Движение на кольцевой развязке площади Эускади в полдень было хаотичным и плотным. Серое небо изредка прорезали легкие мазки голубого. Всего лишь мираж. В этом бесконечном потоке машин Андер двигался рывками, подчиняясь мерцанию светофоров, меняющих цвета с зеленого на красный и обратно. Сначала идея поискать парковку на соседних улицах показалась ему удачной. Но не тут-то было: задача оказалась просто невыполнимой – не нашлось бы места даже для велосипеда. Устав наматывать круги, он решил больше не терять времени и поехал прямиком на подземный паркинг площади.
Спустя некоторое время, возвращаясь от дома Виктора Эрмосо, Андер мысленно перебирал в голове ту скудную информацию, которую удалось собрать о второй жертве. Сначала он отправился в психиатрическое отделение больницы Басурто, где работал мужчина, но визит оказался практически бесполезным. Коллеги погибшего были потрясены новостью и не могли найти объяснения случившемуся. Они не знали никого, кто мог бы желать ему зла, ни одного явного врага. Однако некоторые признали, что за годы работы в больнице у Виктора случались небольшие конфликты с пациентами, несогласными с его диагнозами. Но эти инциденты никогда не выходили за рамки допустимого. Эрмосо был уважаемым специалистом, прошел длинный карьерный путь и пользовался большим авторитетом в Коллегии психиатров Бискайи, которая регулярно привлекала его в качестве судебного эксперта для проведения психиатрических экспертиз.
Инспектор показал им фотографию Экторa Веласкеса, но никто его не узнал. Мысль о том, что Эктор может оказаться тем самым Н9, начала приобретать четкие очертания. Сейчас он был первым по-настоящему серьезным подозреваемым, которого дало следствию это запутанное дело, – несмотря на упрямство Гардеасабаля, настаивавшего на причастности Эухенио Ларрасабаля.
Разговор с вдовой Виктора также не принес новых зацепок. Женщина была убита горем; ее взгляд, полный непонимания и ярости, произвел на инспектора сильное впечатление. Она была в полном шоке, у нее просто не укладывалось в голове, что кто-то мог убить ее мужа. Ошеломление и беспомощность, которые она испытывала, – вот и все, что Андер смог вынести из этой беседы.
Он направился обратно к машине, позволяя городскому шуму поглотить себя. В этом хаотичном, но ритмичном водовороте голосов, машин, огней, дождя и фонового гула Андер еще острее почувствовал боль пытавшейся осознать утрату супруга вдовы. Словно полуночный поезд, через его сознание пронеслись воспоминания о потерях, оставивших в его жизни неизгладимый след.
Он постоянно видел во сне мать. Причем сон этот всегда был один и тот же. Она была одета в платье с синими цветами, а спину ей согревала черная шерстяная шаль. Женщина шла в сторону леса, но, прежде чем скрыться среди деревьев, неизменно оборачивалась и смотрела в окно его комнаты. Их взгляды на несколько секунд пересекались. Затем она вытирала слезы и растворялась в густой зелени.
Андеру было тринадцать, когда это произошло.
В то время его семья жила в частном доме в Ачондо. Полиция пришла к выводу, что мать ушла из дома добровольно. Она не оставила прощальной записки, но этому не придали особого значения.
О ней больше не слышали.
Но почему?
Этот вопрос терзал его каждый день. Отец, сестра и он сам были вынуждены строить жизнь с нуля. Несмотря на то что прошло уже больше тридцати лет, мать являлась ему каждую ночь. Во сне он хорошо видел каждую черту ее лица. Он цеплялся за этот последний взгляд, полный разрывающей сердце любви, как за самое ценное сокровище. Этот момент навсегда запечатлелся в сознании юного Андера. В тот день часть его души умерла.
Больше всего его терзали апатия и смирение, с которыми отец встретил исчезновение матери. Он принял уход жены без борьбы. Не бросился ее искать. Эта обида застряла в сердце мальчика и не давала покоя. В те редкие моменты, когда он решался упрекнуть отца прямо, тот лишь опускал голову и плакал.
