Как это обычно бывает, по мере приближения Нового года по лунному календарю дни летят быстрее. Больше нудных уроков. Больше тестов, бессмысленных домашних заданий, обедов на крыше. Больше комментариев, и за время моего сна их накапливается так много, что у меня уже не хватает времени отвечать на все.

Дела с «Крейнсвифтом» тоже идут бодрее. Теперь, когда у меня солидная аудитория, Сара настаивает, чтобы в своем блоге я давала читателям то, чего они так хотят, – и в моем случае это посты о работе Кэза Сонга.

это ок??

Я пишу уехавшему на очередные съемки Кэзу, снова ощущая тот же знакомый рывок – смесь предвкушения с виной, – что и всякий раз, когда условия стажировки затрагивают нас двоих.

могу я к тебе приехать?

Проходит пара секунд, и на экране чата появляются три маленькие точки. Кэз печатает ответ. Затем они исчезают. Появляются снова.

Наконец, приходит сообщение:

Ок. Но обещай, что не будешь смеяться.

– О боже, – говорю я, выходя из машины спустя час.

Никогда раньше не бывала на настоящей съемочной площадке, но эта почти точно такая, как я себе представляла: гигантские зеленые экраны, установленные на траве, закрывают клочки неба; съемочная бригада и гримеры снуют между импровизированных палаток; повсюду реквизит вроде мечей и гучжэнов [18], оставленный мерзнуть под открытым небом. Я запоминаю каждую деталь, уже обдумывая, как расскажу в будущем посте обо всем, что сейчас вижу.

Как раз снимают эпизод боя, и у меня практически отвисает челюсть, когда я замечаю Кэза в нескольких метрах от себя.

Я с трудом его узнаю.

Во-первых, на нем халат. Не банный халат, а самое что ни на есть историческое одеяние с вышитыми по бокам драконами и широкими, ниспадающими рукавами. Похоже, что и сделано оно из настоящего шелка: при каждом движении Кэза черная ткань колышется и переливается в солнечном свете. Я не могу отвести глаз. Каким-то образом костюм заставляет его казаться выше, старше, внушительнее, хотя и скрывает почти все тело.

А еще эта прическа (ну, то есть парик). Часть волос перевязана и скреплена замысловатой короной, остальные струятся по спине рекой блестящих чернил.

– Заново! – кричит коренастая женщина средних лет – предполагаю, режиссер – из-за мониторов камер. Одной рукой она делает нетерпеливое движение. – Кэз, следи за тем, что поворачиваешь голову вот так, когда… – Остальные ее указания теряются в потоке беглого китайского с акцентом.

Но похоже, Кэз все моментально понимает. Он показывает ей большой палец и тут же корректирует позу, с непреклонно-сосредоточенным выражением лица поднимая вверх в воздухе очень реальный на вид меч. Его челюсть напряжена, взгляд пристальный, привычного скучающего вида как не бывало.

Пятеро мужчин в костюмах ассасинов бросаются к нему, и он… вращается. Ударяет. Приседает.

Его движения молниеносны, сильны. Клинки актеров рассекают воздух идеально синхронно, словно в каком-то жестоком танце, элегантном и пугающем одновременно. Меч Кэза взмывает в очередной раз, сразив двоих из нападавших.

Торжествующая усмешка вспыхивает на его лице.

– О боже, – повторяю я с легкой хрипотцой в голосе.

И хотя Кэз Сонг нравится мне уже некоторое время, его мастерство восхищает меня до глубины души.

Он невероятный профессионал своего дела.

Кэз выполняет оставшуюся часть постановочного боя с той же сосредоточенностью и точностью, а когда его тело плавно переходит из одной позиции в другую, руки мелькают так быстро, что кажутся размытыми, и лишь когда режиссер кричит «Снято!», он, наконец, замедляется. Опускает свой меч.

