же здесь.

Бабушка улыбается мне с такой любовью, что она кажется осязаемой, а затем направляется к Эмили.

Я же остаюсь прикованной к месту, размышляя. О семье. О доме.

Лет пять назад, в школе, название которой я уже с трудом помню, учитель английского задал нам сочинение о доме. Одноклассники сразу же поняли, о чем писать: о доме детства в Огайо; семейной ферме в Техасе; или о городе, в котором прожили всю свою жизнь. Проще простого. И только я растерялась.

Как полная идиотка, я взяла и обратилась к учителю, озвучив свои мысли перед всем классом:

– Что, если мы вообще не знаем, где наш дом? Или что, если… что, если у нас его нет? – спросила я.

Несколько учеников засмеялись, будто я прикалываюсь или вредничаю.

Учитель недоуменно посмотрел на меня.

– Не смеши, – сказал он. – У каждого есть дом.

Я попыталась объяснить, что имела в виду, но к тому времени преподаватель потерял терпение. Он заявил, что я ленюсь, пытаясь увильнуть от простого задания, выдумывая несуществующие проблемы. Он не понимал. Никто из моих одноклассников, казалось, тоже. Они не провели полдетства, посещая семейные встречи, поедая рулеты из пекинской утки и запуская воздушных змеев в парке Бэйхай лишь затем, чтобы после переезда оказаться в стране, где не знали языка и не могли даже написать собственное имя. Они не учились ездить на велосипеде по широким, залитым солнцем дорогам Новой Зеландии лишь затем, чтобы этот велик был продан два месяца спустя, при переезде в Сингапур. Они не провели свой десятый день рожденья в самолете, а одиннадцатый – плача в туалете в Англии, потому что никого не знали в этой стране, а кто-то из нового класса высмеял их акцент.

Для них дом был чем-то конкретным и цельным, а не чем-то разбросанным по всему земному шару, словно кусочки пазла.

Вот о чем я в итоге и написала сочинение, но учитель вернул его без оценки. Сказал, что я не поняла сути задания. Велел переделать.

Так что во второй раз я придумала историю. Наугад выбрала один из городов, в которых жила, и настрочила всякую ерунду о том, как чувствовала там себя своей. И получила «отлично» с припиской: «Совсем несложно было, правда?»

И, оглядывая зал, я подозреваю, что теперь нашла бы ответ на то задание. Он в том, что я чувствую прямо сейчас. Все те комнаты, по которым я ходила в восемь, десять, четырнадцать лет, все, кого я в них встречала… Возможно, я оставила там частичку себя и взамен забрала частичку с собой, а не из этого ли состоят дома? Из коллекции вещей, которые формируют тебя?

На сердце у меня становится немного легче, и я сажусь между двумя тетушками – Второй (у нее самая высокая завивка) и Третьей – в ожидании, когда принесут горячее. Пока что на красной скатерти разложены лишь креветочные чипсы и соленый арахис.

– …говорю тебе: они бы так мило смотрелись вместе, – говорит Вторая Тетушка, поедая один орешек за другим, используя только палочки. – Не удивлюсь, если они встречаются и в реальности. У актеров это сплошь да рядом, знаешь ли. Скажем, Тан Янь и Ло Цзинь. Или Чжао Ютин и Гао Юаньюань. Столько времени вместе на съемках – что-то непременно да случится.

– Да-да, и они оба очень хороши собой, – соглашается Третья Тетушка. – У них были бы такие симпатичные детки – могу себе представить!

Я молча жую креветочные чипсы и позволяю родне сплетничать. Но тут Вторая Тетушка говорит:

– Этот Кэз Сонг действительно красавчик, не так ли? Должно быть, костюмеру в «Легенде о Фэйянь» он приглянулся тоже – никогда не видела, чтобы кто-то так хорошо воссоздавал древний костюм.

И я чуть не подавилась. О боже мой! Они же обсуждают Кэза! И не просто, а его отношения с бывшей коллегой, Анджелой Фэй. Актрисой, которую буквально в прошлом году признали одной из Самых-Красивых-Женщин-Мира. И хотя я-то знаю, что они не вместе, острый привкус горечи портит вкус креветок. Я прекращаю есть.

