Я планировала по возвращении домой взяться за написание поста для блога, но вместо этого падаю на кровать, прижав к груди подушку и заново проживая каждую позорную секунду моей речи в чайной.

О чем я только думала? Вот почему мне вообще нельзя импровизировать. Никогда. Я ведь открыто призналась Кэзу в своих чувствах. И то, как он взглянул на меня после, словно обдумывал самый аккуратный способ меня разочаровать… Да, он все же настоял на том, чтобы подвезти меня обратно, но мы почти не говорили по дороге домой. Тогда я решила, что это из-за меня, но теперь мне кажется, он тоже был тише обычного. Замкнутым. Отстраненным. Он даже не улыбнулся мне, когда я слезла с…

Я вскрикиваю и так сильно колочу ногами, что одеяла падают на пол.

И пока я раздумываю, испортить ли этот драматичный момент, вернув одеяла на место, или рискнуть выслушать нотацию от Ма, оставив их валяться, мой смартфон жужжит. Новое сообщение от Кэза. Я сглатываю слюну, сердце бешено стучит в груди. О боже мой, что, если он хочет обсудить сегодняшний Момент (да, с большой буквы М)? Что, если прямо спрашивает, как я на самом деле к нему отношусь? Что, если хочет бросить меня?

Но разблокировав экран, я вижу:

Мои родители хотят познакомиться с тобой.

«Чего, серьезно?» – набираю я, но тут же удаляю. Это звучит как согласие. Как будто я тоже хочу с ними встретиться. Я делаю паузу, напряженно думая, и печатаю: «Это шутка?». Затем стираю и это. Но прошло уже достаточно времени с момента прочтения, и он наверняка наблюдает, как я печатаю и удаляю снова и снова, и это хуже всего, что я могла бы сочинить. Наконец, я выбираю:

И чем я заслужила эту великую честь?

Жму «отправить», но тут же об этом жалею. Надо было выбрать первый вариант. По крайней мере он был короче, а краткость – это всегда лучше. Все любят получать короткие сообщения.

Минутой позже в чате появляется ответ:

Они уже давно хотели встретиться с тобой. Просто не имели возможности из-за работы. Но в эту субботу они дома, ты свободна?

Я хмуро смотрю на эти слова. Он выразился так, будто его родители вообще редко бывают дома. И есть шанс, что даже сейчас они могут передумать.

Прежде чем я успеваю ответить, приходит следующее сообщение:

Знаю, мы решили, что не будем втягивать в это наши семьи, но родители слишком настойчивы. Обещаю, это всего лишь простой ужин, чтобы они оставили меня в покое. Буду у тебя в долгу.

Он прав. Нельзя втягивать в это наши семьи. Опасно уже то, что и он, и Эмили знают друг друга. Но затем я вспоминаю его сегодняшний прикид, солнце в его волосах, его прикушенную нижнюю губу… Весь ужас в том, что хоть я и продолжаю позориться в его присутствии, продолжаю подвергать себя риску остаться с разбитым сердцем – часть меня все-таки хочет увидеть его снова.

Чувствуя себя так, будто провалила обещание самой себе, я печатаю:

Ладно. Но только в этот раз.

Могу представить его торжествующую ухмылочку, когда он быстро отвечает:

Конечно. Ты лучшая.

Как скажешь

– Все будет нормально, – уверяю я себя вслух, кидая телефон на кровать. Мне надо просто очаровать родителей моего лже-парня, но не до такой степени, чтобы они переживали, когда мы расстанемся. Легко. Элементарно. Что вообще может пойти не так?

В субботу я жду у двери в его квартиру с сердцем, застрявшим в горле, и большой коробкой чая в руке.

Проверив свое искаженное отражение в блестящей дверной ручке и убедившись, что на моем лице нет ничего смущающего, кроме самого лица, я прерывисто вздыхаю и стучусь.

– Иду!

Шаги, твердые и быстрые. Затем дверь со скрипом открывается, и я вижу Кэза. Он в светло-серой рубашке и джинсах «Левайс», босиком. Выглядит по-домашнему. На шее полосатое полотенце, потемневшее от капающей с волос воды.

Мгновение он смотрит на меня, и в его глазах читается удивление и что-то еще, совершенно неясное.