Его лоб блестит от пота, дыхание учащенно, пряди темных волос выбиваются из пучка, но все лицо сияет. Прямо-таки в эйфории. Выглядит он так, будто с удовольствием повторил бы эту последнюю сцену еще раз двадцать.

Тут он замечает меня.

Прежде чем я успеваю собраться с мыслями, уголок его рта приподнимается в той изогнутой улыбке, которую я втайне так люблю: на щеках ямочки, ровные белые зубы сверкают. Это невыносимо – я хочу верить, что улыбка настоящая, что предназначена она только мне. Пару секунд назад я убедилась, как же он хорош в своем деле.

– Ты и правда не смеешься, – говорит он, подходя ближе, одеяние струится вокруг него. – Я удивлен.

– Да, но… Тут не над чем смеяться, – говорю я, пытаясь сыграть непринужденность и промахиваясь где-то на десять тысяч километров.

Похоже, я разучилась говорить как нормальный человек.

– М-м-м. – Внезапно он наклоняется, в его глазах блеск. – Постой, не говори мне. Это… – Он указывает на себя, на свой костюм, и мне хочется умереть. – Это тебе нравится?

– Нет. – Но я чувствую, как мои щеки краснеют. – Не будь смешным…

– Я столько не знаю о тебе, Элиза…

– О боже…

– Это знаковое событие в наших отношениях, – продолжает он, с трудом сохраняя серьезное выражение лица. – Знай я раньше, что ты без ума от такого…

– Умоляю, ни слова больше!

К счастью, ровно в тот момент, когда я подумываю о побеге в пустыню Гоби или еще куда подальше, кто-то выкрикивает имя Кэза.

– Идем, – говорит Кэз, протягивая руку. – Устрою для тебя экскурсию.

Я беру его руку, зная, что все это игра, однако чувствую, как скачет мой пульс. Кэз ведет меня по съемочной площадке. Пока мы идем, я наблюдаю, как он выпрямляется, улыбается шире, превращаясь в другую версию себя. Он приветствует гримеров и статистов по именам, смеется над шутками, над которыми, клянусь, обычно даже не улыбнулся бы, останавливается и позирует с актерами второго плана, вскинув под идеальным углом подбородок и тщательно причесав волосы. Затем он показывает мне аппаратуру, в деталях объясняет, как работает реквизит и снимаются определенные сцены, и сообщает, что здешние страховочные тросы старые и уже несколько месяцев как должны быть заменены, но пока еще пригодны для трюков на высоте.

Все это полезный материал, который можно будет использовать в моем посте, но я прекрасно сознаю, что не единственная наблюдаю за Кэзом. Везде, куда мы идем, за нами следят бесчисленные пары глаз; наэлектризованное взглядами пространство подобно лучу яркого прожектора. Режиссеры, съемочная группа, другие члены актерского состава… В теории я знала, что у Кэза очень большие нагрузки, но совсем другое дело – быть здесь вместе с ним и видеть, как усердно ему приходится работать лишь для того, чтобы не облажаться на глазах у всех этих людей.

«Я не могу все испортить», – шепчет в моей голове тихий голос. Нельзя мешать его и без того полной сложностей карьере, показывая, что я запала на него, и зная, что это не взаимно. Лучшее, что я могу сделать, чтобы помочь ему, – выполнить наш уговор и не усложнять ситуацию.

Мы останавливаемся у декораций, изображающих внешнюю сторону дворца – наполовину голубой экран, а наполовину реальные, вычурные каменные колонны, – где как раз близится к завершению другой эпизод.

– Это Минжи, – негромко сообщает мне Кэз, кивая на одного из двух актеров перед нами. – Он играет молодого генерала-сироту. К несчастью, он приносит братскую клятву с персонажем Кайгэ, – указывает на другого актера, – который оказывается наследным принцем вражеского царства и убийцей его отца.

– Печально, – комментирую я, чем заслуживаю в ответ знакомое подергивание губ.