Напротив меня Эмили раскрывает рот – вероятно, чтобы объявить всему столу, с кем на самом деле встречается этот симпатичный актер. Я бросаю на нее быстрый предостерегающий взгляд. К счастью, наша сестринская телепатия сильна как никогда, потому что Эмили замирает и захлопывает рот.

Мои тетушки ничего не замечают.

– Нет, постой. Совершенно уверена, я слышала где-то, что Кэз уже состоит в отношениях. Да еще с какой-то сужэнь, представь себе, – заявляет Вторая Тетушка; ее золотые и нефритовые украшения позвякивают друг о друга, когда она качает головой. «Сужэнь» означает «не-знаменитость». Тетушка произносит это так, как благородная дама произнесла бы «крестьянка».

Брови собеседницы изгибаются.

– Сужэнь? Серьезно? Когда он мог бы заполучить Анджелу Фэй?

– Может быть, она даже красивее Анджелы, – говорит Вторая таким тоном, будто сильно в этом сомневается. – Или, может, у нее покладистый характер.

Третья Тетушка фыркает.

– Кого ты хочешь обмануть? Молодых людей в наши дни не заботит личность тех, с кем они ходят на свидания. Особенно когда ты настолько популярен, как этот Кэз Сонг. – Затем она поворачивает голову ко мне. – Что думаешь, Ай-Ай?

– Эм-м? – выдавливаю я. Просто чудо, что я вообще нахожу в себе силы подать голос.

– Ты слышала нас, да? – говорит она, махая рукой в воздухе. – Можешь придумать вескую причину, по которой привлекательный, богатый актер на пике карьеры предпочел бы какую-то обычную девушку своей великолепной коллеге?

– Эм-м, нет, – говорю я, тяжело сглатывая, в животе у меня застрял камень. – Нет. Не могу.

Ночью я лежу в постели, все еще терзаясь жалостью к себе после разговора тетушек, когда мне впервые звонит Кэз.

– Алло? – говорю я, зажимая телефон между подушкой и щекой. – Это Элиза. Эм-м, ты ошибся номером?

И тогда раздается его смех. Тихий звук шелестит в динамике, как морские волны, и я невольно заливаюсь румянцем. Есть что-то странно интимное в том, чтобы звонить кому-то в темноте. Это как слушать любимую песню в переполненном вагоне метро: вселенная сжимается лишь до тебя и голоса в твоем ухе, а вокруг кипит жизнь совершенно безразличных к тебе людей. Ты словно прячешь удивительный секрет от всего мира.

– Нет, я знаю, что звоню тебе, Элиза, – просто произносит он. – Я хотел поговорить.

– Ой!

– Ага. – Он делает паузу, и раздается слабый шелестящий звук, быстро скрипят пружины, как будто он садится на что-то. – Ты сейчас занята, или…

– Нет, – говорю я, как будто разучившись произносить фразы длиннее одного слова. С другой стороны, мальчики еще никогда не звонили мне ночью, разве что по поводу домашнего задания. – А… ты?

– Я вернулся в отель. Мы только что закончили снимать довольно важную сцену. – Долгая пауза. – Вообще-то, сцену поцелуя.

– Ой, – повторяю я. Не знаю, почему он говорит мне это, и как, черт возьми, я должна реагировать, и как теперь прогнать из моей головы этот образ. Образ Кэза, целующего какую-то другую девушку: великолепную, длинноногую, с блестящими волосами и идеальной кожей. Девушку вроде Анджелы Фэй. – Эм-м, это мило. Поздравляю.

– Я… хотел тебе сказать. – Может, это из-за помех в динамике или качества связи, но голос Кэза звучит почти нервно. – В смысле, я чувствую, что должен.

– Что?

– Сцена поцелуя, – говорит он медленно, отчетливо, и мне хочется, чтобы он бросил произносить эту фразу, потому что она вызывает в моей голове всевозможные отвлекающие, запретные мысли о нем. – Это было… Нам пришлось сделать пять дублей, и это было долго, и я держал руки на ее талии, но это был поцелуй без языка. И мы были одеты. Полностью.

