Первым чувством, которое восстановилось, было обоняние. Запах только что зажженной спички заполнил ее ноздри и заставил сморщить нос. За обонянием вернулся слух. Астрид ясно услышала треск маленьких веточек и сухой листвы, которые она хранила рядом с камином; если такой листвой выстлать дно и проложить ее между более крупными поленьями, огонь хорошо разгорится. Тайга Норрботтена была щедра на горючие материалы. Благодаря теплу очага было легче переносить суровость лапландской зимы.

Женщина также ощутила чье-то присутствие. Но как она оказалась здесь? Почему ничего не видит?

И тут Астрид вспомнила: Лукас ее усыпил. Сердце сжалось при воспоминании о последнем образе, который она увидела перед тем, как потерять сознание. Ее любимый сын Александр.

«О, Великая Дама! Мертв. Мой дорогой сын мертв!» – кричала она всей душой, но вопль, рожденный в диафрагме, умер в закрывавшем ей рот кляпе.

Женщина услышала приглушенные шаги.

– Иду, мама. – Лукас ослабил кляп и снял повязку с глаз. – Ты хотела что-то сказать?

Астрид быстро огляделась: они находились в старом семейном доме ее родителей в Курравааре. Она собиралась приехать сюда только в четверг, чтобы начать подготовку к великой церемонии в субботу. Лукас осквернял священную землю. Он должен был немедленно покинуть это место.

– Тебе нельзя находиться здесь, проклятая тварь, – сказала Астрид. – Убирайся, или ты об этом пожалеешь, ничтожество.

Лицо женщины исказило выражение чистой ненависти.

Астрид обладала неподвластной времени красотой, которая менялась с течением лет, но не теряла ни капли своего великолепия. Это была адаптивная красота, победившая в дарвиновском естественном отборе. Обманываться ее хрупким телосложением не стоило: два ярких голубых глаза горели решимостью. По шведским меркам Астрид была маленькой, к тому же она ходила чуть склонившись вперед. Ее худоба была результатом аскетической диеты: женщина ела только один раз в день, отказывалась от мяса и выбирала в основном овощи, бобы и рыбу. Очевидно, что ее сила заключалась не в физической форме.

Лукаса позабавили слова матери. Он присел перед ней на корточки. Длинная черная прядь волос упала ему на левый глаз, и он рефлекторно откинул ее. Пока юноша наблюдал за разгневанной женщиной, на его губах появилась тонкая улыбка.

Эта холодная, как айсберг, женщина в детстве делала все возможное, чтобы он чувствовал себя презренным и униженным.

Эта женщина забывала его у школьного порога, пока возвращалась домой, держа за руку Александра.

Эта женщина сделала так, чтобы он провел тюрьме девятнадцать лет своей жизни.

Эта женщина отправила двух головорезов, чтобы расправиться с ним.

Эта женщина была его матерью.

– Любимая мамочка, ты разве не рада вновь увидеть своего сына после стольких лет разлуки? – В голосе его слышалась ядовитая ирония.

– Ты мне не сын! – выплюнула Астрид. – Ты не более чем ошибка, урод, позор. Моим сыном был Александр. А ты же с того самого момента, как я забеременела, только и делал, что высасывал из него энергию. Ты проклятый убийца, и его смерть лишь подтвердила твое предназначение.

Астрид дернулась, чтобы наброситься на Лукаса, но он привязал ее лодыжки и запястья к стулу пластиковыми стяжками. Это в сочетании с длительным воздействием препарата, который он ей ввел, превратило ее попытку нападения в несбыточную мечту.

– Значит, я убийца, мама. Я? – спросил Лукас, поднимаясь.

У Астрид не оставалось иного выбора, как поднять взгляд, чтобы следить за движениями сына. Она ненавидела это чувство бессилия, ненавидела быть в его власти.

– Это не я похитил и убил тех бедных девушек. Да, мама, не удивляйся. Александр мне все рассказал. Он упивался страданиями других. Чем меньше я хотел это слушать, тем сильнее он настаивал.

– Это ложь! – воскликнула Астрид, задыхаясь. – Он никогда бы не рассказал о священном ритуале.

Хохот Лукаса наполнил комнату и эхом разнесся по углам дома.

– Пожалуйста, не смеши меня. Разве ты не знала Александра?

– Не смей!

– Конечно посмею. – Мужчина напряг челюсть, во взгляде появился холод. – Ты всегда воспринимала готовность Александра поддерживать твои бредовые идеи как проявление силы. Объясняла отсутствие эмпатии к жертвам чрезмерной любовью к тебе. Как же ты ошибалась, мама! Его жестокость была всего лишь проявлением трусости.

– Заткнись, убийца!

– Я убивал, мама, конечно, я убивал! – Лукас с силой схватил ее за плечи. – Но разве ты оставила мне другой выбор?

Астрид отвела взгляд в сторону.

– Ты все подстроила так, чтобы Александр не понес наказания за свое преступление. Он убил отца. Ты знала об этом, но не сделала ничего, чтобы защитить меня.

– Твой отец был таким же слабаком, как и ты. – Женщина пришла в себя, и ее взгляд вновь стал стальным. Ярость уступила место сдержанности. Она была похожа на сфинкса, слепо смотрящего вперед. – Он не захотел принять нашу судьбу, он никогда не понимал данного нам дара, истины, открытой мне.

– Бред! Это были всего лишь последствия послеродовой депрессии, – зло перебил ее Лукас.

– Нет более слепого, чем тот, кто не хочет видеть.

– Отец не заслужил такой смерти, равно как и я не заслужил провести всю юность в заточении.

Лукас отошел к кухонному столу, на котором лежала маленькая сумка, полная ампул и шприцев. Он взял один и набрал половину.

– Мама, ты не переживай. Мы еще успеем продолжить эту беседу. А теперь мне предстоит много тяжелой работы в саду.

Астрид слегка прищурилась, в уголках глаз показались тонкие морщинки.

– Что ты собираешься делать?