Минжи выглядит максимум лет на двадцать, но у него такое лицо, которое может выглядеть молодо в любом возрасте: с глазами в форме полумесяцев и ямочками на щеках, которые видны, даже когда он не улыбается.

Рядом с ним Кайгэ смотрится полной противоположностью во всех отношениях. Ему тоже лет девятнадцать-двадцать, но его мрачное выражение и жесткие, застывшие линии лица подходят скорее тому, кто прожил десятилетия. К тому же он кажется мне знакомым, хотя уверена, что никогда не встречала его раньше.

Как только режиссер объявляет перерыв, эти двое идут к нам. Ну, то есть Минжи идет. Кайгэ, опустив глаза и с непроницаемым лицом просто волочит ноги следом.

– Так-так, звездный мальчик пожаловал к нам, – выдает Минжи на китайском, проделывая это странное объятие-одной-рукой, которым владеют все парни. Затем лучезарно улыбается мне. – И привел с собой знаменитую писательницу!

Кайгэ просто кивает в мою сторону.

– Ну же, Кайгэ. – Минжи оборачивается и пихает напарника локтем в ребра. – Впервые в жизни Кэз приводит девушку на съемки, а ты даже не хочешь поздороваться?

Глаза Кайгэ на миг расширяются, глядя на то место, где локоть Минжи задел его рубашку, и его уши краснеют. Затем он хмурится.

Интересно.

– Привет, – здоровается со мной Кайгэ.

Голос юноши звучит жестко, настороженно. Или мне кажется? Прежде чем я успеваю его раскусить, он переводит глаза с меня на Кэза, и они обмениваются странными, непонятными мне взглядами. Что они скрывают?

Кэз отрицательно качает головой, и Кайгэ прочищает горло.

– Что ж, прошу меня извинить, – бормочет он и в одиночестве куда-то уходит.

Наступает долгое молчание.

Значит, мне не показалось.

– Эм-м, – отваживаюсь я. – Неужели я… чем-то обидела его, или…

– Нет, – быстро говорит Минжи, одаривая меня застенчивой улыбкой. – Не переживай. Он просто по природе немного скептически настроен к любым отношениям между актерами и людьми, не имеющими отношения к искусству и кино.

Я морщу лоб.

– Что? Почему?

– Ну, просто это очень сложно, разве нет? – Минжи выглядит удивленным, что мне вообще взбрело в голову спрашивать. Кэз рядом со мной притих, его челюсть напряглась. – Мы все время на съемках, у нас плотный график, и мы получаем либо слишком много, либо слишком мало внимания, и фанаты могут быть прекрасными в одних ситуациях и довольно… невыносимыми в других. И знаешь, проблема знаменитостей в том, что ты всегда получаешь от них лишь кусочек – часто даже не самый большой. Для большинства людей этого мало.

– Оу! – Теперь я вдруг вспомнила, где в последний раз видела лицо Кайгэ, – хотя лицо на самом деле принадлежало не ему, а его сестре Кайлинь, известной актрисе любовных драм. В прошлом году она печально прославилась связью с бухгалтером. Подробностей не помню, но их расставание вышло весьма неприятным и очень публичным.

– Но не волнуйся, – повторяет Минжи, и его усмешка становится шире. – Всегда есть исключения, и что бы ни делали вы двое, это явно работает.

Я выдавливаю слабый смешок. С опозданием на пару мгновений Кэз тоже смеется.

После окончания съемочного дня мы втроем располагаемся за угловым столиком чайной. Все здесь выкрашено в бирюзовые и розовые тона, а шикарное внутреннее убранство, судя по всему, выбрано исключительно с целью заманивать ванхунов – блогеров, которые обожают делать красивые фотки. Должно быть, это действует: все здешние посетители выглядят великолепно, а группа девушек, одетых все как одна в брендовые шмотки, беззастенчиво пялятся на Кэза с самого момента нашего появления. Я стараюсь не обращать на них внимания и мысленно фокусируюсь на тексте поста о сегодняшнем дне. Возможно, начну с описания костюмов, их текстуры при ближайшем рассмотрении, того, что чувствуешь, наблюдая, как твой парень разгуливает в традиционной одежде…

Минжи издает громкий вздох.