– Я… в замешательстве.

Он с досадой издает тихий вздох.

– Ты серьезно не понимаешь, почему я об этом говорю?

– Нет, – сообщаю я ему. Жар быстро охватывает мое тело, мое лицо. – Все, что я могу слышать, – это как ты описываешь свой поцелуй с кем-то в мельчайших деталях. Что очень мило – еще раз, очень рада за тебя, но…

– Ты не… ты не ревнуешь?

«Разумеется, ревную», – хочу я сказать. Хочу нажать «отбой», пойти лично разыскать Кэза и как следует встряхнуть его. Я так ревную, что это унизительно. Мне от этого тошно, хотя на самом деле какое у меня право ревновать? Наша договоренность вовсе не запрещает ему целовать других. Особенно учитывая, что это часть его работы.

Но вдруг, после той ночи у него дома, я снова что-то упускаю?.. Вдруг он сожалеет о том, что открылся мне, или боится, что я неправильно восприняла это, и думает, будто теперь у меня есть какие-то ожидания на его счет? Вдруг он поэтому и спрашивает?

– Разумеется, я не ревную, – говорю я и даже ухитряюсь издать смешок, хотя мои ногти до боли впиваются в простыни. – С чего бы?

– Ладно, хорошо. – Пауза. – Если ты уверена.

– Я уверена. Вполне.

– О’кей, – медленно повторяет он.

Я на секунду отнимаю телефон от уха, растерянно смотрю на экран, затем прижимаю обратно. Что это вообще за разговор? Почему я устраиваю себе эти пытки? Почему каждый раз, когда я с ним говорю, мне кажется, что меня бьют хлыстом?

– О’кей, – тоже говорю я после паузы. – Что ж, это было… забавно. Если ты просто звонил, чтобы об этом сообщить… Пока? Да?

– Конечно, – раздается наконец его ответ. Хотелось бы мне видеть Кэза, выражение его лица. Выяснить, о чем он думает. – Пока.

Я отключаюсь первой, швыряю телефон через кровать и со стоном зарываюсь головой в подушку.

– Какого черта? – бормочу я вслух, все еще почти уверенная, что Кэз позвонил мне по ошибке. А если намеренно, то первый и последний раз.

Но как всегда, Кэз Сонг умудряется меня удивить. Потому что все-таки звонит мне снова на следующую ночь, примерно в то же время. И на следующую ночь, и следующую после. Уж не знаю: то ли как фейковый парень, чтобы продолжать наши «тренировки химии», пока он в отъезде, то ли как друг, каковым, надеюсь, он теперь стал. Мне слишком страшно спросить. Слишком страшно спугнуть надежду.

Сперва эти разговоры весьма неловкие – во всяком случае, с моей стороны – и ограничены простыми, нейтральными темами: «Что ты сегодня делал? Как прошла съемка? Видел, что там запостили недавно?»

Однако звонки становятся все длиннее и длиннее, переваливая за шестьдесят минут и продолжаясь до тех пор, пока улицы за окном не затихают совершенно и остается лишь мое собственное дыхание в ночи. Вскоре ночные разговоры становятся привычкой.

Иногда мы болтаем до тех пор, пока не разряжается мой телефон. Иногда я засыпаю с голосом Кэза на линии.

Сама того не заметив, я начинаю рассказывать ему истории о своей жизни за океаном. Истории, которые никто не слышал от меня раньше, которые я так долго держала взаперти внутри. Они больше похожи на сцены из фильма, увиденного когда-то давно, чем на то, что произошло со мной в реальности. Я рассказываю Кэзу о последнем ужине, который мы устроили с семьей перед отъездом из Пекина, о том, как моя лаолао плакала и я не понимала почему. Я рассказываю ему об одноклассниках, которых ненавидела, и учителях, которых любила, – хотя бы за то, что проявляли терпение, когда я надевала не ту форму или терялась в кампусе.

А взамен он рассказывает мне то, о чем умалчивает в интервью. Например, как он ищет свое имя в интернете каждый день и изредка читает фанфики о себе. Как ненавидит высоту и боится темноты. Как точно знает, что ему не нравится, но не всегда знает, чего ему хочется.