Годы спустя, когда казалось, что жизнь понемногу возвращается в привычное русло, судьба нанесла новый удар – исчезновение сестры, Энары. Невосполнимые утраты продолжали мучить мужчину: и те, которых он не мог предотвратить, и те, в которых был виноват сам. Например, развод.
Андер и Амелия познакомились в начале нового тысячелетия. Они встретились на семинаре по криминологии: он – как полицейский, она – как психолог. Через два года поженились. Креспо называл эту внезапную любовь «эффектом двухтысячных», потому что красота Амелии вывела из строя его волю – так, как, по прогнозам, должно было вывести из строя компьютеры по всему миру в 2000 году. Андер был безумно влюблен в нее и тогда, и сейчас, но изменить уже ничего нельзя – ему не вернуть тех чувств, что были между ними. Он сам их похоронил.
Проблемы начались, когда его повысили до инспектора. Андер проводил на работе целые марафоны по разбору пылившихся у него на столе дел, тогда как семье доставались лишь крохи его времени. Так получилось, что «висяки» раскрывались с той же скоростью, с какой их брак рассыпался на части. В конце концов они решили, что будет лучше, если Амелия и Амайя переедут в Сан-Себастьян.
Звук автомобильного клаксона вернул бесцельно бродившего по улицам мужчину в реальность. Перед ним был студент, который, смущенно подняв руку, извинялся перед водителем за то, что перешел улицу на красный. Парень споткнулся и уронил несколько книг на тротуар. Инспектор улыбнулся: неуклюжесть этого юноши напомнила ему о дочери, которая тоже всегда что-то роняла, когда нервничала.
Андер решил остановиться выпить кофе и заодно позвонить Амайе. Ему нужно было услышать ее голос.
– Привет, пап!
– Привет, малыш, как ты?
– Все хорошо, вся в учебе. У нас квалификационные экзамены в самом разгаре, – ответила Амайя.
Андер слышал приглушенные голоса и скрип стульев на фоне голоса дочери.
– Так удивительно, что ты звонишь. Что-то случилось?
– Разве отцу нужна причина, чтобы позвонить дочери? – нервно усмехнулся он. – Все хорошо, полный порядок, – солгал он, скрывая беспокойство об отце и тревогу, которую всколыхнули в нем воспоминания об Энаре. – Просто хотел тебя услышать.
– Ты забыл добавить «твой сопрано». Надо было сказать: «Хотел услышать твой сопрано». – Девушка залилась смехом. – Ладно, пап, я пошла, мне еще заниматься. Кстати, не забудь, что в этом году я приеду на Рождество к тебе, хорошо? Где-то двадцатого, чтобы отметить Санто Томас[16] с подружками из Бильбао.
– Отлично. На Рождество пойдем к дедушке. Мы еще обсудим меню, подарки и прочее до твоего приезда.
– Договорились.
– Слушай, Амайя… Как там мама? – спросил мужчина, понизив голос.
– Прекрасно, как всегда, не переживай. У нее есть Перу. – Она имела в виду нового мужа Амелии, «сноба-дурака», как любил называть его Андер. – А ты, похоже, все еще один… Насколько я знаю.
– Вовсе не один. Не забывай о Горритчо.
На другом конце линии фыркнули.
– Он не в счет! – возмутилась она. – Ладно, пап. Люблю тебя. До скорого.
– Я тоже тебя люблю, малыш. Пока.
Андер положил трубку и продолжил пить кофе, погруженный в свои мысли. Он наблюдал за прохожими, сновавшими под арками здания: у каждого из них своя жизнь, своя история, свои раны, что нужно залечить, и свои люди, с которыми можно разделить радость, за которых стоит побороться. Он сделал последний глоток, оплатил счет и направился к парковке.
Когда он уже собирался войти в лифт, раздался звонок.
– Слушаю, Альдай.
– Здравствуйте, шеф. Поиски Эктора Веласкеса результатов не принесли. Он растворился, словно призрак.
Андер попросил агента проверить базы данных в поисках информации о заключенном, сбежавшем из психиатрической клиники Ордуньи. Существовала вероятность, что имя Веласкеса всплывет в какой-нибудь транзакции или записях отелей и аэропортов.
