В последний день перед каникулами Кэз заявляется на урок английского, выглядя так, как я себя чувствую теперь бо́льшую часть времени…

Хреново.

В смысле, это по-прежнему Кэз Сонг, такой же красивый и привлекательный, но его кожа нездорово бледная, а взгляд измученный, затуманенный. Даже его шаги кажутся тяжелыми.

– Выглядишь усталым, – сообщаю я ему, когда он бросает вещи рядом с моими и усаживается на свое обычное место. Вообще-то, мы должны отвечать на вопросы по «Гордости и предубеждению», но из-за ощущения скорой свободы и унылой зимней погоды никто толком ничего не делает, включая преподавателя.

– Неужели? Вообще-то, я прекрасно выспался, – отвечает Кэз. Голос его тоже звучит иначе – более хрипло и тише обычного. Сомневаюсь, что кто-то еще заметил бы подобное, но с момента нашего разговора в темноте домов я чувствительна к присутствию Кэза, ловлю каждое его слово и движение, пытаясь разгадать, что он на самом деле чувствует ко мне. Да, это была долгая неделя.

– Ты не заболел?

– Невозможно, – твердо говорит он. – Я никогда не болею.

Не поверив его словам, я наклоняюсь, прижимаю ладонь к его лбу – и чуть не ахаю. Он пылает.

– Ты… такой горячий!

Вместо того, чтобы отреагировать страхом или тревогой, как любой нормальный человек, он ухмыляется:

– Что, только заметила?

Я с хмурым видом отстраняюсь.

– Не выпендривайся. Ясно же, что я имела в виду твою температуру: у тебя жар.

Кэз отмахивается:

– Не знаю, известно ли тебе, Элиза, – сухо говорит он, – но человеческой коже полагается быть теплой.

– Угу, только твоя буквально горит…

Он вздыхает. Разворачивается и смотрит на меня с таким спокойствием, что мне хочется кричать.

– Может, у меня так всегда.

– А ты случайно не Джейкоб из «Сумерек», а? – огрызаюсь я. – Потому что ты либо оборотень, либо болен!

Его губы снова подергиваются, но более твердым, серьезным голосом он произносит:

– Не говори так уверенно. Касание ладонью все равно не самый точный способ измерить температуру.

– О, ну извини, в моей сумке нет градусника…

– Будет точнее, – невозмутимо продолжает он, – если ты прижмешься своим лбом к моему. Тогда ты могла бы сравнить наши температуры.

Я смотрю на Кэза.

Он смотрит на меня – с вызовом в резко очерченном подбородке, в темном блеске глаз. Он думает, этого хватит, чтобы отделаться от меня. Он думает, я на такое не решусь.

– Как тебе угодно, – сладко говорю я, смакуя вспышку неподдельного изумления на его лице, прежде чем обхватить одной рукой его затылок и притянуть Кэза к себе.

Наши головы соприкасаются, и я мгновенно чувствую исходящий от него сильный жар, его приоткрытые губы, трепет его длинных ресниц, когда он моргает. А следом дико неуместная и самая бесполезная за все время мысль приходит мне на ум: «Вот, наверное, каково это – поцеловать Кэза Сонга».

Я отстраняюсь назад так быстро, что едва не вывихиваю шею.

– Итак, – говорит он после паузы. – Каков диагноз?

– У тебя жар, – сообщаю я, чувствуя, что и меня саму теперь немного лихорадит. Внезапно я боюсь, что зашла слишком далеко. А вдруг он подумает, что я флиртую? Или что хотела его поцеловать? Возможно ли распознать такие вещи?

Пронзительная трель звонка прерывает мои мысли. Когда я сконфуженно поднимаю глаза, Кэз уже встает.

– Ты пойдешь к врачу? – с надеждой спрашиваю я.

– Нет, потому что мне это не нужно, – говорит он, уходя даже прежде, чем я успеваю запротестовать. Ненавижу его. Я не буду уговаривать его, или снова расспрашивать его, или стучаться к нему. Жив он или умер – плевать.

Серьезно. Я не шучу.

Вернувшись домой из школы, я первым делом пишу ему сообщение:

Приветик

Как себя чувствуешь?