– Так вот почему ты планируешь поступать в колледжи, которые для тебя выбрала мама? – не сдерживаю я вопрос.

Пауза.

– Что ты имеешь в виду?

– Хорош, Кэз, – тихо говорю я, уставившись в потолок и размышляя, как выглядит потолок его номера в отеле. Наверно, шикарно, со сверкающими люстрами. – Я же вместе с тобой писала эссе для колледжа, помнишь? Ты вообще не мог сказать мне, чего с нетерпением ждешь, – мне пришлось выдумать это за тебя. Но когда ты говоришь о карьере актера – ты как будто другой человек. Ты это любишь. И здорово умеешь.

– Все гораздо сложнее, – протестует он. – Моя мать…

– Кажется очень понимающей. Возможно, потребуется немного дара убеждения, но если бы ты реально попробовал с ней поговорить…

– Но в этом и проблема. – Он запинается, и я представляю, как он дергает себя за волосы, расхаживая по комнате кругами, совсем как в день родительского собрания. – Если бы это сводилось к дисциплине или к тому, что я несчастлив, я бы спокойно делал все, что хочу, понимаешь? Только она не такая. Она просто старается приглядывать за мной, помочь обеспечить хорошее, стабильное будущее – и иногда… в большинстве случаев… я думаю, она права.

Он продолжает:

– Потому что у меня столько друзей, которые хотели играть, но так и не получили главную роль, или которые лезли из кожи вон и получили роль, но совершенно не сумели пробиться и… В смысле, я люблю играть, но это ведь правда тяжело и непредсказуемо. И кроме того, как я вообще могу быть уверен, что именно этим хочу заниматься всю оставшуюся жизнь? Пока что я прожил лишь где-то четверть своей жизни. Что, если сейчас я отклоню предложение от крутого колледжа лишь затем, чтобы через два года понять, что кино меня больше не интересует? Что тогда?

Он резко замолкает; его дыхание громче обычного, как будто он бежал все время, пока произносил свой монолог.

Кэз Сонг хорошо умеет скрывать не только физическую боль. Свои эмоции он тоже прячет умело. Если бы я знала его только по школе, никогда бы не догадалась, что он так много думал про вещи, о которых только что говорил.

– Просто попробуй, – говорю я ему, когда его дыхание замедлилось. – Ладно?

– О’кей, – неохотно говорит он. – О’кей, я об этом подумаю.

– О, и… Кэз?

– Да?

– Спасибо, что сдержал свое обещание. – Я прочищаю горло, ненавидя неловкое звучание моего голоса. – С той ночи у тебя дома. Знаю, трудно говорить обо всем этом, но я… рада, что ты это делаешь.

– Пустяки, – говорит он, хотя я догадываюсь, что это не пустяк для него. Затем он выдерживает паузу. Голосом настолько тихим, что я едва его слышу, он добавляет: – Взаимно.

Мое сердце забыло стукнуть.

– За что?

– За то, что ты… поддерживаешь меня. Я хочу делать для тебя то же самое.

При этих словах я зажмуриваюсь. Разумеется, их приятно слышать. Разумеется. Но мы ведь о Кэзе Сонге: он произнес тысячу точно таких же романтичных фраз на камеру, и все словно по-настоящему. Мне нельзя верить в искренность его слов, нельзя тешить себя иллюзией, что он может ответить взаимностью на мои чувства, ведь никто раньше не влюблялся в меня. Ведь он – Кэз-Восходящая-Звезда, а я… всего лишь я.

И все же после того, как мы заканчиваем разговор, мне требуется целая вечность, чтобы заснуть.

Я так привыкла видеть имя Кэза, светящееся на экране телефона, что при звонке в субботу вечером беру трубку не глядя.

– Ну как, сегодня ты, наконец, убил генерала? – спрашиваю я, имея в виду сцену, о подготовке к которой Кэз говорил мне в пятницу. Неожиданная польза фейковых отношений с актером: узнаешь массу спойлеров еще не вышедших сериалов.