– Ты проверил базы других подразделений?
– Да, я разговаривал с ОТП. Они провели поиск, подключив все доступные: государственную полицию, автономную, местную, Интерпол, страховые службы, муниципальный реестр, налоговую, гражданские, коммерческие и имущественные реестры… буквально все. Ни одного совпадения. Он будто испарился.
– Эктор по профессии актер. Он мог сменить имя и остаться в Испании или – кто знает – сразу же после побега покинуть страну, – сказал Андер. – Объяви его в национальный и международный розыск, Альдай. И пусть Торрес отправит Красное уведомление в Интерпол.
Красные уведомления, или Red Notices, – это ордера на розыск и арест преступников, которые отправляются в Международную полицию. Та, в свою очередь, передает их полицейским службам двухсот стран-участниц.
– Есть, шеф. Кстати, как прошла встреча со вдовой Эрмосо? – спросил агент.
Инспектор сел в машину и закрыл дверь.
– Она не сказала мне ничего нового.
Он завел машину и выехал на дорогу. Из-под колес проезжающих автомобилей разлеталась вода. Андер решил просто покататься по городу. Он всегда так делал, когда нужно было подумать и привести мысли в порядок. Иногда он ограничивался короткой поездкой, а порой он мог часами колесить по улицам, меняя уютный свет и асфальт города на пыльные проселочные дороги.
Сейчас ему это было нужнее, чем когда-либо: смесь своей и чужой боли, гнев и тоска сжимали ему грудь; отчаянно хотелось кричать. Он доехал до вершины горы Арчанда и остановился на смотровой площадке, с которой открывался вид на весь Бильбао. Выйдя из машины, мужчина оперся на потрепанную временем деревянную ограду и закричал. Он кричал, пока не остался без голоса.
Роли. Эти чертовы роли, которые пытаются управлять обществом, будто божественное предписание. Роли, связанные с полом, социальным классом, религиозными убеждениями… Роли, роли и снова роли. Стереотипы, сковавшие тех, кто считает, что будущее предопределено заранее и их воля ничего не может изменить. Именно против этих условностей Мирен боролась всю свою жизнь.
С раннего детства она была выдающейся ученицей, способной запомнить любой показанный ей текст. Ее мозг был как губка, легко впитывающая любую информацию. Вскоре как учителя, так и родители стали подталкивать ее к поступлению на престижную специальность – юриспруденцию. Она должна была стать первым адвокатом в семье Сарандона. Но девочка росла, и по мере ее взросления росли и ее амбиции. Она не собиралась быть пассивным наблюдателем. Конечно же нет. Особенно когда речь шла о жизни и будущем, которые по праву принадлежали только ей. Она замечала, как родители поддерживали мальчиков из ее окружения в занятиях контактными видами спорта, например, борьбой, боевыми искусствами или боксом, в то время как ей приходилось довольствоваться плаванием или гимнастикой. Это неравенство ее возмущало.
Когда Мирен исполнилось шестнадцать, она разбила свою копилку и наконец бросила занятия балетом, оплатив накопленными деньгами занятия в школе тхэквондо. Родители пришли в ужас. Мать рыдала, а с отцовского лица несколько дней не сходило разочарование. Но решение было принято, и пути назад не было.
Мирен никогда не винила родителей за то, что они направляли ее образование в это русло; в конце концов, они оставались последовательными в своем взгляде на жизнь – консервативном, глубоко укорененном в религиозных убеждениях, которые просто не позволяли им воспитывать дочь иначе. По правде говоря, несмотря на разочарование, они никогда не запрещали ей принимать собственные решения. Иногда мать, конечно, пыталась давить на чувства – применять тот эмоциональный шантаж, к которому часто прибегают родители, понимающие: поезд уходит и жизнь детей, как и принятые ими важные решения, ускользают из-под контроля.
Мирен в красках помнила разговор за ужином, когда сообщила родителям что пойдет учиться на криминалиста, чтобы затем стать следователем.
– Как это на криминалиста? – воскликнула мать, прижимая руку к груди. – Ты что, с ума сошла? А как же юридический?