Я смотрю на экран целых пятнадцать минут после отправки, словно могу каким-то образом протолкнуть буквы туда, где сейчас Кэз, но маленькая синяя галочка, обозначающая «прочитано», не возникает. «Ну и ладно. Он, наверное, спит». Я швыряю телефон и пытаюсь отвлечься домашкой по химии.

Это не действует.

В 15:52, вполголоса проклиная само имя Кэза Сонга, снова шлю ему сообщение:

просто проверяю, жив ли ты еще!!

И снова не получаю ответа.

Мое воображение разыгрывается, представляя худшие сценарии. Возможно, он упал в обморок по дороге домой, и рядом никого не оказалось, чтобы ему помочь. Возможно, его жар на самом деле симптом чего-то гораздо худшего – скажем, рака или какой-нибудь другой смертельной болезни, – и ему осталось жить считаные месяцы. Возможно, он потерял сознание в своем собственном доме. Возможно, он уже мертв!

Разумом я понимаю, что зря накручиваю себя. Вдруг он даже и не болен особо; я же не врач в конце концов. Может, он просто не проверяет телефон… А может, не в настроении писать мне.

Но логика не мешает моему желудку сжиматься каждый раз, когда я смотрю на экран.

Ни одно из моих сообщений не прочитано.

В 16:15 я забиваюсь в угол своей комнаты и отправляю стресс-порцию сообщений:

так, это снова я

сорри за спам, но, между нами, я очень волнуюсь за тебя

Ты сейчас дома??

Затем, осознав, что только что письменно признала, что беспокоюсь о нем, быстро добавляю:

жаль, если мой предполагаемый бф просто умрет от лихорадки одним холодным пятничным днем подобно домохозяйке времен Шекспира…

в смысле раз уж ты в смертельной опасности пускай это будет хотя бы какой-нибудь трагический случай

Время идет, ответа нет. Я заставляю себя помочь Эмили с домашкой по английскому, нашинковать вместе с Ба зеленый лук к ужину и набросать новый пост для блога, не переставая ощущать, как мой мозг медленно распадается от стресса. Но я уже не просто встревожена – я взбешена. Что из-за какого-то парня начинаю праздники Весеннего фестиваля, проверяя телефон раз в две минуты. Что даже через несколько часов он все еще притворяется, а не просит о помощи, когда она действительно нужна. Что уже отдала ему свое сердце и свое доверие, а он продолжает отталкивать меня вновь и вновь.

Взбешена, что мне далеко не все равно.

Когда наступает 17:00, я шлю ему последнее китайское предупреждение:

ок. слушай Кэз Сонг. если ты не ответишь в течение следующих десяти минут клянусь я напишу и выложу фанфик «от любви до ненависти» на 200 000 слов про тебя и кактус и это ВЗОРВЕТ интернет

Через десять минут я хватаю пальто и выскакиваю за дверь.

Хотя солнце уже скрылось за горизонтом и воздух достаточно прохладен, перед квартирой Кэза я оказываюсь изрядно вспотевшей.

Стучу в дверь и жду целую вечность. Пот уже стекает по затылку и бисеринками выступает над верхней губой.

Никто не отвечает, но тут я слышу: шарканье ног, слабый кашель…

Кэз внутри.

А потому я делаю то, что сделал бы любой хладнокровный, здравомыслящий, совершенно безразличный человек: барабаню обоими кулаками в дверь и начинаю орать достаточно громко, чтобы меня услышали в соседнем здании:

– Кэз! Кэз? Кэз Сонг. Я знаю, ты там – открывай, иначе клянусь…

Дверь без предупреждения распахивается, и я почти падаю головой вперед на грудь Кэза. В последнюю секунду в попытке не потерять равновесие окончательно хватаюсь за дверной косяк. Выпрямляюсь и небрежно смахиваю волосы с лица, как будто продемонстрировала общепринятый, нормальный способ появиться на пороге у того, кто игнорирует все твои сообщения.

– Господи, – говорит Кэз, оглядывая меня. – Элиза. Что ты здесь…

– Ты в порядке? – перебиваю я и моментально чувствую себя идиоткой. Очевидно, что он не в порядке: еле стоит на ногах, цвет лица призрачно-бледный, черные как смоль глаза сверкают лихорадочным блеском. А еще он одет в нечто вроде пижамы – кофту с логотипом одного из его старых сериалов и шорты, – именно это окончательно убеждает меня: что-то не так. В обычных обстоятельствах Кэз ни за что бы не надел подобный прикид.