Я поднимаю глаза. Он вздыхает уже, наверно, десятый раз с тех пор, как ему принесли молочный бабл-ти с манго, а прошло всего пять минут (и две хихикающие стайки ванхунов).

Кэз приподнимает бровь:

– Что-то не так?

– Все в порядке.

– Ну ладно. – Кэз пожимает плечами и возвращается к изучению меню.

Рот Минжи открывается, потом захлопывается, выпятив губы. Проходит полминуты, прежде чем актер выпаливает:

– Ладно, ладно. Если вам правда нужно знать, думаю, я сделаю одолжение и просто во всем сознаюсь. И если вы хоть кому-нибудь расскажете об этом, я буду яростно все отрицать – но… я, возможно, нуждаюсь в паре советов насчет отношений.

– Что ж. Невероятное событие, – замечает Кэз, удобно откидываясь на спинку. – Прямо-таки историческое.

Минжи свирепо смотрит на него.

– Просто выслушайте меня, о’кей? Это насчет… есть один… один человек, я им интересуюсь уже с некоторых пор и часто вижу его…

– Кайгэ? – одновременно догадываемся мы с Кэзом.

На лице Минжи застывает выражение такого неподдельного шока, что мне почти стыдно за то, насколько это очевидно. Его глаза перебегают с Кэза на меня и на другие столики, которые сейчас пустуют.

– К-как… как вы узнали…

– Все знают, – говорит Кэз с некоторой иронией. – Буквально все. Гримеры, тот курьер, который приезжал в прошлый вторник, наш инструктор по верховой езде… – Он делает паузу и кивает головой в сторону владелицы кафе, которая, должно быть, лет на двадцать старше и тоже беззастенчиво пялится на него. – Держу пари на все мои сбережения, что даже она знает. Это, пожалуй, самый известный секрет на свете.

– Блин! Неужели по мне так заметно?

– Кайгэ выглядит намного хуже, – заверяю я его. – Ты, вообще-то, казался довольно спокойным, когда я увидела вас вместе.

– Погоди. Ты хочешь сказать… – Не думала, что глаза Минжи могут стать еще шире, но похоже, я ошиблась. – Ты имеешь в виду, есть шанс, что это может быть взаимно или…

– Ты такой невнимательный, – беззлобно говорит Кэз.

– Так тебе нужна наша помощь? – спрашиваю я, прежде чем мы отвлечемся.

Минжи удается взять себя в руки ровно настолько, чтобы ответить:

– Я хотел сказать ему прямо. Написать записку или типа того. Но у меня есть только вот это…

Пару секунд он шарит в кармане, прежде чем бросить на стол между нами скомканный листок бумаги. Письмо. Я подставляю его под свет из окна. Оно написано на китайском, иероглифы вдавлены так глубоко, что их почти видно с другой стороны, но я все равно могу прочесть, потому что там всего три слова:

Кайгэ. Привет. Я..

– Ну что ж. – Я запинаюсь, подыскивая подходящие слова, и кладу письмо обратно на стол. – Это определенно уже что-то.

– Это что-то – дерьмо, – ворчит Минжи. – Я понятия не имею, что написать.

– Элиза во всем этом очень хороша, – говорит Кэз, и сперва я даже не понимаю, что он сделал мне комплимент. А может, я его переоцениваю, и это попытка спихнуть всю ответственность на меня? Когда я поворачиваюсь к нему, он лишь улыбается.

Затем кресло скрипит. Минжи демонстративно встает со своего места.

