Хотя это последнее, чего я хочу после игры в ти цзяньцзы, на следующий день я прихожу, и даже вовремя, на первую официальную «тренировку химии». Выяснилось, что Кэз не шутил насчет «альтернативного средства передвижения».

– Ты ездишь на этом? – спрашиваю я, уставившись на мотоцикл размером с лошадь, прислоненный к воротам нашего жилого комплекса. Выглядит это как нечто, на чем охотно ездил бы мафиози или что мог бы купить – в попытке справиться с кризисом среднего возраста – сорокасемилетний миллиардер. Большая часть монстра, от колес до кожаных сидений, глянцево-черная, лишь по бокам стекают огненно-красные разводы. Едва ли этот вид транспорта – первое, что ожидаешь увидеть субботним утром или что приходит на ум, когда тебя приглашают посетить любимую цзяньбинную.

– Красивый, правда? – спрашивает он. Вопрос риторический, потому что Кэз гладит сиденье с большей нежностью, чем партнершу во время откровенной сцены.

Я смотрю на своего лже-парня с его обаятельной улыбкой и непринужденной позой. В отличие от меня, он, похоже, вообще не помнит о вчерашней унизительной игре. Что, в принципе, типично для него – для нас. Он занимается своими делами, не парясь ни о чем, в то время как я сижу и обдумываю каждый наш разговор и удивляюсь, почему мне все не дается так же легко.

– Вау, – сухо говорю я, делая робкий шаг к чудовищному черному зверю. Он даже крупнее, чем показалось вначале.

– Что?

– Ты… не из тех парней, которые дают имена своим мотоциклам, правда? И говорят о них в женском роде? – Когда Кэз не отвечает сразу же, а просто смеется и закатывает глаза, я скрещиваю руки на груди. Мой ужас преувеличенный, но не фальшивый. – Ты из них, не так ли?

Он быстро, легко забирается на сиденье и смотрит на меня, приподняв брови.

– Ты бы сочла это нарушением условий сделки?

– Да. Боюсь, это стало бы веской причиной бросить тебя. Особенно если это имя вроде Черной Красавицы. Или Ребекки.

– Ты бы не смогла, – язвит он, бросая мне один из двух мотоциклетных шлемов, свисающих с руля. – Я тебе слишком нравлюсь.

Не знаю, что раздражает меня больше: наглость этого предположения или то, как мое лицо воспламеняется в попытке не дать чувствам волю. «Деловой подход, помнишь?» Я надеваю шлем так быстро, как только позволяют мои неумелые пальцы – лишь бы спрятаться от насмешливого взгляда.

На сиденье позади Кэза я забираюсь самым неграциозным из возможных способов: чуть не врезаясь коленями ему в спину, опуская ноги по сторонам.

– Спасибо, что посоветовал надеть джинсы. – Мой голос звучит немного приглушенно сквозь лицевой щиток. – Я думала, длина моего платья в прошлый раз нанесла тебе глубокую травму.

Его голова слегка поворачивается ко мне.

– Элиза! Если бы не вопрос безопасности, я бы принял тебя даже одетой в мусорный мешок.

– Уверен, что твоя репутация смогла бы это выдержать? – Я пытаюсь сделать вид, что это шутка, но в моем голосе проскальзывает разочарование. Фанаты уже начали расшаривать наши совместные фото и детально анализировать как его манеру одеваться, так и мою. Более тактичные окрестили мой стиль «практичным», «удобным» и «повседневным». Однако менее вежливые настаивают, чтобы я посоветовалась со стилистом «своего парня».

Возможно, Кэз тоже видел эти комментарии, а возможно, почувствовал что-то в моем голосе, потому что вместо ответа завел мотор, и тысяча громких, сильных толчков прокатились по стальному корпусу, едва не сбросив меня.

– Держись крепко, – предупреждает Кэз.

Я повинуюсь, обхватывая руками, словно тисками, его за талию и прижимаясь к его острым лопаткам. В такой близости я чувствую тепло его кожи сквозь футболку и то, как сжимаются его мускулы под кончиками моих пальцев.

Он издает сдавленный звук.

– Черт… не настолько крепко…

– Я не хочу свалиться, – протестую я, но совсем чуть-чуть ослабляю хватку – достаточно, чтобы он мог дышать.