Похоже, он осознаёт, что выглядит не очень, одновременно со мной, потому что внезапно отступает и принимается закрывать дверь.

– Извини, сейчас и правда неподходящее время…

Я хватаюсь за ручку, прежде чем он успевает полностью отгородиться от меня.

– Что?! Ты же не серьезно.

Но он не уступает, и несколько абсурдных секунд мы вдвоем просто стоим стиснув зубы и пихая дверь туда-сюда. Насколько же он ослаб, раз мы оказались равными соперниками!

– О боже, Кэз! – фыркаю я, костяшки моих пальцев на ручке успели побелеть. – Просто впусти меня…

– Нет.

– Да что с тобой? Ты болен, и тебе нужна помощь…

– Не нужна мне помощь. – Он говорит это так яростно, что моя хватка на секунду ослабевает. Я почти разворачиваюсь. Конечно, я не обязана быть здесь. Это – что бы это ни было – лежит далеко за пределами наших договоренностей. Но черт возьми, мне слишком небезразличен упрямый мальчишка по ту сторону двери, чтобы просто уйти.

– Кэз! Не будь таким упрямым.

– Это вовсе не упрямство. Я просто думаю… Я ценю, что ты пришла сюда проведать меня и все такое, но я правда думаю, что тебе лучше уйти. – В его голосе грубость или даже гнев, хотя не могу сказать, кто адресат: я или все-таки он сам. – Я… не хочу, чтобы ты видела меня таким.

С моих губ срывается недоверчивый смех.

– Сейчас не время красоваться. Мне совершенно пофиг, что ты в пижаме…

– Дело не в этом. Никто не должен видеть меня… таким.

– Каким?

Сквозь узкую щель в дверном проеме я мельком вижу его лицо. След уязвимости в его чертах. Тени под глазами. Кэз – самый помешанный на внешности человек из всех, кого я знаю, – похож на выжатый лимон.

– Ну же, – говорю я, толкая дверь чуть сильнее. – Думай об этом, как… о том, что делаешь мне одолжение. Если ты не впустишь меня и в конце концов умрешь, именно мне предъявят обвинение в халатности как последней, кто тебя видел. Вся моя жизнь будет испорчена из-за тебя.

Он закатывает глаза, но я чувствую, как дверь слегка поддается в его сторону.

– О’кей, но такого точно не будет.

– Я буду терзаться чувством вины, – продолжаю я, словно он ничего не сказал. – Полиция спросит: «Как вы могли просто бросить его там?» И мне придется объяснять: «Я не хотела, но он взял и захлопнул дверь у меня перед носом…»

Его рот сжимается.

– Ладно. Но для полной ясности – это твой собственный выбор. Мне не нужна помощь. Я в полном порядке. – И едва эти слова слетают с его губ, как он заходится в жестоком приступе кашля.

Я стараюсь не смеяться над ним, входя в его жилище. Сперва я думаю, что, возможно, все не так плохо, как я ожидала. Походка у него достаточно твердая, спина прямая и плечи отведены назад, будто он в разгаре съемок. Он даже не упускает случая проверить свою прическу в зеркале прихожей. Но, не успев дойти до комнаты, он покачивается и тут же сгибается пополам, одной рукой хватаясь за столик с вазой, чтоб не упасть. Его дыхание неровное, костяшки пальцев побелели, словно снег.

Мое сердце замирает.

– Вижу, насколько ты в порядке, – бормочу я, делая шаг вперед и обнимая Кэза одной рукой в попытке удержать на ногах. Его вес смещается на меня, и под ним я чуть не спотыкаюсь. – Ты… намного тяжелее, чем кажешься.

– Это все мышцы, – протестует он, с трудом держась прямо.

Боже, он еще и шутит!

Вместе нам удается пересечь коридор и войти в гостиную – медленно, неуклюже, как одна из пар в «трехногом забеге». И все же нам это удается. Когда я опускаю Кэза на ближайший диван, заботливо придерживая одной рукой его затылок, а другой – талию, я изучаю взглядом комнату. В ней больший бардак, чем две недели назад, во время моего визита: на подушках разбросаны вещи, а на журнальном столике лежат раскрытые сценарии с пометками. И никаких признаков его родителей. Нет даже платка или лишней пары тапочек.