– Привет. Ты рано.

– Ой… извини. – Я неловко переминаюсь с ноги на ногу. – Боялась опоздать. Сейчас неудачное время или…

Он смеется, явно надо мной:

– Почему ты так волнуешься?

– Вовсе не волнуюсь, – обманываю я. Никогда не забуду жалость в его глазах тогда, в чайной, и молюсь, чтобы мне никогда больше не пришлось подобное на себе испытать. Если Кэз может вести себя так, будто между нами ничего не случилось, значит, я тоже смогу. Я не оплошаю во второй раз. Нельзя себе этого позволить.

Он переводит взгляд на упаковку с чаем. Она ярко-алого новогоднего цвета, с причудливыми золотыми краями и эстампом, изображающим летящих воробьев, на лицевой стороне. Я сделала выбор лишь после того, как проштудировала двадцать различных статей наподобие «Десять лучших подарочных травяных настоев, чтобы покорить будущую свекровь».

– Это мило, – говорит Кэз.

– Спасибо. Это то, что рекомен… – Я обрываю себя, прочищаю горло и неловко повторяю: – Спасибо.

Слегка улыбаясь, он забирает у меня коробку, и я старательно игнорирую легкое соприкосновение костяшек наших пальцев; его тело напряглось на секунду, прежде чем он развернулся.

Следуя за Кэзом в его квартиру, я поневоле оглядываюсь.

Обстановка напоминает музей, словно я на одной из тех экскурсий по дому знаменитости, в котором эта знаменитость бо́льшую часть времени не живет. Все слишком изысканно. Слишком идеально.

По стенам широкого коридора развешены черно-белые фотографии в рамах и абстрактная живопись – эти картины напоминают случайно пролитое на белый холст ведро краски, но явно оцениваются в сотни тысяч долларов и олицетворяют собой изначальную непознаваемость человеческого бытия и все такое – а еще великолепные традиционные пейзажи с покатыми горами и журавлями с красными макушками, исполненные яркими, размашистыми чернилами.

Кроме того, коридор наполняет антиквариат: блестящая бронзовая посуда, изящные фарфоровые вазы с прелестными цветочными узорами, и даже точная копия – по крайней мере хочется думать, что это копия – терракотового воина в натуральную величину, небрежно прислоненная к стене, будто это самое обычное украшение интерьера.

Меня посещает внезапное, ужасающее видение: я спотыкаюсь и опрокидываю эти вазы одну за другой наподобие костяшек домино… Инстинкт заставляет придвинуться ближе к Кэзу.

– Что ж, моего отца сегодня нет, – сообщает он бесстрастным голосом, когда мы поворачиваем за угол. – Утром позвонили из больницы и сказали, что он необходим на экстренной операции. Он передавал свои извинения.

– К-конечно. Я все понимаю, – быстро говорю я. – И если он правда хочет встретиться со мной, мы всегда можем просто перенести…

Кэз отрицательно качает головой.

– У него где-то два выходных в году.

Вскоре коридор переходит в светлую гостиную с высоким потолком и огромными окнами, где у диванов ждет женщина средних лет.

Мама Кэза выглядит так, как я себе ее и представляла, только еще более стильно. Прямые темные волосы до плеч оттеняют бархатистую белизну кожи, изящные брови затемнены татуажем. И хотя она в собственной гостиной, на ней атласная блузка и отглаженная юбка-карандаш, которые были бы более уместны на деловом обеде.

Опускаю взгляд на свою простую белую рубашку, внезапно испугавшись, что одета неподобающе. Но это не важно. Я не должна хотеть произвести впечатление на мать Кэза в нашу первую и единственную встречу. Но все же… Это дело принципа.

– О, ты, должно быть, Элиза! – приветствует она меня, приближаясь.

– Аи хао [20], – вежливо говорю я и зачем-то решаю поклониться. – Рада с вами познакомиться.

Ее губы с розовой помадой растягиваются в широкой улыбке. У нее глубокие ямочки на щеках, совсем как у сына.

– Ва [21], мне нравятся твои волосы, – говорит она со вздохом, намекающим на зависть. – Они такие черные и прямые. Замечательные.