Лукас встал у нее за спиной и прошептал ей на ухо:

– Не переживай об этом. Оставь все мне и отдыхай.

Астрид снова почувствовала укол в шею, и ее сознание вернулось в ту яму, из которой она только что выбралась.

Прелестная администраторша одарила его милой улыбкой и пожелала счастливого пути. Андер поблагодарил ее, расписался в регистрационной книге и, взяв чемодан и заказанный навынос кофе, направился к выходу. Стеклянные двери с легким шорохом распахнулись, и он вышел.

На центральной улице северный ветер дул со страшной силой. Инспектор съежился, пытаясь сохранить остатки тепла. Где-то на соседней широте солнце уже поднималось над горизонтом, но точно не в Стокгольме. Видимость в городе по-прежнему зависела от искусственного освещения – уличные фонари, фары автомобилей, свет в окнах домов. Люди и их привычки изменили естественный порядок вещей. Андер знал, что вскоре наступит рассвет, который накануне так его поразил: никогда прежде он не видел такой долгой зари, как на архипелаге. Казалось, будто вся галактика замерла, время остановилось и осталась лишь эта охряная полоска света, упорно отказывающаяся покинуть сцену, словно упрямый актер.

Андер встал на привычное для утренних встреч место. Взглянул налево, направо. Эмиля еще не было. Тем лучше, так он успеет покурить. Мужчина вытащил сигарету и зажал ее губами. Окоченевшими от холода пальцами чиркнул зажигалкой и сделал первую затяжку, притопывая ногами по тротуару в попытках согреться. Мимо проехал красный городской автобус. Почти пустой: только трое пассажиров сидели на задних местах. Андер обратил внимание на молодую женщину, которая, прижавшись к окну, смотрела на улицу. Наверняка ее мысли метались между проблемами и повседневными заботами, семьей и любовью, учебой и работой, прошлым, настоящим и, возможно, будущим.

Образ Энары всплыл в его сознании сам собой. А затем и образы Селии, Ханире, Тамары, Лусии, Нереи и других неизвестных женщин, покоящихся на дне Балтийского моря, а также остальных безымянных жертв, чьи полные надежд жизни оборвались лишь потому, что они встретили не того человека не в то время. Беспомощность, вызванная невозможностью довести расследование до конца, приводила его в ярость. Они были так близко! Сейчас не время отступать.

Однако он уже потерял всю надежду. Если бы он ослушался приказа комиссара Линдрос, она бы немедленно распорядилась его арестовать. А что бы ждало его в Бильбао… По крайней мере, увольнение.

Он докурил сигарету и затушил ее о край урны рядом с собой.

В этот момент у тротуара остановился жемчужно-серый «вольво». Окна запотели так сильно, что Андер не мог разглядеть водителя. Лишь когда опустилось стекло, он понял, что за рулем был Эмиль.

– Давайте, баск, садитесь в машину! – Голос шведского полицейского звучал бодро.

– Я думал, вы будете на патрульной машине.

– Нет, что вы. У меня сегодня выходной.

– Ладно.

Андер нехотя приблизился к автомобилю.

– Подождите, я помогу. – Эмиль вышел из машины и положил чемодан в багажник рядом со спортивной сумкой. – Готово!

– Вижу, у вас хорошее настроение, – с раздражением сказал инспектор. – Так не терпится от меня избавиться?

Швед громко рассмеялся. Они сели в машину, и Эмиль тронулся с места.

По дороге в аэропорт Арланда он поделился последними новостями по расследованию убийств, совершенных Александром Нильссоном. На обнаруженных в сейфе видеозаписях зафиксировано пятьдесят восемь убийств. Сотрудники, изучавшие материалы, сообщили об унижениях, пытках и казнях, поражающих своей чудовищной жестокостью.

Вся полиция Стокгольма была потрясена этой находкой. Временной промежуток между первой и последней жертвой составлял пятнадцать лет. Александр похищал девушек, увозил их в дом на архипелаге, убивал, а затем избавлялся от тел, выбрасывая их в море с привязанным к лодыжке якорем. Пока что удалось опознать половину жертв.

Комиссар Линдрос особенно настаивала на том, чтобы как можно скорее сообщить новости семьям. В тот же вечер она организовала пресс-конференцию и предоставила СМИ подробную информацию о самом кровавом серийном убийце в истории Швеции. Андер подумал, что широкий общественный резонанс станет для комиссара серьезным карьерным толчком. Он был рад за нее, она ему понравилась.

Белоснежный пейзаж сопровождал их всю дорогу. Поля и леса были покрыты снегом и льдом, а пруды и небольшие озера больше напоминали каток.

– Из окна машины выглядит здорово, правда? – спросил Эмиль, заметив, куда устремлен взгляд Андера.

– Да, очень. В Бильбао мы не привыкли к такому количеству снега.

Они добрались до аэропорта. Мужчина поискал свободное место на парковке и заглушил двигатель. Инспектор уже потянулся к дверце, когда почувствовал, что швед взял его за запястье.

– Андер, прежде всего, я хотел бы кое-что вам отдать. – Он вытащил из кармана пальто маленькую черную коробочку. – Держите, хочу, чтобы вы их забрали. Они ваши.

Андер взял коробку в руки; она была черной, без каких-либо опознавательных знаков. Открыв ее, он увидел на бархатной поверхности часы, которые отец подарил Энаре на первое причастие.

– Вы с ума сошли, Эмиль? Это вещественное доказательство. Вы должны его вернуть.

Он захлопнул коробочку и протянул ее полицейскому.

– Нет. Часы не принадлежат ни одной из убитых здесь девушек. А значит, их нельзя связать с видеозаписями. К тому же я забрал их сразу после вашего отъезда, когда был один. Криминалисты их не зафиксировали. Для нас их никогда не существовало, так что оставьте их себе. – Он положил руку Андеру на плечо. – А теперь идемте, скоро вылет.

– Вы ошибаетесь, – удивленно заметил мужчина. – Самолет отправляется только через три часа. Я думал, вы назначили встречу так рано, чтобы держать меня под контролем. А теперь вижу, что вы просто перепутали рейс.