– Ты не упадешь, – весело говорит он, будто сама эта идея абсурдна. – Я тебе не позволю.

Как ни странно, он держит слово.

Мы медленно, спокойно переползаем двор; мои руки по-прежнему крепко обнимают Кэза, а наши тени волочатся за нами, увеличиваясь и обретая четкость, когда мы покидаем ворота комплекса. Дважды Кэз оборачивается, проверяя, в порядке ли я.

Когда я киваю, он переключает передачу, и мы начинаем ускоряться, город поднимается нам навстречу…

И это восхитительно.

Все это.

Поскольку сегодня днем у Кэза съемки, сейчас раннее утро, и небо бледно-голубое, как на акварельном эскизе. В такое время Пекин выглядит по-особенному. Умиротвореннее, что ли. Чистые мощеные улицы и переулки пусты, если не считать пары ржавых старых повозок-рикш и нескольких пожилых мужчин, раскачивающих бамбуковые клетки с птицами и что-то напевающих.

Мы летим мимо них по дороге, зелень деревьев и блеск машин растекаются вокруг нас, формы и подсвеченные силуэты сливаются воедино.

«Так вот каково это», – восторгаюсь я, подставляя лицо солнцу, купаясь в мягко освещающем меня золотисто-медовом свете. И ловлю собственное отражение в боковом зеркале. Сияющее искренним восторгом лицо, прищуренные глаза, струящаяся на ветру рубашка. Я выгляжу живой. Дико счастливой. И почти не узнаю себя.

«Вот что значит быть нормальной. Быть бесстрашной».

Внезапно все мои опасения улетучиваются.

Кэз притормаживает и останавливает мотоцикл на обочине узкой улочки где-то в глубине города. Он спрыгивает первым, высвобождая из-под шлема свою растрепанную ветром прическу кинозвезды, а после помогает слезть на землю мне.

Мгновение я пошатываюсь, дрожа от адреналина. Слишком крепко вжимавшиеся в сиденье колени ослабли, и приходится опереться на ближайший уличный фонарь. Какое облегчение снять давящую тяжесть шлема, почувствовать, как щеки обдувает свежий воздух…

Кэз бросает на меня взгляд и начинает хохотать.

Я замираю, настороженно и чуточку ошарашенно, потому что не могу вспомнить, чтобы видела Кэза смеющимся так раньше: голова запрокинута, и ямочки на щеках такие глубокие, что кажутся неестественными.

Сквозь смех он говорит:

– Элиза. Твои волосы…

– Что?

Руки инстинктивно тянутся к макушке, и я в ужасе обнаруживаю, что мои волосы… торчат вверх. Дыбом. Как после удара током.

Прелестно. Просто прелестно.

Я хмурю брови, чтобы скрыть свое замешательство, приглаживаю волосы парой энергичных взмахов, затем сердито смотрю на Кэза.

– Ни слова больше.

– Да ладно, выглядело не так уж и плохо. На самом деле это весьма стильно…

– Ни слова!

Он подавляет очередной смешок, изображает, как закрывает губы на замок и выбрасывает ключ, – такой вот спектакль – и ведет меня по улице.

– Итак, – говорю я после недолгой паузы; весь восторг и адреналин от поездки улетучились, и слова, что зрели во мне последние двадцать четыре часа, наконец-то срываются с языка. – Думаю, нам стоит поговорить о вчерашнем.

– А что насчет вчерашнего?

Похоже, он искренне растерян, чем лишь подтверждает мои худшие подозрения. Эти вещи не волнуют его так, как меня. Кэзу не надо беречь собственные чувства, он не беспокоится о последствиях своих действий, не думает о том, как одна беспечная улыбка и несколько фальшивых любезностей с его стороны могут кого-то уничтожить.

– Моя сестра, – цежу я сквозь зубы. – Как ты играл с ней и ее друзьями. Что это было?

Он резко останавливается.

– Ну-ка стоп! Так вот почему ты все утро такая злая? Потому что я пару раз улыбнулся твоей сестренке?

То, как он это говорит – с осуждением, будто я специально треплю нервы, – заставляет меня вскипеть от ярости.