– Ой. Спасибо. – Я догадываюсь: теперь моя очередь произнести комплимент. Еще лучше того, что она адресовала мне. – Мне нравится ваш… – «Быстро. Придумай что-нибудь, иначе прозвучит слишком фальшиво». Мои глаза блуждают по комнате, тысяча лихорадочных, смутных мыслей одновременно проносится в мозгу. Похвалить ли мне интерьер? Матерям нравится слышать такое? Или ее макияж? Или вообще неприлично привлекать внимание к тому факту, что на ней макияж? Черт! Я тяну слишком долго. «Просто скажи что-нибудь. Что угодно». – Мне очень нравится ваш… нос.

Я мысленно вздрагиваю, почти уверенная, что сейчас она примется отчитывать сына, пригласившего какую-то чудачку, – но женщина выглядит довольной.

– Правда? – Ее пальцы приближаются к носу. – Я всегда переживала, что моя переносица недостаточно высокая…

– Нет-нет, она идеальна, – заверяю я ее. И в порыве вдохновения добавляю: – Теперь я знаю, откуда у вашего сына такая приятная внешность.

Невозможно, но ее улыбка становится еще шире. Перед визитом сюда часть меня хотела, чтобы эта женщина оказалась вредной и придирчивой, наподобие злобных свекровей из мыльных опер – такой, чтобы я могла отнестись к ней совершенно равнодушно и забыть ее в ту же секунду, как покину их дом.

Но сейчас я прямо-таки наслаждаюсь ее симпатией. И хочу продолжать. Как мне скрыть свои чувства от Кэза и в то же время убедить его мать, что он мне небезразличен?

– Ты очень мила, – говорит она, затем приглаживает волосы Кэза одной рукой (он морщится и тут же взъерошивает их привычным движением) и театральным шепотом добавляет: – Но думаю, что нам не стоит тешить его самолюбие еще больше. Каждый день множество людей говорят ему, как он красив. Наверное, поэтому он перед школой столько времени проводит у зеркала…

Кэз хлопает в ладоши. Подает голос:

– Может, начнем накрывать на стол, а?

Но его мать продолжает, как будто не слышит:

– Знаешь, мне кажется, в последние месяцы он еще сильнее печется о своей внешности. Все эти гели для волос и дорогой крем для лица – бог мой, клянусь, он использует их больше, чем я…

– Ма-ам, – говорит Кэз громче, безуспешно пытаясь оставаться хладнокровным. – Мам, это совсем не… ты преувеличиваешь…

– Ой как интересно, – говорю я ей, тоже игнорируя его. – Крем, вы сказали?

Она кивает:

– И маски для лица. Я никогда не видела, чтобы мальчик его возраста так заботился о своей коже. Знаешь, в прошлый вторник он пропустил целый день занятий, а все из-за крошечного прыщика на лбу.

Мои брови поднимаются выше, когда я перевариваю это, затем бросаю взгляд на покрасневшее лицо Кэза. Мне он сказал, что был занят на съемках в тот день.

– Да неужели?

– Нелепо, да? Иногда я волнуюсь, что над ним издеваются из-за этого в школе.

– О, не думаю, что кто-то из школы в курсе, – говорю я, удивляясь тому, как имидж беззаботного актера Кэза Сонга стремительно рушится прямо на моих глазах – и каким уязвимым он из-за этого выглядит. Так редко растерянность и смущение испытывает именно он, так что я втайне наслаждаюсь моментом. Или не втайне.

– Слушайте, я умираю с голоду, – снова говорит Кэз, делая резкий поворот в сторону столовой. – Можно мы уже начнем? Пожалуйста?

Пряча улыбку, я иду за ним.

– В твоем доме идеальный порядок, – размышляю я вслух, пока мы идем к столу.

– Тут всегда так, – бросает Кэз одновременно с тем, как его мать говорит:

– О, да, он потратил на уборку целую вечность перед тем, как ты пришла. Хотел удостовериться, что все безупречно. Он такой внимательный, не правда ли?

– Ага, – говорю я, и теплая волна против моего желания наполняет грудь. – Так и есть.

Кэз не смотрит на меня, но я замечаю, что краска ползет вверх по его шее, вплоть до самых ушей. И понимаю, что мои проблемы гораздо серьезнее, чем я думала.