Швед снова рассмеялся. Он явно был в отличном настроении.

– Ошибаетесь вы, дорогой друг. Скажите мне одну вещь, Андер.

– Какую?

– У вас есть термобелье?

– Что? Я не понимаю. – Он недоуменно посмотрел на собеседника.

– Спрашиваю, потому что сегодня в Бильбао вы не вернетесь. Это исключено. Нам нужно поймать убийцу. Мы летим в Кируну, – выпалил швед, улыбаясь от уха до уха.

Они отправились на далеко на север, за Полярный круг. Кируна находилась в провинции Норрботтен, в самой северной области Швеции. Эмиль рассказал, что его семья по материнской линии была родом из небольшой деревушки неподалеку, под названием Елливаре, и они часто ездили туда провести денек-другой. Родные любили солнце Средиземноморья, но тишину и покой шведской тундры они обожали не меньше. В хорошую погоду одним из любимых занятий были прогулки по бескрайней равнине, рыбалка в многочисленных озерах и прудах, а затем ужин из свежеприготовленного улова у костра с видом на Лаппортен, «ворота Лапландии». Эмиль вспомнил, что для его матери контраст между отдыхом в Испании и поездками на малую родину был сопоставим с ощущением, когда выбегаешь голым в снег после горячей финской сауны.

Эти и множество других историй он успел поведать за те неполные два часа, что длился полет. По прибытии в Кируну они взяли в аренду машину. Шведский полицейский спланировал все до мелочей, даже сохранил рабочий и домашний адреса Астрид Нильссон в заметках на телефоне.

Если в Стокгольме Андер считал, что познал холод, то в Кируне он открыл для себя его новое, не поддающееся словесному описанию измерение. Несмотря на то что в аэропорту он надел на себя всю имеющуюся в чемодане теплую одежду, сейчас ему казалось, будто он идет голым по гигантской морозильной камере.

– Не переживайте, – успокоил его Эмиль, заметив, как Андер дрожит от холода. – Скоро согреетесь. К этому привыкаешь.

– Надеюсь, – пробормотал тот сквозь стучащие зубы.

– Двигайтесь. Вот так, ногами и руками. – Андерман энергично размахивал конечностями, показывая пример.

Наконец они сели в машину, и Эмиль набрал в навигаторе адрес больницы Кируны, где после возвращения из Бильбао Астрид продолжила работать онкологом. Андер до мельчайших деталей запомнил ее образ: как она стояла под столетним дубом в Каррансе и что-то неразборчивые напевала. Он должен был найти ее раньше, чем это сделает Лукас. Эта женщина знает ответы на вопросы, мучившие его годами.

– Видите это? – Эмиль кивнул в сторону неба. – Полярная ночь.

– Солнца нет. – Андер поразился тому, что в одиннадцать утра казалось, будто день подходил к закату. – Это то, что вы имели в виду в Стокгольме, говоря о рассвете?

– Именно. Этот рассеянный свет продержится до пяти. А потом вас ждет ночь северного сияния.

– Северного сияния?

– Да. Не буду ничего рассказывать, лучше сами все увидите.

Небо было затянуто облаками голубоватого оттенка с редкими светлыми пятнами, отражавшими белый свет, который придавал небосводу глубину. Под этим полярным небом Кируна сияла словно рождественская елка.

Это был небольшой, довольно рассредоточенный город, состоящий в основном из невысоких и преимущественно двухэтажных домов. Кое-где встречались и небольшие многоквартирные здания, нарушавшие общую гармонию. Улицы были густо засажены хвойными деревьями, что придавало Кируне деревенский, почти заповедный вид. Однако это идиллическое впечатление мгновенно рассеивалось, стоило повернуть голову вправо и наткнуться взглядом на огромный, великолепно освещенный индустриальный комплекс, от которого в арктическое небо поднимались белые столбы дыма. За строениями возвышались остатки горы, изрезанной рукой человека вдоль и поперек.

– Кирунавара, – пояснил Андерман. – Эта шахта до сих пор работает. Глубина больше полутора километров.

– Ничего себе!

– Самая глубокая в мире. Раньше разрабатывали и другую гору, ту, что напротив. Видите освещенные склоны?

– Да, но я думал, что это лыжная станция, – ответил Андер.

– Так оно и есть. Но до курорта в Луоссаваре была шахта.

– Что здесь добывают?

– Железо.

– В Бильбао тоже были железные рудники. Но их давно забросили.

– И правильно. Эта шахта со временем буквально поглотит город, – заметил швед. – На самом деле уже принято решение перенести его на три километра в сторону, на более безопасные земли.

Андер кивнул. Было очевидно, что Кируна пустила корни на пористой почве, под которой продолжали рыть новые ходы. Город напоминал сыр с дырками, который мог рухнуть в любой момент, если бы однажды природа капризно решила пустить под откос все расчеты и прогнозы даже самых предусмотрительных инженеров. Не вполне осознавая почему, Андер покрепче вцепился в подлокотник двери.

– Мы на месте, – объявил Эмиль, услышав инструкции навигатора. – Больница.

Двадцать минут спустя они выбежали из здания, охваченные ощущением дежавю. Астрид не пришла на работу этим утром и не предупредила о своем отсутствии. Точно так же, как Александр в Стокгольме.

Не теряя времени, Эмиль ввел адрес ее квартиры в навигатор. Город был настолько мал, что они добрались туда за считаные минуты. Улица оказалась безлюдной, тишину нарушали лишь редкие проезжающие машины. Офицер припарковался напротив небольшого одноэтажного дома с двускатной крышей из красной черепицы с крутым уклоном – чтобы снег не задерживался.

Едва выйдя из машины, Андер заметил следы.

– Эмиль, смотрите. – Он присел, чтобы лучше их разглядеть.

– Это от колес. Ведут из дома. Давайте поднимемся наверх.