– Они оба в командировке. – Кэз читает мои мысли. – Медицинская конференция в Шанхае. Уехали пару дней назад.

– Оу. – Это многое объясняет, но что-то заставляет меня продолжать осматривать столы, высокую мраморную стойку, даже покрытый ковром пол – чего-то как будто недостает… И тут меня осеняет.

– А что, тут нет воды?

Он застывает, на его лице мелькает смущение.

– Извини, ты хотела пить? Я тебе принесу…

Он делает попытку встать.

– Нет-нет, я не это имею в виду, – спешу сказать я, толкая его обратно на диван. Кэз подчиняется, но я чувствую напряжение в его мускулах. – В смысле, ты пил что-нибудь с тех пор, как вернулся домой? Лекарство, например?

Он легонько качает головой. Отводит взгляд.

– Но ты хотя бы ужинал? – делаю я еще одну попытку.

– Ужинал… – повторяет он, как будто это иностранное слово. – А! Жвачка считается? – Должно быть, он видит выражение моего лица, потому что сердито зыркает в ответ – хотя из-за слабости взгляд выглядит скорее понурым. – Ладно, вот это не очень хорошо.

И даже несмотря на то, что он болен и мне положено быть терпеливой, заботливой и все такое, я в отчаянии вскидываю руки.

– Как ты умудрялся выживать последние семнадцать лет? Ты же абсолютно не ешь и вообще никак не заботишься о себе, а только надеешься, что твое тело чудесным образом вылечится само… – Я резко замолкаю, когда вижу, что он улыбается. Мои руки снова опускаются. – Извини, я что-то смешное сказала?

– Нет, – говорит Кэз, но уголки его губ приподнимаются, и я не понимаю, дразнит он меня или нет. – Ничего.

Я свирепо смотрю на него.

– Скажи мне.

– Я не…

– Скажи!

– Ладно… Просто мило, что ты так беспокоишься, вот и все, – говорит он, пожав плечами.

Я открываю рот, затем резко захлопываю. На секунду лишаюсь дара речи.

– Ну уж нет, я не беспокоюсь, – наконец выдавливаю я, плотно скрещивая руки на груди. – Я злюсь. И шокирована твоим наплевательским отношением к собственному здоровью!

Его улыбка становится шире.

– Да-да, конечно.

Я отворачиваюсь, решительно игнорируя эту улыбку. Достаточно долго я наблюдала за Кэзом Сонгом, чтобы знать: он включает обаяние каждый раз, когда чувствует себя неловко или слишком уязвимо. Он будет флиртовать и с чайной ложкой, если того потребует ситуация.

– Схожу приготовлю что-нибудь поесть, – объявляю я, направляясь в сторону кухни. – Просто оставайся здесь и… не знаю. Отдохни. Постарайся не умереть.

– Буду стараться изо всех сил, – обещает он пафосно.

Один из крутых навыков, приобретенных мной за время переездов, – способность ориентироваться практически в любом незнакомом месте. Хотя в доме Кэза я была лишь однажды и на кухню не заглядывала, мне требуется меньше минуты, чтобы сообразить, где хранятся посуда, столовые приборы и другие нужные вещи. Еще минута уходит, чтобы наполнить водой кастрюлю, включить плиту и начать промывать чашку белого риса.

Затем я открываю холодильник, моргая от яркого бело-голубого искусственного света.

Свежих овощей и мяса тревожно недостает. Открытый пакет японского молочного напитка «Якулта» и популярный травяной чай «Ванлаоцзи», который любит Ма. Три банки консервированных личи, два йогурта. Почти пустая упаковка неострого соуса «Лаоганьма» и несколько бутылок рыбного, немного увядшей зелени….

Едва ли хватит, чтобы придумать ужин.

– Оцениваешь содержимое моего холодильника? – окликает меня Кэз. Диван стоит напротив входа на кухню, так что хозяину квартиры видно все, что я делаю.

– Да. Именно так, – отвечаю я и оглядываюсь. – В нем всегда так пусто?