Мы вместе входим в следующую комнату, где хозяйка дома в одиночку устроила ужин, не уступающий ресторанному. Здесь две тарелки с рыбой – поджаренной на сковороде и тушеной, – и рубленая свинина, и хрустящий лотос, и сладкий ямс в топленом сахаре, и всего этого так много, что я сразу предлагаю помочь с сервировкой.

И все же, расставляя тарелки, я не могу не бросать украдкой на Кэза любопытные взгляды, наблюдая, как он поправляет стулья, достает пару ложек для основных блюд и как щепетильно вытирает руки чистым кухонным полотенцем.

К тому времени, как мы усаживаемся за стол, я успеваю подметить несколько интересных мелких деталей: например, что он помогает матери поднимать самую тяжелую посуду, и что из всей семьи лишь у него есть собственная кружка, и что он старается переместить все овощные блюда на противоположный от себя конец стола.

Ужин проходит куда более гладко, чем я ожидала. Заранее волнуясь, я заготовила несколько безобидных тем для разговора, чтобы скоротать время, но в итоге большей частью говорит мать Кэза – либо восхваляя сына, либо жалуясь на него, но как бы с похвалой.

Это последнее – изящное, тонкое искусство, которое большинство азиатских мам и пап явно специально оттачивают к тому времени, как их дети идут в садик.

– Просто мне настолько трудно, – жалуется она, обсасывая мясо с рыбьего хвоста. – Все эти родители постоянно спрашивают меня: «Как получилось, что ваш сын такой успешный? В чем ваш секрет?» И я честно не знаю, что им говорить, понимаешь? Он всегда занят своими делами, и просто так уж выходит, что ему отлично удается то, что он делает. Как мне это объяснить?

– И правда непросто, – поддакиваю я.

Кэз все это время сидит с напряженными плечами и избегает моего взгляда.

– Хотя это на самом деле грустно, – продолжает она, указывая на сына палочками для еды. – Лучше, если бы он был талантлив в действительно важных предметах, например математике или английском, не так ли? Я всегда внушаю ему – всегда говорю: «Эрцзы, не ожидай, что будешь вечно зарабатывать на жизнь своей внешностью и актерской игрой. Вместо этого ты должен взяться за учебу». Но он никогда не слушает.

Кэз потирает шею с плохо скрываемым волнением, краска на его щеках разливается сильнее. Он весь на пределе, но, похоже, я единственная это замечаю.

– Ну, он трудится очень усердно, – медленно говорю я, не в силах подавить защитную реакцию внутри себя. – И люди ждут от него очень многого, даже слишком. Хочу сказать, я впечатлена, что ему вообще удается совмещать все.

Мама Кэза смотрит на меня с удивлением. Но в тот момент, когда она собирается что-то сказать, Кэз поспешно наклоняется вперед.

– Мам, ты собиралась съесть рыбью голову? Потому что я думаю, мы должны выбросить ее…

– Что?! – В мгновение ока женщина выгребает все остатки тушеной рыбы на свою тарелку, ревниво прикрывая ее обеими палочками. – Тебе вода в мозг попала? Байцзяцзы! – ругается она. «Разоритель семьи». Я узнаю это обидное слово лишь потому, что и моя мать с удовольствием использует его, когда уличает меня в растрате еды или покупке чего-то, по ее мнению, ненужного. – Рыбья голова – самое вкусное, это самая суть.

Кэз облегченно выдыхает украдкой, и его отвлекающий маневр работает целых десять минут. Но когда его мать заканчивает выплевывать пугающе чистые рыбьи кости, она сразу ныряет обратно в тему:

– Кстати, эрцзы, как успехи с теми эссе для колледжа? Ты ведь знаешь, насколько они важны. Ты закончил их все? Я могла бы попросить коллегу прочесть…

– С ними все хорошо, – говорит Кэз, прилагая слишком большое усилие, чтобы его лицо оставалось спокойным. Он теребит край рубашки. – Вообще-то, они готовы.

– Правда?

– Ага. Мне удалось найти… помощь.

Мы украдкой переглядываемся через стол; я прячу нашу тайну внутри.