Они пошли по боковой рампе, ведущей на маленькое крыльцо. Замерзший снег превращал любую твердую поверхность в смертельную ловушку. Эмиль двигался уверенно, а вот Андер был вынужден постоянно опираться на перила или стены, чтобы не упасть.

Дверь была закрыта. Они постучали один раз – никто не ответил, не было даже эха тишины. Постучали второй – ничего. На третий раз инспектор достал отмычку.

– Что вы делаете? – спросил Эмиль, увидев, как тот склонился над замком.

– Проверяю, не замерзла ли дверная ручка. Когда такое случается, старики оказываются запертыми в доме без возможности выйти, – объяснил Андер, ловко управляясь с инструментами.

Наконец раздался щелчок, и ручка поддалась.

– Я всего лишь беспокоюсь о благополучии Астрид, – сказал он, заходя в дом.

– Ну конечно. – Эмиль последовал за ним.

Внутри дом был таким же маленьким, каким казался снаружи. Настоящая спичечная коробка. Прихожая соединялась с кухней, переходящей в гостиную-столовую. Коротенький коридор справа вел в спальню и ванную комнату. На этом все.

Андер и Эмиль не стали долго обыскивать дом: сразу было ясно, что Лукас уже побывал здесь. На стене, у которой стояла консоль, использовавшаяся в качестве обеденного стола, черной аэрозольной краской было выведено: «Дела человеческие никогда не остаются неизменными – ни в благополучии, ни в несчастье. H9».

– Что это значит, Андер?

Баск нахмурился. Без сомнения, это был отрывок из первой книги «Истории» Геродота. Нужно было позвонить Икеру, чтобы подтвердить догадку.

– Это значит, что Лукас забрал Астрид, – сказал он, доставая телефон и набирая номер Артеаги.

Раздались гудки, но профессор не отвечал. Тогда Андер вспомнил, что тот может быть занят в университете. Он уже собирался сбросить вызов, когда на другом конце провода послышался голос:

– Да? Андер, это ты?

– Да, я. Мне нужна твоя помощь.

– У меня есть пять минут, говори.

Андер зачитал фразу, стекавшую по обоям.

– Эй, а разве ты не в отпуске? – спросил Икер после короткой паузы.

– Такой у меня отпуск. – Андер попытался перевести все в шутку, чтобы не напугать профессора.

– Ясно. Ну, тебе виднее, дружище. Фраза мне знакома, она из первой книги – Клио. В ней Геродот излагает суть того, о чем будет рассказывать в своем труде: изменчивость человеческой власти и непостоянство судьбы. На мой взгляд, это скорее не введение, а эпилог его монументального произведения. Последнее наставление великого учителя.

Креспо поблагодарил его и повесил трубку. Затем включил камеру на телефоне и сделал снимок стены. Повернувшись, он увидел, что Эмиль молча наблюдает за ним из другого угла комнаты.

– Полностью подтверждено. Это последний акт кровавого спектакля Лукаса Хауреги. – Он опустился на стул и провел по волосам рукой в перчатке. – После третьего убийства Лукас оставил послание у меня дома в Бильбао.

– Послание? У вас дома? Звучит опасно.

– Да. Он предупреждал, что будет преследовать семя зла.

– Семя зла?

Инспектор кивнул.

– Он хочет найти то зло, что побуждало его мать и ее последователей убивать девушек при помощи жестокого ритуала. – Он шумно вдохнул. – В глубине души я думаю, что для Лукаса его мать и есть это семя. Сначала я полагал, что речь идет о брате, но, очевидно, я ошибался. Зло – это она. Все предыдущие убийства были лишь подготовкой к этому кульминационному моменту, к финальному акту, в котором он покончит с Астрид Нильссон. С собственной матерью.

– Если только мы его не остановим, – решительно сказал Эмиль.

– Но как, Эмиль? Куда нам теперь идти? Лукас снова нас обогнал.

– Еще не факт. Среди адресов, которые я записал вчера, значится дом Карин Нильссон, сестры Астрид. Думаю, нам стоит ее навестить.

По правде говоря, между улицами Кируны и душой Андера не было большой разницы: их объединяли одиночество и суровость. Инспектор Эрцайнцы протер перчаткой запотевшее стекло, нарисовав на нем круг, импровизированный иллюминатор, сквозь который он мог созерцать жизнь арктического города. Тонны оледенелого снега на тротуарах и обочинах; ряды хвойных деревьев, чьи побелевшие от инея ветви придавали им фантасмагорический вид; автомобили с запотевшими от контраста температур стеклами, бесшумно скользившие по дороге; фонари, освещавшие пустоту, словно факелы в пещерах. И все это окутал внезапно возникший туман. Из-за него казалось, что в этой далекой точке северной Европы часы остановились. И тем не менее именно время сейчас играло против Андера и Эмиля.

Куда Лукас мог отвезти мать?

Креспо взглянул на коллегу, который сосредоточенно следовал указаниям навигатора. Он пытался сохранять спокойствие, но две морщинки между бровями его выдавали: он нервничал. Андерман включил левый поворотник и свернул на короткую улицу, которая заканчивалась небольшой кольцевой развязкой. Они ехали по направлению к ней, пока бездушный голос навигатора не нарушил тишину.

– Вот мы и на месте, – сказал Эмиль.

Он припарковал машину рядом с трехэтажным жилым домом: бетонным строением с белыми окнами, фасад которого покрывала темно-зеленая алюминиевая обшивка, служившая дополнительной теплоизоляцией. Венчала его двускатная крыша.

Мужчина молча принялся искать нужную кнопку на панели домофона. Он вел пальцем по списку жильцов, пока не увидел табличку с именем Карин Нильссон. На звонок ответили, и офицер что-то коротко объяснил по-шведски, после чего раздался длинный сигнал, возвещающий об открытии двери подъезда.

– Эмиль, не забывайте, что мы не хотим ее пугать. Нам просто нужно поговорить о сестре.

– О сестре и об остальных родственниках, верно?

– Да.

– Стоит ли сообщать ей о смерти племянника Александра?

– Нет. Сначала посмотрим, как пойдет разговор.