Кэз приподнимает плечо.

– Иногда.

– А от чего это зависит?

– От того, сколько людей дома. Если я один…

Я догадываюсь, что́ он собирался сказать. Если он один, то нет смысла готовить или хоть что-то делать по хозяйству. И судя по всему, что я знаю о нем, его карьере и его семье, наверняка он остается один довольно часто.

– Мне и так нормально, – говорит он резко, словно снова прочитав мои мысли. – То есть мама бывает дома часто, а отец… он спасает жизни. Каким надо быть придурком, чтобы обижаться из-за этого?

– Я… не думаю, что это превратило бы тебя в придурка, – говорю я ему, осторожно подбирая слова. – Просто бы лишний раз напомнило, что ты его сын.

Выражение, промелькнувшее на его лице… Всех известных мне слов не хватит, чтобы его описать.

Но от него у меня щемит сердце.

Мое внимание отвлекает шум кипящей воды. Прежде, чем она успевает перелиться через край, я поднимаю крышку и, высыпав рис в кастрюлю, несколько раз помешиваю его.

– Думал, ты не умеешь готовить.

Я закатываю глаза.

– Не умею печь, но готовлю для всей семьи с девяти лет. Уверена, что не облажаюсь.

– С девяти лет? – В его тоне звучит нотка любопытства, как будто он искренне хочет знать.

Я колеблюсь. Это не то, о чем я стала бы говорить, даже с Зои, но Кэз выглядит по-прежнему таким беззащитным, лежа на диване, таким недовольным собой, что отвлечь его не помешает.

– Ну да. Мама всегда была или слишком занята на работе, или вообще уезжала в командировки, а рабочий график папы слишком непредсказуем, чтобы позволить роскошь готовить в одно и то же время каждый день… так что, думаю, я просто естественным образом взяла это на себя. – Я снова помешиваю рис. – Не знаю… Кулинария никогда меня особо не интересовала, но мне нравилось чувствовать, что я забочусь о семье, понимаешь? Доказываю, что и от меня может быть польза.

Вскоре у меня доваривается рис и готова миска с нитевидной свининой и луковыми перьями для приправы. Обернувшись проверить, не уснул ли Кэз, я вижу, что его черные глаза наблюдают за мной с невыразимой мягкостью. И очень серьезно.

Это меня нервирует.

– На что уставился? – спрашиваю я, стараясь сохранять самообладание вопреки жару, что приливает к щекам.

Кэз наклоняет голову, но пристальность его взгляда не меняется.

– Ни на что.

Когда рис готов, я приношу ему тарелку на узорчатом подносе, присаживаясь рядом, пока он осторожно выпрямляется и облокачивается на диванные подушки.

– Ты же можешь есть самостоятельно, верно? – спрашиваю я, протягивая ему миску и ложку.

Каким-то образом ему хватает сил закатить глаза.

– Не волнуйся, Элиза, я не жду, что ты будешь меня кормить.

– Ну еще бы, – бормочу я, но теперь задаюсь вопросом, следовало ли вообще об этом говорить. У него все-таки жар, а не паралич конечностей.

– Спасибо, – говорит Кэз, забирая у меня миску, и между нами клубится белый пар. – За… за все. – Он прочищает горло. – Я не… Никто вот так по-настоящему не заботился обо мне уже давно. Так что… Спасибо.

– А знаешь, есть лучший способ выразить благодарность, – говорю я ему, надеясь вести себя непринужденно. Скрыть расцветающую внутри теплую, восхитительную боль, удержать запретный порыв отставить миску с рисом и крепко обхватить его руками, обнять его, позволить ему обнимать меня. Предложить ему весь мир, защитить его от всего, что может причинить ему вред. – Всего три слова.

Кэз на мгновение замирает, в его чертах отражается замешательство, прежде чем он догадывается. Испускает вздох.

– Я не…

– Да ладно. Ты знаешь, что это за слова.

– Элиза…

– Кэ-эз…

– О’кей, хорошо. – Удар сердца. Его взгляд впивается в мой, на челюсти упрямо дергается мускул, и следующие три слова, что покидают его рот, звучат натужно, неестественно. – Ты… была… права.