– Прошу. – Он смотрит на меня сверху вниз большими, умоляющими глазами, сложив ладони вместе, будто в молитве. – Прошу, помоги мне. Я готов тебе заплатить даже за пару строк. И я прочел это твое эссе – мне всего лишь нужно что-то на четверть такое же трогательное, и я… я буду в шоколаде.

– Думаю, я смогу выдать пару предложений, – медленно говорю я. – Они будут довольно общими, я ведь не настолько хорошо знаю Кайгэ, так что просто… немного изменю детали, ладно?

Минжи быстро кивает:

– Что угодно.

– Ладушки. В общем… – Я выдерживаю паузу. Избегаю любопытного взгляда Кэза, переплетая пальцы на коленях, где их никто не может видеть. – В общем, ты мог бы рассказать о том, как… ну, например, как он смеется. Громко по утрам, или приглушенно во время разговора по телефону, или как он всегда откидывает голову назад, когда находит что-то забавным. Как ты… как ты видишь ямочки на его щеках, лишь когда он улыбается чему-то настоящему. Как ревнуешь ко всем, кто его любит, кто знал его раньше тебя.

Я продолжаю:

– И наверняка ты не хотел влюбляться. Совсем нет. Наверняка ты боялся. Возможно, смирился с одиночеством, но затем он взял и ворвался в твою жизнь без приглашения, и с тех пор ты в шоке и злишься на себя. На него. Теперь все, на что ты способен, – это сидеть и размышлять, как дурак, о бледном, залитом лунным светом изгибе шеи. Прикидывать потенциальные потери, настоящую цену его слов и заранее готовить лекарства для самого катастрофического разочарования, которое, как ты считаешь, обязательно наступит. И все равно продолжаешь любить его. Упрямо. Намеренно. И… – Я замолкаю, когда до меня доходит, как долго уже рассуждаю, как много наговорила. Боже, что я несу?

К моим щекам приливает жар.

Я едва могу поднять глаза, но трудно игнорировать то, как таращится на меня Минжи, – отвисшая челюсть и широко раскрытые глаза.

А Кэз…

Если у Минжи взгляд огорошенный, то у Кэза – пылающий. Испытующий. Он подался вперед в своем кресле, и я никогда еще не видела на его лице такого ласкового выражения. Затем его губы слегка приоткрываются, как будто он хочет сказать…

О боже! Я облажалась. Теперь-то он точно знает о моей влюбленности. Доброта в его глазах – почти наверняка жалость. Мне вот-вот разобьет сердце мой лже-парень, прямо здесь, на глазах у пяти девушек, почему-то одинаково похожих на Анджелабейби [19], и это унижение я унесу с собой в могилу.

Нет, я должна все исправить. С огромным усилием я издаю мерзкий притворный хохот.

– Извини… эм-м… Без понятия, что я такое говорю, – все это просто пафосная чушь. Ты же знаешь, какими бывают писатели. – Говоря это, я стараюсь смотреть прямо на Кэза, надеясь, что он мне поверит. К моему облегчению, тот взгляд исчез, сменившись более сдержанным. – Но хоть что-нибудь из этого помогло, или?..

– О да, конечно, – говорит Минжи, быстро кивая и что-то строча на бумаге. – Ты очень помогла. Спасибо тебе.

Я слабо улыбаюсь.

– Всегда пожалуйста.

– Правда, есть кое-что еще.

– Ну-ну?

Минжи вздыхает, громко и тяжело, и спрашивает:

– Как думаешь, не будет ли слишком грубо, если я упомяну, как мне нравится его попа?

Я моргаю.

– Эм-м… – На этот раз мне некуда смотреть, кроме как на Кэза. Но он отвел глаза в другую сторону, видимо, погруженный в свои мысли. – Эм-м… нет. Если ты и правда так чувствуешь…

– Да, – заверяет Минжи.

– Тогда не вопрос. – Я откашливаюсь. – Пиши смело.