– Я не злая, – огрызаюсь я, обгоняя его.

Он моментально догоняет меня.

– Конечно нет. Ведь сейчас твой голос и взгляд такие нежные. Очень мирные. Совсем не похоже, что ты раздумываешь, как меня поскорее придушить.

«Не придушить, – хочется мне поправить его. – Просто заехать тебе пару раз по лицу».

– Я просто… – Я громко выдыхаю воздух сквозь зубы. – Мы не должны втягивать в это наши семьи, понятно? Это слишком. Я не хочу, чтобы моя собственная сестра страдала, когда мы расстанемся.

Ожидаю какой-нибудь колкости, но выражение его лица неожиданно серьезное. Даже немного застенчивое.

– Извини, – говорит он, удивляя меня. – Наверно, я не подумал об этом.

– Конечно не подумал, – бурчу я.

– Эй, послушай. Если это так важно для тебя – я больше не буду этого делать.

Мой гнев слегка ослабевает, хотя недоверие к Кэзу сохраняется.

– Даже не смей, – предостерегаю я, тыча в него пальцем.

Кэз опускает взгляд на мой вытянутый палец, затем снова переводит на меня, и черты его лица приобретают гораздо более знакомое – да, точно, въехать пару раз – выражение веселья.

– Тебе кто-нибудь говорил, что иногда ты выглядишь чертовски пугающе?

Я демонстративно шагаю прямо вперед, не удосужившись ответить.

Цзяньбинная располагается между детским садом, полупустой автостоянкой и заброшенным магазином учебников. Киоск обслуживают двое тощих, загорелых мужчин лет под тридцать, их лбы блестят от пота. На обоих фартуки поверх свободных белых маек и пластиковые нарукавники.

Работники выдают заказ молодой матери, когда подходим мы.

– Два цзяньбина, пожалуйста, – заказывает Кэз на идеальном местном китайском, затем смотрит на меня и переключается на английский. – Что будешь пить? Соевое молоко? Воду? Чай со льдом?

Все еще занятая попытками поправить прическу, я задумываюсь над вопросом и с некоторым смущением отвечаю:

– Э-э… соевое молоко было бы здорово. Спасибо.

– Не за что. – Развернувшись, Кэз плавно переходит на китайский. – Тогда нам одну среднюю чашку соевого молока, с джемом.

Мужчины смотрят на нас с некоторым удивлением, но молча кивают и принимаются за дело.

Большинство ингредиентов уже разложено на прилавке и готово к использованию: картонная коробка, до половины заполненная яйцами; огромные банки с соусом из черных бобов, соевым творогом и маслом чили; пластиковая миска с тестом и контейнеры, доверху наполненные свежими овощами.

Я наблюдаю, как один из поваров разливает липкое тесто по круглой конфорке гриля одним плавным движением и раскатывает, пока оно не истончается, как бумага. Затем разбивает два яйца и повторяет процедуру с ними; белки, упав на горячий металл, моментально застывают, шипя, а желтки скользят к центру, как сдвоенные солнышки.

За считаные секунды тесто приобретает золотистую, хрустящую корочку. Тогда его поверхность посыпают измельченной кинзой и зеленым луком, потом кладут нитевидное свиное мясо, густой слой тофу и хрустящий квадратик жареного теста. Аппетитный аромат разносится в воздухе, смешиваясь с дымом от мангала.

Другой мужчина занимается упаковкой, разрезая приготовленный цзяньбин на две части и складывая их в маленький одноразовый пакет; прозрачный пластик быстро запотевает от пара. Затем, не говоря ни слова, он протягивает пакет нам.

Кэз кивает мне:

– Сначала ты.

Вероятно, будь здесь Ма или Ба, они бы настояли, чтобы я завела шарманку «сначала-ты-нет-сначала-ты», пока один из нас не выдохнется или не скончается от переизбытка вежливости. Но поскольку повар все еще держит пакет, а цзяньбин пахнет просто изумительно, я всего лишь переспрашиваю:

– Ты уверен?

Каким-то образом Кэз умудряется одновременно улыбнуться и закатить глаза.

– Элиза. Просто возьми.