– О, это здорово, – искренне говорит мама Кэза и с улыбкой обращается ко мне. – Он всегда так упрямо не желает принимать чужую помощь. Это как-то глупо, зачем лишний раз усложнять себе жизнь?

– И правда, глупо, – соглашаюсь я.

Кэз прочищает горло, его лицо напряжено.

– Просто… не люблю причинять людям неудобства.

Мать снова тычет в него палочками, но исполняет этот жест с возмущенной нежностью.

– Ша эрцзы, да что ты знаешь? Когда тебе кто-то дорог, ты хочешь, чтобы тебе причиняли неудобства, – ты не будешь возражать, если этот человек будет причинять тебе неудобства каждый день до конца твоей жизни. Вот что такое любовь. Вот и вся ее суть самом деле.

Когда все заканчивается, Кэз и его мать провожают меня, не обращая внимания на мои уверения, что я могу дойти одна. В воздухе веет свежим холодком, сладким ароматом травы, сосен, ночных цветов и подтаявшего снега.

– Было очень, очень приятно познакомиться с тобой, Элиза, – говорит женщина, похлопывая тыльную сторону моей ладони. В свете фонарей цвет ее волос кажется огненно-каштановым. – Тебе следует заглядывать почаще.

– Я постараюсь, – говорю я неопределенно, избегая любых обещаний, которые не смогу сдержать.

Она сияет. Похлопывает мою руку в последний раз.

– О, ты должна.

Затем, препоручив Кэзу проводить меня домой «как подобает джентльмену», она машет нам обоим и исчезает обратно в здании.

И остаемся только мы.

– Итак, – говорю я, и вся моя неловкость возвращается. – Эм-м… тебе, вообще-то, не обязательно идти со мной…

– Я хочу, – говорит он – а затем, возможно, уловив изумление на моем лице, делает паузу. – В смысле, я должен.

Какое-то время мы идем в тишине через темную, пустую территорию; наши руки близко, но ни разу не соприкасаются, и я понимаю, что на уме у него то же, что и у меня. Поскольку дело в том… дело в том, что сейчас я должна быть счастлива, испытывать облегчение, что все закончилось, сбросить маску, пойти домой и никогда больше не думать о его семье.

Но на протяжении всего вечера я получала напоминания о том, что от этих чувств просто так не отделаешься. Потому что это уже не просто глупая, минутная влюбленность. А нечто большее. Худшее. Осознание того, что, как бы я ни старалась защититься, сколько бы преград ни воздвигала и какие бы границы ни проводила между нами, я обречена: Кэз Сонг разобьет мое сердце. Вопрос лишь в том, когда и насколько сильно.

И возможно, это уже происходит. С того самого момента в чайной он ведет себя так… отстраненно. Так непохоже на себя. Возможно, это просто его способ меня отвергнуть.

Я даже не замечаю давление, растущее в глазах и горле, пока не шмыгаю носом. Кэз замирает.

– Стой. Погоди. – Его пристальный взгляд, черные зрачки на темном фоне, встречается с моим. Тревога пляшет по его лицу, как свет по воде. – Ты… плачешь?

– Нет. – Я шмыгаю снова, откидывая голову назад и яростно моргая в пустое, беззвездное небо, пытаясь прогнать влагу из глаз. Но что-то теплое все равно стекает по щеке, прокладывая дорожку вниз к подбородку.

Кэз на секунду колеблется, открывая и снова закрывая рот, а затем протягивает руку и смахивает слезинку одним легким движением большого пальца.

Я резко опускаю голову, пристально смотрю на Кэза – его ласковый жест раскрывает что-то внутри меня. Не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя такой: оттаявшей, уязвимой, незащищенной и желающей слишком многого, с бьющимся на пределе возможностей сердцем. А еще не могу вспомнить, когда в последний раз плакала вот так. Не от гнева, унижения или досады, а из-за непонятной боли глубоко в груди.

– Извини, – бормочу я хриплым, сдавленным от эмоций голосом. Теперь, когда слезы уже льются, остановить их мне не под силу.

Кэз ничего не говорит, а просто вытирает мои падающие слезы, и через какое-то время я могу продолжить:

– Боже, поверить не могу, что я на самом деле… Фу, это так ужасно…

Теперь он смеется: мягкий звук, растворяющийся в воздухе между нами.