– Юриспруденция – это карьера, которую вы мне прочили, но я к ней никогда не стремилась. Я ее ненавижу, – призналась девушка со слезами на глазах.
– Но, дочь, подумай хорошенько. Это престижная профессия со множеством возможностей. Ты же знаешь, как это важно сегодня, с таким-то уровнем безработицы, – настаивал отец. – Кроме того, у тебя блестящий ум, который идеально подходит для этой специальности. Твои преподаватели всегда об этом говорили. Помнишь, как дон Патрицио с гордостью звал тебя «адвокатом»?
– Если у меня действительно такой выдающийся ум, как вы говорите, чего вы тогда волнуетесь? С ним я добьюсь успеха в любой области, в которой решу себя реализовать, правда? В чем проблема?
– В чем проблема? – воскликнула мать, ее нижняя губа задрожала от гнева. – Ну, раз твой отец не может этого сказать, скажу я. Профессия полицейского очень тяжелая. Она требует силы, а в некоторых случаях придется даже применять насилие.
– А я женщина, поэтому не могу быть сильной и действовать жестко, да, мам? – перебила ее Мирен, бросив на женщину злой взгляд.
– Именно! Видит бог, я не сторонник мужского шовинизма, но женщина просто не может работать шахтером, строителем… или полицейским.
– С меня хватит, – сказала девушка, вставая из-за стола. – Я пришла не просить у вас разрешения, а сообщить о своем решении. А теперь, если не возражаете, я пойду.
Затягивая шнурки на черных форменных ботинках, Мирен с горечью улыбнулась, вспоминая те семейные споры.
Закончив поправлять униформу и снаряжение, она направилась к столу Клаудио, который находился в отделе находок. Сегодня им предстояло патрулировать район Старого города, и у Мирен уже зрела идея. Неофициальное задание, которое, без сомнения, крайне не понравится ее напарнику. Впрочем, агент знала: в конечном итоге он все равно уступит. Он всегда уступал.
Сарандона вошла в просторный зал подразделения и увидела группу полицейских, столпившихся вокруг пожилого служивого – крепкого, румяного, с добродушным видом и внушительным пивным животом, который нависал над поясом и натягивал кобуру до предела. Завидев ее, Клаудио сразу же двинулся ей навстречу.
– Ты сегодня ранняя пташка, – сказал он, лукаво улыбаясь.
Мирен закатила глаза на это замечание. Мужчина всегда был недоволен ее непунктуальностью, но в этот раз она опоздала всего на пять минут.
– Сегодня тебе не на что жаловаться, – сказала она. – Кстати, вижу, нам выпала честь наслаждаться обществом Чемы Эрреро, также известного как Чема Краткий. – Она кивнула в сторону группы и насмешливо скривила губы.
– Да брось ты, Мирен. Не будь к нему так строга: ты же знаешь, что он мой друг, да и со здоровьем у него последнее время неважно. – Офицер жестом показал, чтобы она говорила потише.
– Ты не перестаешь меня удивлять, Клаудио. Здоровье, говоришь? Это ты про его последний больничный из-за вывиха лодыжки, верно?
– Ну да.
– И на сколько он его брал?
– На семь месяцев, – признался собеседник, почесав затылок.
– Прекрасно. Семь месяцев на восстановление после вывиха лодыжки – да он просто чемпион. Если мне не изменяет память, до этого он почти столько же провалялся из-за больного колена. Поправь меня, если ошибаюсь, коллега. Потом еще полгода из-за депрессии. И что он делал, чтобы с ней справиться? Каждый день таскался в свой чоко[17] и готовил там для дружков, среди которых, между прочим, был и ты, – сказала Мирен, ткнув Клаудио пальцем в грудь.
Тот опустил глаза в пол и начал молча спускаться по лестнице, ведущей в гараж.
Просторный ангар служил стоянкой для разношерстного автопарка муниципальной полиции Бильбао, который недавно пополнился новыми патрульными машинами. Эта закупка вызвала широкий общественный резонанс, ведь автомобили были марки «Мерседес». Как и следовало ожидать, это породило ожесточенные споры в мэрии, а средства массовой информации несколько недель сыпали шутками и комментариями, вцепившись в эту тему, словно дети, получившие долгожданную игрушку.