– Я спрошу, не против ли она говорить по-английски, – предложил Эмиль.

– Буду благодарен, – ответил Андер.

Карин Нильссон оказалась очень гостеприимной хозяйкой. Она встретила их с широкой улыбкой и пригласила устроиться в одном из множества кресел, украшавших гостиную. По дороге Эмиль рассказал Андеру, что Карин старше Астрид на пять лет. Ей было семьдесят, но выглядела она на пятьдесят. Возможно, это впечатление усиливали ее бодрость, подвижность и жизнерадостный нрав. Чем-то она напомнила Андеру фотографию Астрид, которая хранилась в полицейском участке в Деусто: ту, что они взяли из ее личного дела в клинике «Здоровье Бильбао». Лицо Карин было бледным и гладким, почти без морщин – вероятно, последствие арктического климата. Однако в ее глазах не было той черствости, которая так сильно проявлялась в сестре.

Женщина приготовила черный чай и подала его вместе с печеньем на деревянном подносе, украшенном резными цветочными узорами. Из вежливости Андер взял чашку, хотя пить содержимое не собирался. Он поставил ее на колени и, удобно устроившись в кресле, наблюдал за беседой, которую начал Эмиль. К счастью, Карин согласилась говорить по-английски, что позволило инспектору участвовать в разговоре.

– Госпожа Нильссон, простите за наше вторжение. Я агент Эмиль Андерман. – Он показал служебное удостоверение. – Со мной инспектор Андер Креспо из Испании. Он сотрудничает со шведской полицией в рамках дела, требующего координации правоохранительных органов обеих стран.

Карин застыла с чашкой на полпути от подноса, на ее лице было написано абсолютное изумление.

– Простите, агент, но какое отношение это имеет ко мне?

– Понимаю ваше удивление. Хотя вы не являетесь частью расследования, ваша сестра Астрид и племянники, Александр и Лукас, – да, – пояснил мужчина.

Старушка поставила чашку на блюдце, откинулась в кресле, скрестила руки на груди и поочередно посмотрела на собеседников.

– Агент Андерман, вам следует знать, что я не общаюсь со своей сестрой уже много лет. Точнее говоря, с момента трагедии в Абиску.

– Абиску? Вы имеете в виду заповедник на севере? – уточнил Эмиль.

– Да, именно его.

– А что там случилось? – заинтересовался Андер.

– В тысяча девятьсот девяносто четвертом году произошел несчастный случай. Тогда моим племянникам было по двенадцать лет. В Кируне существует традиция: во время таяния снегов, когда погода становится более благоприятной, школы организуют однодневные экскурсии в национальный парк Абиску. Именно во время одной из таких поездок трагически погибла маленькая Лена Аксельссон.

Эмиль и Андер быстро обменялись понимающими взглядами.

– Лена училась в одном классе с вашими племянниками?

– Совершенно верно, инспектор Креспо. Девочка утонула при загадочных обстоятельствах на берегу озера. Не было никакого логического объяснения тому, почему она оказалась там, так далеко от группы. Однако Александр утверждал, что видел, как пожилой мужчина взял Лену за руку и куда-то повел. Она тогда сидела вдали ото всех, собирала цветы у воды.

– Почему Александр не сообщил об этом сопровождающим? – спросил Эмиль.

– Ему задали тот же вопрос, но он так и не смог дать внятного ответа. Только плакал и просился к маме.

– Вы ему поверили? – поинтересовался Андер, возвращая чашку на деревянный поднос.

Карин пожала плечами и глубоко вздохнула.

– Как я могла ей не поверить? Он был двенадцатилетним добрым мальчиком. Но люди начали перешептываться за спиной сестры, и это выводило ее из себя. В одночасье она решила, что не хочет больше иметь ничего общего с Кируной и ее жителями. Включая меня, – горько сказала она.

– Значит, именно несчастный случай стал главной причиной, по которой Астрид уехала отсюда вместе с семьей? – уточнил Эмиль.

– Без сомнения. Через несколько месяцев после происшествия они переехали в Бильбао, и долгие годы я ничего о них не слышала. Лишь позже узнала о смерти Эрнесто. Одна из соседок рассказала мне, что Астрид вернулась в Кируну вдовой и привезла с собой только Александра. А потом я услышала и о преступлении Лукаса. – В прекрасных глазах Карин заблестели слезы. – Я до сих пор не могу понять, как такой чудесный человек мог совершить такое с отцом. И есть еще один момент, связанный с сестрой, о котором вам следует знать. Это очень деликатная тема.

– Расскажите нам, Карин. Я гарантирую вам полную конфиденциальность, – пообещал ей Андерман.

– У Астрид были очень тяжелые роды. Она потеряла много крови и была на грани смерти. Провела целую неделю в коме, а когда пришла в себя, то уже не была той прежней веселой девушкой. Как-то я спросила ее об этом. Она отвела меня в укромный уголок и полушепотом рассказала, что во время пребывания в коме к ней явилась богиня, которая продемонстрировала ей свою силу и этим обратила в свою веру. Разумеется, я попросила ее молчать об этом и не нести подобную чушь на людях, если не хочет, чтобы ее сочли за сумасшедшую. Я сказала, что ей это просто привиделось, что это были галлюцинации, вызванные лекарствами, которые ей вводили во время лечения. Она тогда разочарованно посмотрела на меня, и больше мы никогда не поднимали эту тему. С тех пор наши отношения охладели, и мы стали реже видеться.

Андер заметил недоверчивый взгляд Эмиля. А у него самого в памяти всплыли жуткие картины ритуального жертвоприношения сестры и других девушек в Каррансе. По спине побежали мурашки.

– Карин, нам нужно поговорить с Астрид. Мы заходили к ней на работу, но ее там не оказалось. Дома ее тоже нет. У нее есть еще какое-нибудь жилье? – спросил Андер, все еще не в силах избавиться от охватившего его ужаса.

Женщина аккуратно промокнула слезы и пару раз шмыгнула носом.