– Это не смешно, – говорю я, хотя и сама уже посмеиваюсь: мои щеки влажные, из носа течет, звук моего голоса дребезжит. По сути, из меня бы вышла идеальная иллюстрация понятия «запутался в себе».

– Разумеется, нет, – соглашается Кэз. Он снова вытирает мои щеки, затем нежно кладет другую руку мне на затылок, утешая меня, как будто я просто ребенок. – Так в чем же дело? Тебе так не понравилось у меня дома? – Он говорит это шутя, но я вижу на его лице след искреннего беспокойства.

– Нет-нет-нет, – поспешно отвечаю я. – Нет, у тебя дома потрясающе – в смысле, конечно, терракотовый воин явно сомнительный вариант для декора…

– Выбор моего отца. Мы с мамой тоже ненавидим эту скульптуру. Все время пытаемся избавиться от нее, когда его не бывает дома, но отец всегда находит способ вернуть ее обратно.

– Твоя мама тоже очень милая, – говорю я ему со слезами в глазах.

Он поднимает брови.

– Ты бы видела, как она засовывает статую в мешок для трупов.

Я невольно фыркаю от смеха, затем продолжаю:

– Все милое. Но…

«… в этом и проблема».

Если так будет продолжаться, я могу просто умереть от чувства вины. Но если это закончится, мне тоже найдется из-за чего страдать. Каким-то образом, несмотря на все свои правила и оговорки, я уже слишком глубоко увязла, затерялась в волнах так далеко от берега, что кажется, легче утонуть, чем продолжать плыть.

– Эй, – мягко говорит Кэз, опускаясь на каменную скамью и притягивая меня к себе. – Это… – он выдерживает паузу. Я слежу за его дыханием. – Мы слишком далеко зашли? Хочешь остановиться?

Мое сердце падает, и ночь как будто застывает вокруг нас.

Хочу ли я остановиться?

Я должна. Разумным – и неэгоистичным – поступком было бы прекратить это, пока я еще могу, пока бо́льшая часть моего сердца еще цела. В это вовлечено уже слишком много людей: Эмили, мать Кэза, все мои читатели и все его фанаты. И разумеется, у него не будет синдрома отмены, для него это просто-напросто еще одна работа, ничем не отличающаяся от любого актерского проекта, за которые он брался раньше.

Но когда я в темноте вглядываюсь в его лицо, мысль о том, чтобы отпустить его сейчас, отзывается во мне болезненным спазмом. Потому что я слишком хорошо знаю, как все будет после: мы станем чужими, и я снова буду одна, как всегда. Я никогда не смогу поговорить с ним, быть так близко к нему, как сейчас, и пусть это всего лишь игра.

Потому что я эгоистична, я хочу жить в этой мечте так долго, как только сумею.

И я точно знаю, как этого добиться.

– Мы не можем останавливаться, – слышу я свой голос, когда полностью продуманная ложь срывается с губ. Сколько раз я уже лгала? Так много, что и не сосчитать. Но единственное, благодаря чему мне вообще удалось втянуть Кэза в эту сделку, – притвориться, что все это ради его карьеры. А теперь это единственный способ его удержать. – Потому что… потому что нам еще нужно вместе дать интервью.

Кэз отодвигается.

– Интервью? Не помню, чтобы ты о нем предупреждала.

– Видимо, забыла, – говорю я, надеясь, что он не услышит дрожь в моем дыхании. – Но оно для известной компании, и я уже пообещала Саре Диаз, что мы найдем время. Оно после каникул Весеннего фестиваля, так что если мы сможем продолжать в том же духе…

– Если ты согласна, я тоже, – медленно говорит он. Слишком темно, чтобы разглядеть выражение лица, но я чувствую на себе его пристальный, словно ищущий взгляд. – Но кроме интервью, нет никаких других причин?

Я нервничаю. Нужные слова уже здесь, теснятся в моем горле. Я могла бы сказать ему. Быть честной хоть раз в жизни. Быть храброй. Мое сердце начинает биться громче, так громко, что я уверена: он это услышит. Я делаю вдох. «Скажи ему!» Но все, что у меня выходит, – это:

– Конечно нет.

– Конечно нет.

Отчего-то его голос напряжен.