Мирен и Клаудио подошли к будке, где хранились ключи, чтобы узнать, какой автомобиль им выделили на смену.
– Опять один из этих раритетов, – недовольно пробормотал мужчина, увидев, что им снова досталась одна из старейших машин автопарка.
– А чего ты ожидал? Нам ведь уже выдавали один из этих серых, – заметила Мирен, кивнув в сторону припаркованных неподалеку «мерседесов» цвета металлик, с синими полицейскими полосами. – Помнишь?
Клаудио моментально покраснел до корней волос. В сентябре им действительно посчастливилось патрулировать город на одном из новеньких автомобилей.
Ехать на нем было одно удовольствие, хотя Клаудио с самого начала чувствовал себя немного зажатым в водительском кресле. Сесть за руль оказалось легко, а вот выбраться – совсем другая история.
– Я только вернулся из отпуска, – попытался оправдаться он. – Все знают, что летом неизбежно набираешь вес. Постоянно ешь где попало, пьешь пиво… Ничего нового. Проблема не во мне, а в машине! Она больше похожа на спорткар, чем на патрульный автомобиль. Ей только рулевого колеса от раллийного болида не хватает!
– Да ладно, Клаудио, тебя же два офицера вытаскивали, – подняла брови девушка. – Представь, насколько серьезная была ситуация: я уже думала вызывать спасателей, чтобы они срезали дверь.
– Это ты уже фантазируешь!
– А теперь серьезно, – посуровела Мирен. – Тебе нужно сбросить вес, здоровье – это не шутка. Жена тебе разве об этом не говорит?
– Жена? Еще как говорит! В прошлом месяце поставила ультиматум: либо я худею, либо она меня выставляет из дома.
– Ну, по-моему, ты не изменился.
– Почти. Но ультиматум выполнил, – заявил Клаудио, заметив удивленный взгляд напарницы. – Я сбросил сто граммов, – хитро подмигнул он.
Спустя четыре часа, в конце смены, Мирен воспользовалась тем, что они оказались в районе Бильбао ла Вьеха, и наконец призналась в своих намерениях, которые весь день держала при себе.
– Ты с ума сошла? – воскликнул Клаудио, хватая ее за плечо. – Ты хочешь, чтобы на нас завели дисциплинарное дело?
Девушка лукаво прищурилась и напустила на себя бунтарский вид, который, как она знала, особенно раздражал мужчину.
– Да не трусь ты. С возрастом, смотрю, вы все становитесь слишком осторожными.
– Эй, барышня, поуважитильнее! Не такой уж я и старый.
Агент-ветеран расслабился и улыбнулся. В этот момент Мирен поняла, что он на крючке. Оставалось только завершить дело.
– Обещаю, это не займет много времени, – сказала она, закинув руку ему на плечо. – Просто хочу немного расспросить людей поблизости от церкви Сан-Антон – вдруг эти всемогущие инспекторы Эрцайнцы упустили что-то важное, не проверили какую-то деталь. Давай добавим красок в нашу жизнь, ну пожалуйста.
– Очень смешно, – пробурчал он, следуя за напарницей к патрульной машине.
Через несколько минут Клаудио припарковалось у обочины, и они вышли прогуляться по окрестностям.
В понедельник Мирен уже расспрашивала агентов, побывавших на месте преступления. За чашкой кофе они поделились, что в половине шестого утра некто в капюшоне закрасил черным спреем камеры видеонаблюдения на рынке Ла Рибера. С того момента на записи больше ничего не было видно. Судя по всему, Эрцайнце не повезло и с поиском свидетелей – ни на улице Рибера, ни в прилегающих переулках не нашлось никого, кто бы находился там в тот час.
Клаудио и Мирен осмотрели супермаркет «Карфур» рядом с мостом Сан-Антон, а также здание Кучабанка неподалеку от улицы Ронда, но безрезультатно. Камеры в этих местах либо оказывались муляжами, либо снимали только входные двери.