– Ну, есть одно место, которое она особенно любила. Она называла его своим убежищем. Это дом наших родителей, небольшой участок, затерянный среди хвойного леса у озера в местечке Курраваара. После смерти родителей он перешел к Астрид по наследству.

– Вы могли бы дать нам точный адрес?

Эмиль поднялся и достал блокнот.

– Разумеется.

Лукас вытер тыльной стороной перчатки капли пота, выступившие на лбу. Несмотря на царивший снаружи холод, непрерывные усилия последних часов довели его почти до изнеможения. Рубить, складывать, сплетать древесину пень за пнем, ствол за стволом, пока не завершит замысел, выжженный в его сознании столько лет назад. Одиночество было ему верным спутником последние двадцать лет.

«Правильнее сказать – всю жизнь», – горько подумал он.

Материнская любовь была ему недоступна с колыбели; братская – с тех пор, как они подросли; отцовскую же отнял убийственный порыв Александра. Сколько лет, сидя в лечебнице, он проклинал себя за то, что не сумел отреагировать. Не ответил брату, устроившему грязную ловушку. Но что мог поделать он, жалкий восемнадцатилетний юноша, отвергнутый с самого своего появления на свет? Ничего. Его судьба была предопределена, и ему оставалось лишь наблюдать за ходом событий как случайному зрителю.

Все детство его заставляли верить в это. Но если в тюремном одиночестве и было что-то хорошее, так это то, что разум работал автономно, без внешнего шума. Так молодой Лукас слой за слоем счищал ржавчину лжи и манипуляций. Горы обмана и запугивания рухнули, обнажив нетронутое, чистое нутро. Осознав собственное существование, он начал анализировать прошлое, настоящее и будущее, наметил первые контуры того, что в итоге стало актом поэтической справедливости. Местью за отца. Единственного по-настоящему достойного человека, которого семья Хауреги-Нильссон подарила обществу.

Лукас уложил последнее полено на костер. Отступил на три шага, оценивая свою работу, – неплохо для первого раза. В центре в качестве столба он установил огромное бревно. У его основания сложил все дрова, найденные в сарае, и те, что добыл сам, срубив молодые деревья в роще с северной и западной стороны дома.

Он неспешно вспоминал, как приезжал сюда на лето к дедушке и бабушке. Тогда эти поездки были для него глотком свежего воздуха, передышкой от гнетущей атмосферы дома в Кируне. Бабушка с дедушкой всегда относились к нему хорошо. В памяти всплыли прогулки по озеру на дедовой лодке. Александр отказывался присоединиться – боялся воды, – а вот ему нравилось рыбачить днем, когда лодка стояла на мели посреди озера, а поплавки то исчезали в темной глубине, то появлялись вновь. Видеть, как они погружаются в воду, чувствовать натяжение лески – вот оно, счастье тех летних дней. Увы, это счастье испарилось, как утренняя роса.

Бабушка с дедушкой умерли, когда он уже находился в Андра Мари. Узнал он об этом во время одной из своих разведывательных вылазок на этапе подготовки плана отмщения.

Летом Лукас приехал в Кируну под видом туриста из южной Швеции. Никто не обратил на него внимания, даже мать, с которой он случайно столкнулся у ее дома в городе. Его сердце тогда бешено заколотилось, но лицо было скрыто маской – он играл свою роль так, как учил Эктор Веласкес: «Жизнь – сцена, а мы – актеры. Будь кем хочешь, Лукас. Играй любую роль, но делай это убедительно. Лицо всегда должно оставаться непроницаемым».

Порыв полярного ветра застал его врасплох и вынудил прикрыть глаза ладонью. Ледяной снег поднимался с земли и ранил, словно крошечное лезвие бритвы. Лукас снова окинул взглядом тайгу, раскинувшуюся вокруг дома, насколько хватало глаз. Тысячи хвойных деревьев, побелевших от инея, превращали пейзаж в рождественскую открытку с двухэтажным особняком на заднем плане и пристанью, покрытой толстым снежным ковром. Между ней и домом простирался открытый участок заснеженной земли, на краю которого росла внушительных размеров сосна, обозначавшая границу леса. На противоположной стороне мраморная гладь замерзшего озера огибала два островка и терялась у дальнего берега.

Внимание Лукаса привлек звук, доносившийся из леса. Неужели его нашли? Сердце бешено заколотилось. Он крепче сжал топор и осторожно двинулся вперед. Вскоре его взору открылся источник шума – ястреб пикировал на дикого голубя, который пытался отыскать пищу под снежным покровом. Гордый хищник уставился на человека, все еще сжимая когтями дрожащее тело несчастной птицы, боровшейся за свою жизнь. Оранжевые радужки и расширенные зрачки внимательно изучали человека. Лукас восхитился его смелостью и решимостью. Серые крылья хищника слегка расправились в преддверии взлета. Ястреб взмыл в воздух, унося добычу, и, выпустив недовольный крик, растворился в густом сумраке.

Вечер выдался темным. Заходящее солнце почти не давало света. Мужчина прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-то в сгущающихся сумерках. Удивительно, сколько животных обитало в суровой шведской тайге. Прекрасные птицы с ярким оперением порхали с ветки на ветку, издавая мелодичные трели, или рылись в снегу в поисках пропитания – совсем как тот голубь, до того как ястреб нанес ему свой смертельный удар.

Эктор Веласкес. Пока Лукас возвращался в дом к матери, он вспомнил о несчастном актере, своем сокамернике, которому был стольким обязан. Эктор не хотел жить, он стал жертвой жестокого психического заболевания, несовместимого с нормальным существованием. В приступе ярости он убил жену и дочерей – трагедия, которую невозможно пережить. Именно поэтому он не оказал никакого сопротивления, когда Лукас вошел в камеру, чтобы покончить с ним. Он притворился спящим, но юноша был уверен, что в последний миг, когда из легких выходил последний воздух, на губах Эктора мелькнула улыбка. Он пожертвовал собой, чтобы Лукас смог отомстить. Они все спланировали вместе, вдохновляясь любимым чтением Эрнесто Хауреги: «Историей» Геродота.