Следует долгое молчание.

Затем в динамик просачивается странно далекий голос явно сбитой с толку Зои. А может, просто сегодня не очень хорошая связь.

– Э-э… что?

– Ой. – Я резко выпрямляюсь на кровати, отпихивая заметки к интервью для пекинской медиакомпании. По неясной причине мои мышцы напрягаются, словно готовясь к чему-то. – Оу, извини. Я подумала… я приняла тебя за другого. Привет.

– За кого? – спрашивает она. Когда я не даю ответ сразу, она отвечает сама: – За Кэза.

Я издаю невнятный звук согласия.

– Значит, вы двое так и продолжаете заниматься этой фигней, да? – И опять в ее тоне эта странная нотка.

– Какой фигней?

– Все эти показушные свидания.

– Ну да, – говорю я, и теперь не только все мое тело, но и голос оборонительно твердеет. А затем проходит долгий, неловкий момент, когда мы обе ждем, кто из нас продолжит разговор. Я не могу вспомнить, когда мы стали такими – когда прекратили перекрикивать друг друга, чтобы успеть поболтать обо всем, даже если не произошло ничего важного. А теперь мы очень заняты.

Но мы были заняты и раньше, когда я еще жила в Америке, – и все было нормально.

«Это происходит», – думаю я, и как только эта мысль возникает, она становится расплывающимся пятном, просачивающимся сквозь все и окрашивающим каждое воспоминание в тусклый серый цвет. Измененное название плейлиста. Короткие звонки. Неотвеченные сообщения. Забытая фенечка.

«Прямо как все мои лучшие друзья из прошлого».

Джун из Лондона. Ева из Сингапура. Лайза из Новой Зеландии… Итог всегда один.

Мы отдаляемся.

Нет, мы уже отдалились. Происходящее сейчас – лишь последствия.

Мое сердце сжимается в безмолвном отчаянии, но Зои, ни о чем не догадываясь, заговаривает снова.

– Что ты планируешь делать с этим?

– Делать с этим? – повторяю я, не в силах избавиться от ощущения, что потеряла нить разговора.

– Ну, в смысле, ты же не можешь продолжать дурачить всех, не так ли? Вначале я думала, что это ненадолго. Просто шутка. Но прошли месяцы, а теперь… Теперь это выглядит как бомба замедленного действия, которая вот-вот рванет.

Я сжимаю челюсть; напряжение, как проволока, опутывает меня до самых пальцев ног. Одна из причин, по которой я всегда восхищалась Зои, – это ее способность пробиваться сквозь всевозможную чушь, проникать в самую суть вещей. Такая вот она храбрая – настолько храбрая, что мне и не снилось.

Но именно поэтому я меньше всего на свете хочу обсуждать с ней Кэза.

– Все под контролем, – говорю я со всем фальшивым спокойствием, на какое способна, теребя угол подушки влажными пальцами. – В конце концов все разрешится. Но я уже пообещала Саре – всем в «Крейнсвифте», – что после праздников дам большое интервью, и это должно быть офигенным стартом для моей карьеры, и…

– И я обеими руками за то, чтобы открывать себя возможностям, – говорит Зои. – Кроме тех случаев, когда твоя карьера основана на лжи. Как ты рассчитываешь удержать своих читателей или заслужить уважение хоть какого-то издательства, если они обнаружат…

– Значит, они не смогут обнаружить, – перебиваю я, мой желудок бурлит. – Ни за что.

– Да ну… – Зои начинает говорить что-то еще, но на ее конце линии громко тренькает уведомление, и она замолкает. – Извини, пришли оценки за мой экзамен по химии…

– Иди проверь, – говорю я ей.

– Ты уверена? – Она издает смешок.

Но не настоящий. Уж я-то знаю. Раньше я знала о ней все – и когда она смеялась притворно, и когда хотела уйти от разговора, с вечеринки, из комнаты.

Сейчас она хочет уйти.

А я не знаю, как заставлять людей остаться. И никогда не знала. Поэтому я только говорю:

– Угу, конечно. Эм-м… пока.

– До связи.

Но в ее голосе звучит ужасная завершенность.