Черные тучи вновь нависли над городом, грозя пролиться ледяным дождем, когда Мирен заметила стоявшего на лестнице рабочего. Он возился с небольшой камерой у входа в магазин «Мода Рибера». Она потянула напарника за локоть, чтобы тот обратил внимание на мужчину, и направилась к магазину.
– Добрый день, – поздоровалась девушка.
При виде полицейских рабочий вздрогнул и спешно спустился по скрипучей стремянке.
– Добрый день. Я ремонтирую камеру, можете спросить у хозяйки магазина, если хотите.
– Нет-нет, спокойно, – ответила Мирен. – Мы просто хотели узнать, что с ней случилось.
– Что случилось? Да то же, что всегда, – вздохнул мужчина, кивнув в сторону старого города. – Ребята, которые до утра гуляют по барам, потом начинают хулиганить. Похоже, теперь у них очередное ночное развлечение – забираться друг на друга и двигать камеры. Новая мода выходного дня в Бильбао, иначе и не скажешь: едва ли проходит неделя, чтобы мне не пришлось устанавливать хотя бы полдюжины таких заново.
– Алкоголь и молодость – гремучая смесь, – согласилась агент с доброжелательной улыбкой на лице. – А как именно была повернута эта камера после того, как ее сдвинули?
– Ее развернули на девяносто градусов, буквой Г. Бедняжка смотрела прямиком на тротуар напротив. – Техник махнул рукой в сторону рынка Ла Рибера.
– Серьезно? – В Мирен затеплилась надежда. – А она записывает?
– Да, есть специальный регистратор, он хранит записи до семи дней, а потом записывает новые видео поверх старых. Спросите Марису, хозяйку магазина, она лучше объяснит, – поспешил отделаться от полицейских мужчина.
Он оказался прав. Хозяйка действительно хранила записи в течение недели. Мирен спросила, можно ли посмотреть запись с ночи на воскресенье, и та без возражений согласилась.
В небольшой подсобке, на крошечном мониторе, Мирен и Клаудио, затаив дыхание, начали просматривать диск. Как и говорил рабочий, в три часа сорок семь минут дрожащие руки схватили камеру и повернули ее в сторону рынка.
«Бинго!» – подумала девушка.
– Теперь перемотаем на пять двадцать пять, – сказала она, ускоряя запись, пока не дошла до указанного времени.
– Ни черта себе! – воскликнул Клаудио, срывая с головы фуражку и проводя рукой по волосам. – Вот он, этот ублюдок.
На экране появилось изображение белого фургона, остановившегося посреди проезжей части прямо перед магазином. Благодаря уличным фонарям его было отлично видно. Тут из машины вышел человек, весь в черном и с надвинутым на лицо капюшоном. Он исчез из кадра, но секунд через пятнадцать вернулся, сел за руль, завел двигатель и скрылся из поля зрения камеры.
Мирен не сомневалась – это был убийца. Именно в это время он вывел из строя камеру на углу рынка, ту самую, что смотрела на главный вход в церковь Сан-Антон. Полицейская улыбнулась, заметив маленькую оплошность убийцы: он не учел вероятность случайного фактора, неожиданного события – такой нелепости, как вмешательство молодых людей, в чьей крови бурлил алкоголь.
– Нажми на паузу, – попросил Клаудио, крепко сжав плечо напарницы. – Смотри, на боку фургона что-то написано. Похоже на логотип.
Он наклонился ближе к экрану и прищурился. Мирен сделала то же самое, но качество изображения не позволяло разобрать надпись.
– Заберем диск и передадим копию Отаменди, – предложил мужчина. – Он разберется.
– Ага, конечно, чтобы он потом присвоил себе наши заслуги! Даже не вздумай, – резко возразила Мирен. – Отдадим его инспектору Креспо, он точно знает, что с этим делать. А насчет этого, – она кивнула на экран, – ни слова. Никому. Даже жене своей не рассказывай. Договорились? Нам важно раскрыть преступление, а не помогать каким-то чинушам делать карьеру. Все, бери диск и возвращаемся в участок, пока нас не хватились.