«Это будет проявлением почтения к твоему старику, тебе не кажется? Заставить их заплатить так, как описано на этих страницах».

Эктор был прав. Любовь его отца к книге Геродота уходила корнями в детство: отец Эрнесто преподавал греческий в Центральном институте Бильбао. Каждый вечер он садился на край кровати сына и зачитывал ему отрывки из этого монументального труда. А когда у того родились близнецы, он решил перенять традицию отца и каждый вечер перед сном выделял полчаса на декламацию наставлений гения из Галикарнаса. Что может быть лучше, чем воплотить сцены из этой книги в реальность?

Лукас точно знал, кто попадет в его черный список. Но он не ожидал, что в процессе мести столкнется с чем-то гораздо более масштабным. И уж точно не думал, что наткнется на само семя зла.

Он закрыл глаза. Всякий раз, когда он это делал, перед ним проносились образы улыбающихся девушек с фотографий из папок Карлоса Бонапарте.

Мужчина громко рассмеялся и выпустил в морозный воздух большую струю пара. Бонапарте был настоящим ничтожеством. Беспринципным карьеристом. Он был настолько ослеплен властью, что Астрид не составило никакого труда завербовать его. Ей потребовалось всего четыре сеанса, чтобы изучить его характер, надавить на нужные рычаги и превратить Карлоса в самого преданного своего последователя.

Лукас особенно постарался, чтобы последние месяцы жизни профессора стали адом. Сосредоточил усилия на том, чтобы этот человек почувствовал, как жизнь ускользает сквозь пальцы, а он может лишь смотреть в пустоту, не в силах ничего изменить.

Он открыл входную дверь, предварительно отряхнув обувь о дощатый настил крыльца.

– Мамуля! Уже проснулась, соня?

Мужчина прошел в просторную гостиную, совмещенную со столовой и кухней. Привязанная к стулу Астрид по-прежнему сидела с кляпом во рту, но Лукас заметил, что она пыталась освободиться.

– Сейчас развяжу тебя, мама. Только осторожно, не порань свои нежные запястья.

Он присел перед ней, сорвал с губ пластырь и едва успел увернуться от плевка, который с яростью выпустила в него женщина.

– Вот уж не ожидал от тебя такого, мама. Настоящая жрица, а ведешь себя как последняя наркоманка из подворотни.

– Будь ты проклят! Проклят тысячу раз, ублюдок! – закричала Астрид, лицо ее исказилось от ярости.

Лукас опустился на колени возле одного из нижних кухонных шкафов из соснового дерева и достал оттуда моток веревки и небольшую красную канистру с керосином.

– Знаешь, что я тебе скажу? За двадцать лет духовного уединения, которые ты мне столь щедро даровала, у меня было предостаточно времени, чтобы поразмыслить о нашей семье.

– Ты мне не семья, – процедила Астрид, успокоившись и выпрямившись.

– Как бы ты ни отрекалась от меня, я твой сын, мама. Равно как и Александр.

– Не смей произносить его имя, убийца! – Женщина дернулась изо всех сил, надеясь ослабить веревки.

– Как я сказал, в тюрьме я внимательно прочитал любимую папину книгу, «Историю» Геродота.

– Пф! Чушь, которую он постоянно цитировал, будто это священное писание. Твой отец был слабаком, он отказался услышать меня, когда я показала ему истинный свет. Предпочел закрыть глаза, сбежать как можно дальше, лишь бы не столкнуться лицом к лицу с судьбой, предназначенной нашей семье.

– И в чем же заключалась эта чудесная судьба? В том, чтобы приносить в жертву невинных девушек? – с яростью произнес Лукас, тряся мать за плечи. – Я знаю все. Весь твой бред открылся мне. Я знаю, что ты подделывала медицинские документы своих последователей, чтобы они думали, будто умирают, хотя на самом деле были абсолютно здоровы. Твои коллеги, сами того не подозревая, ставили им ложные диагнозы, и пациенты шли к тебе за последней надеждой. И ты им ее щедро даровала, обещала исцеление за ничтожную плату – их душу. Ты тащила их в ту же бездну, в которой жила сама с тех пор, как нас родила. Но одна медсестра раскрыла твои махинации. Девочка-практикантка, которой поручили оцифровывать старые медицинские карты. Нереа Агирре. Ей пришла в голову дурная идея потребовать у тебя объяснений. Это решило ее судьбу.

Астрид улыбнулась и продолжила надменно смотреть на сына. Лукас уловил у нее в горле тихое клокотание. Она смеялась над ним.

– Вижу, тебя это забавляет, мама. Что ж. Настал момент искупления.

Он встал позади женщины и развязал веревки на ее ногах и талии. Затем поднял мать, потянув за веревки на запястьях, и подтолкнул к выходу.

– Куда ты меня ведешь? – Впервые в ее голосе проскользнула нотка страха.

Лукас не ответил и снова толкнул ее вперед. Подойдя к двери, Астрид остановилась.

– Ты же не хочешь заставить меня идти на улицу в одной ночной рубашке?

На ней было белое платьице, похожее на те, что, по словам Карлоса Бонапарте, надевали на девушек в день жертвоприношения.

– Выходи! – приказал Лукас и пинком открыл дверь.

Астрид споткнулась о маленькую ступеньку, потеряла равновесие и рухнула головой на деревянный настил крыльца. Препараты, которые вводил ей сын, окончательно лишили ее сил. Женщине рассекло бровь, и из раны хлынула кровь. Лукас поднял ее, словно бесчувственный тюк, и повел к костру. Он зачерпнул пригоршню снега и прижал к ране, чтобы остановить кровотечение. Почувствовав обжигающий холод, Астрид инстинктивно отдернулась.

– Мама, теперь я понимаю, почему ты так хотела сохранить дом дедушки и бабушки после их смерти. Он так же идеально тебе подходил, как и усадьба в Каррансе, правда?