И я беру. Пакет такой горячий, что пальцам больно, и мне приходится исполнить смешной мини-танец, очень быстро перекладывая его из руки в руку, чтобы не обжечься.

– Эм-м… сесе [16], – говорю я повару, все еще смотрящему на меня странно.

Он обменивается взглядом с коллегой; оба качают головами и смеются. Затем он произносит что-то в ответ, но его региональный акцент настолько силен – или, будем честны, мои знания китайского настолько слабы, – что я не могу разобрать ни единого слова, кроме «может». Которое в китайском звучит точно так же, как «встреча», «подкуп», «умный» и еще около пятидесяти слов.

Так что в принципе повар мог сказать все что угодно.

Я безмолвно обращаюсь за помощью к Кэзу.

С непроницаемым выражением лица он сразу переводит.

– Он удивлен, что ты умеешь говорить «спасибо».

– Оу. – Я оглядываюсь на поваров, не зная, как воспринять этот комментарий. Вряд ли это комплимент, но, может, я слишком заморачиваюсь. Может, они не имели в виду ничего плохого…

А затем другой повар скрещивает руки и спрашивает:

– Ни хайши чжунгожэнь ма?

На этот раз я понимаю всю фразу: «Ты вообще китаянка?»

Мое лицо вспыхивает. Внезапно уже и есть не особо хочется.

Кэз прочищает горло:

– Он сказал…

– Угу, я… я поняла, что он сказал. – В моем голосе звучит надлом, нотка чего-то болезненного, и мне приходится отвести взгляд. И уставиться вниз, на прилипший к асфальту кусок старой жвачки. Не стоит так переживать из-за одного бестактного вопроса…

Вот только я уже слышала его раньше. Столько раз. Все возможные версии: «Ты американка? Британка? Ты из местных? Ты действительно китаянка?»

Я не знаю. Иногда объяснять всем, кто ты такая, становится очень утомительно.

Забрав оба наши заказа, мы с Кэзом некоторое время идем молча, просто шагая по городу в неизвестном направлении. Я понимаю, что по идее мы должны тратить это время на общение, но, похоже, оба не знаем, что сказать. С противоположной стороны улицы протягивают ветви ивовые деревья, и ветерок поет свою нежную песню сквозь мокрые листья. Солнце уже приподнялось над горизонтом, и небо совершенно безоблачное – яркая синева и безмятежная тишина. Не такая, как между нами.

Кэз прерывает молчание первым.

– Не думаю, что он хотел обидеть…

– Все нормально, Кэз, – говорю я с жалкой попыткой усмехнуться. – Мы и вправду не обязаны это обсуждать. В смысле, здесь и обсуждать нечего.

– Ну, ты явно расстроена.

– Я не…

– Да. У тебя снова такое лицо. – Он останавливается на середине улицы, выпячивает подбородок и прикусывает нижнюю губу в пародии на меня – такой раздражающей, но такой точной.

Заслоняюсь от него поднятой рукой.

– Я выгляжу совсем не так, – обманываю я. Затем, когда становится очевидно, что он не поверил: – Неважно. Ты все равно не поймешь.

– Почему? – спрашивает он.

Тоже останавливаюсь.

– «Почему?» Ты серьезно?

– Вполне, – говорит он ровно, не отводя от меня темных глаз.

– Кэз. Это не… у тебя таких проблем нет, ясно? – Слова вылетают слишком быстро, слишком честно, горьким потоком без паузы на вдох. – Ты везде свой. Тебе везде рады. Будь то на красной дорожке, в глупой детской игре или в школьной столовой. Ты идеально вписываешься всюду, не прилагая усилий, а… в моем случае это не так.

Я чувствую его удивление и моментально понимаю, что лучше бы вообще ничего не говорила. Что такого особенного в Кэзе Сонге, что мне одновременно хочется открыть ему душу и отгородиться от него стеной трехметровой толщины?

– Может, в школе так и есть, – говорит он наконец, сжав челюсти. – Но иногда, у меня дома… – И он замолкает. Это похоже на тот момент в парке: он будто спорит сам с собой о чем-то, как мальчик, замерший на краю огромного бассейна, не уверенный, достаточно ли безопасно нырять. Прошло столько времени, а он все еще не может довериться. – Иногда я испытываю то же самое, – произносит он в конце концов. Половинчатый ответ, компромисс: одна нога повисла в воздухе, другая твердо опирается о землю. Намек на то, что в нем, возможно, скрывается нечто большее, чем мне казалось.