Я чувствую, как мои губы растягиваются в широкой усмешке, и я наслаждаюсь этой маленькой победой, выражением покорности на его лице.

– В таком случае, я очень рада.

Он выдерживает паузу. Затем добавляет:

– И, кстати, еще я очень сожалею.

Я смотрю на него удивленно.

– О чем?

– Просто в последнее время наши отношения немного усложнились, и… – Он выглядит так, будто собирается сказать что-то еще, и мое сердце замирает, но затем он прерывает себя. – Но теперь у нас все круто, да?

Я сглатываю слюну. Улыбаюсь. Пытаюсь не слишком зацикливаться на мысли, что не по моей ли вине все и усложнилось, думает ли он еще о том дне в чайной или, может, о моей истерике перед его дверью…

– Да. Конечно.

Потом он заканчивает ужинать и хвалит мою еду («Это действительно намного лучше торта»), и я остаюсь рядом с ним, пока он не засыпает. Пока луна не поднимается на макушку темного неба.

И еще долго после этого.

Я смотрю на него, такого беспечного во сне, и у меня возникает это странное щемящее чувство в груди – болезненное, как свежая рана, острое, как жжение слез. Чрезвычайно сильное. Как будто мое сердце хочет выбраться в мое горло.

Наконец я не выдерживаю и отшатываюсь назад.

Кэз приоткрывает глаза, его взгляд, пристальный и черный как ночь, фокусируется на мне. Я чувствую, что меня немного шатает под его тяжестью.

– Куда ты идешь?

– Иду, эм-м… – Голос подводит меня. – Чтобы прибрать…

– Останься, – шепчет он. Слово падает у него с губ так быстро, что может быть инстинктом, оговоркой, ошибкой. Он и сам выглядит почти удивленным, почти робким, хотя и не берет сказанное обратно. Не сбегает, как поступила бы я. И лишь замечая, как что-то натянуто ворочается у Кэза в гортани, я понимаю, насколько ему трудно оставаться в таком уязвимом, ослабленном состоянии.

Из-за этого я тоже хочу быть храбрее, предложить ему что-то взамен его доверия. Что-то настоящее, хотя бы разок.

– Я… Хорошо. – Я медленно опускаюсь обратно на колени рядом с диваном. В комнате настолько тихо, что я слышу каждый свой прерывистый вдох и скрипение половиц под моим весом. Все сдвигается. Кренится. Дико отклоняется от курса, и я не знаю, как это остановить и нужно ли вообще это делать. – Хорошо. Но при одном условии.

– Что? – спрашивает он, сразу насторожившись.

– Если ты когда-нибудь почувствуешь снова, что болен, или ранен, или слаб, ты обязательно мне скажешь. Не вздумай держать это в себе и изображать крутого…

Он начинает протестовать, но я все равно продолжаю, зная, что наверняка переступаю какую-то невидимую линию, но игнорирую это.

– Ведь что бы ни случилось… теперь мы друзья, так? Я хочу быть именно тем человеком, к которому ты всегда можешь обратиться. Местом, где чувствуешь себя в безопасности. Я хочу, чтобы ты знал, что передо мной можешь просто быть… собой. Что не обязан всегда показывать себя с лучшей стороны. Ладно? – Когда он открывает рот, чтобы возразить, я добавляю: – Обещай мне.

Он тяжело глотает. Видит что-то в моем лице – может, решимость или то самое беспокойство, которое я отчаянно пыталась скрыть, – что заставляет его кивнуть.

– Ладно.

– Ладно, – повторяю я, вздыхая с облегчением.

– Клево.

Легкая улыбка изгибает мои губы.

– Круто.

А затем, поскольку я уже пересекла запретную линию, я импульсивно тянусь вперед и нежно глажу его одной рукой по волосам.

Они мягкие. Даже мягче, чем я ожидала. Глаза Кэза вновь закрываются, но не устало – напротив, кажется, все мышцы в его теле внезапно напряглись.

Похоже, он расслабляется лишь в тот момент, когда я подаюсь вперед, опускаю руку ниже, к его плечу, и проговариваю то, что сама хотела услышать от кого-нибудь, сколько себя помню. То, что до сих пор мечтаю от кого-нибудь услышать:

– Я никуда не уйду. Я с тобой. Обещаю.