Между нами устанавливается шаткое перемирие.

Я откусываю от своего цзяньбина и сначала вообще не чувствую вкуса – лишь обжигающий жар, от которого немеет язык, – но затем пикантный привкус тофу наполняет рот, а запах жареного масла почти возвращает аппетит. Что-то внутри меня смягчается.

– Это… неплохо, – нехотя говорю я Кэзу.

– Неплохо, – повторяет он.

Мы переходим улицу, садимся на бордюр, завтракаем и смотрим, как оживает город. «Это правда неплохо», – думаю я. Жить здесь. Быть тут вместе с Кэзом. И хотя Пекин еще не полностью доверился мне, подобные моменты все же дают надежду, что однажды это случится.

Я вырываюсь из своих мыслей, когда Кэз заходится в громком приступе кашля.

И ответственная за романтику часть моего мозга, запрограммированная ждать от всего самого худшего, мгновенно думает: «О боже! Вот оно что. Сейчас он сообщит, что страдает от какой-нибудь хронической болезни и все это время держал ее в секрете, потому что не хотел, чтобы кто-то волновался, но ему осталось жить всего два месяца. В итоге мы получим кадры его последних дней со мной, и там будут кроваво-красные закаты и неспешные прогулки по пляжу, а однажды он просто рухнет на моих глазах и…»

– Прости, – говорит Кэз, слегка морщась. Он приподнимает свой цзяньбин. – Обычно… они… не кладут сюда чили…

Мое сердцебиение замедляется до нормального, паника проходит.

– Стой. Ты не любишь острое?

– Конечно люблю, – ворчит Кэз, но его щеки уже на несколько оттенков краснее, и он явно не спешит возвратиться к еде.

– О боже! – Это так неожиданно, что даже остатки моего недовольства рассеиваются, и я смеюсь. А как только начинаю, не могу остановиться. Все мое тело трясется от плохо сдерживаемого хихиканья, пока я едва не сгибаюсь пополам на бордюре. – О боже. Это потрясающе.

– Что? – спрашивает он резко. – Что в этом такого?

– Просто… вот это да, – выдыхаю я сквозь истерический смех. – Ты смог выполнить массу трюков со сломанной рукой и вытерпеть боль, но не способен выдержать щепотку специй?

Он смотрит на меня хмуро, хотя догадываюсь, что это притворство.

– Здесь их было много, ясно? Как минимум два целых перца чили…

– О боже, перестань… – Я хватаюсь за живот, смеясь сильнее. – Перестань… прости. Не могу. Я серьезно не могу.

– Рад, что ты находишь мою чувствительность к острому такой смешной.

– Ладно, ладно, я… Дай мне минутку… – Я делаю глубокий вдох, как будто собираюсь медитировать, а Кэз наблюдает с такой деланной невозмутимостью, что это лишь снова заводит меня. Я даже не знаю, что в этом такого. Может, это не так уж и смешно – может, я просто счастлива, хотя это вряд ли. Когда я, наконец, успокоилась настолько, чтобы вымолвить пару фраз, я протягиваю ему собственный цзяньбин. – Можем поменяться, если хочешь. Обещаю, в моем вообще нет чили.

Плакучая ива над нашими головами раскачивается, и ее листья царапают мне щеку.

Кэз отодвигает ветки и оценивающе наклоняет голову.

– Как я могу быть уверен, что это не подстава? Ты не положила туда яд или что-то в этом роде?

– Клянусь. Хотя, вообще-то, я уже откусила от него пару кусочков, если ты не против… – Внезапно становится неловко, это чувство парит в воздухе. Это я сделала ситуацию неловкой. Как и всегда.

Но Кэз быстро овладевает собой. Как ни в чем не бывало забирает у меня цзяньбин, слегка улыбается и говорит:

– В следующий раз мы пойдем куда-нибудь, где подают менее острую еду.

– В следующий раз, – повторяю я, с изумлением обнаружив, что мысль о «тренировках химии» больше не ужасает меня.