Та не ответила. Лукас подтолкнул ее, чтобы она продолжила путь к костру перед деревом, которое она так почитала. Священное древо.

По щеке женщины скатилась слеза. Холод сковывал конечности, и она начала дрожать. Над их головами небо дарило им поистине уникальное зрелище. Северное сияние освещало арктическую ночь зелеными и желтыми оттенками. Оно походило на занавес, колышущийся в такт невидимому звездному ветру.

– В Бильбао ты использовала Александра, чтобы заманивать жертв, – сказал Лукас, поднимая мать на помост. – Сначала ты выбирала их в клинике, потом следила за ними, изучала привычки. Наконец подходила к ним на улице и предлагала подвезти домой. Как они могли отказать такому любезному доктору, у которой на заднем сиденье был сынишка? Ты дожидалась момента, когда они наклонялись, чтобы пристегнуться, и вкалывала им снотворное. Потом перевозила их в дом в Каррансе, где удерживала до дня казни.

– Это были не казни. Это были жертвоприношения. Девушкам стоило гордиться, что их избрали для ритуала. Ты просто не понимаешь. Ты смотришь в небо и видишь лишь звезды, не задаваясь вопросом, что ими движет и почему они там, – с презрением ответила Астрид, устремив взгляд в небеса.

Лукас несколько раз обернул веревку вокруг талии матери, крепко привязывая ее к деревянному столбу. Воздух вокруг них был пропитан смолистым ароматом свежесрубленной сосны.

– Этих девушек приносили в жертву во имя той месопотамской богини, которой ты поклоняешься. Как ее звали? Ах да, Эрешкигаль.

– Не смей произносить ее имя, неверный! – закричала Астрид, щелкая зубами, словно дикая кошка.

– Но отец, твой муж… почему он должен был умереть? – спросил Лукас, спрыгивая с помоста в снег.

Астрид яростно замотала головой. Ее колотило от холода, а губы начали синеть.

– Он погиб из-за Андреса Молинеро, – ответила она. В ее голубых глазах блеснула вспышка ностальгии.

– Ложь! Андрес был пустым местом.

Мать пронзила его взглядом, полным ненависти.

– Тебе откуда знать? Андрес был одним из нас. – Она замолчала, переводя дыхание. Ее лицо утратило жесткость, когда она предалась воспоминаниям. Губы окончательно посинели. Ее лихорадочно трясло. – Но у него были проблемы. Ему всегда нужны были деньги. С каждым разом все больше. Он ошибся, придя в дом в тот день, когда меня не было.

– Но почему должен был умереть мой отец?! Александр предпочел убить его, чем раскрыть правду! – закричал Лукас и пнул снег.

– Андрес попытался его шантажировать. Твой брат услышал разговор и решил принять меры. Я его любила, – сказала она, опуская взгляд. – Я оплакивала его смерть, но я приняла ее; Александром руководила Дама. Ее слово – закон, – объяснила она, упрямо вскинув голову.

– Послушай, мама, никто к тебе не взывал. Мне искренне жаль, что ты настолько безумна, что веришь в существование какой-то древней богини. Но ты должна понять вот что, – Лукас начал поливать керосином основание костра, – все, чем вы с Александром занимались последние двадцать пять лет, – это хладнокровно убивали невинных людей.

Резкий запах керосина проник в замерзший нос Лукаса, вызвав у него сильный приступ кашля. Когда он прошел, мужчина зажег несколько спичек и бросил их в дрова. Оранжевые языки пламени тотчас вырвались из-под поленьев, сложенных в скромную миниатюрную версию инквизиторского костра.

– Ты отреклась от меня, потому что я не хотел участвовать в жестоких играх, устраиваемых тобой для домашних животных. Да, тогда ты меня и отвергла. Но разве папа не задавался вопросом, почему наши собаки вечно убегали?

– Ты такой же слабый, как и твой отец. Дама сказала мне, что я должна выбрать одного из сыновей – вдвоем вам было не прожить. Она предсказала, что рано или поздно один погубит другого. Только один мог стать моим истинным преемником. Мне нужно было избавиться от тебя.

Птицы, сбившиеся в кучу на ближайших к костру ветвях, вспорхнули и улетели прочь в поисках более безопасного места. Астрид поняла, что сын настроен решительно, и на ее ледяном лице отразилась тень тревоги.

– Это мой заключительный акт, – продолжил Лукас. Он заметил, что мать отчаянно извивается, пытаясь освободиться от веревок. – Это новое подношение великому Геродоту и отцу. Разве ты не узнаешь сцену? Конечно нет, как ты можешь узнать ее, если презираешь эту историю? Не волнуйся, я тебе расскажу. Она описана в первой книге, в эпизоде, где Кир Великий побеждает лидийца Креза и захватывает его столицу Сарды. Крез был самым богатым человеком в мире и считал себя непобедимым. Глупец! Едва он попал в плен, Кир велел соорудить гигантский костер, на который и поместили закованного в цепи Креза. Сегодня, почти три тысячи лет спустя, мы воссоздаем эту сцену. – Лукас умолчал о том, что Кир пощадил Креза и тот не сгорел в пламени. – Жаль, что сегодня не день зимнего солнцестояния. Было бы символично принести тебя в жертву Эрешкигаль, не думаешь?

Жар пламени заставил его сделать несколько шагов назад. Астрид продолжала тщетные попытки вырваться. Пламя начало облизывать ее ночную рубашку. Женщина подняла лицо к небу и испустила яростный вопль. Птицы и другие звери, обитавшие в лесу неподалеку, в ужасе попрятались.

Эмиль мчался на предельной скорости по узким лесным дорогам, прорезающим тайгу Курраваары. В какой-то момент автомобиль потерял сцепление с дорогой и чиркнул по стволам двух деревьев, прежде чем шведу удалось выровняться. Андер машинально перекрестился и мысленно поблагодарил судьбу за то, что не оказался за рулем: в таком случае они бы уже стали частью пейзажа.

– Да что не так с этим навигатором? – пожаловался мужчина. – Это не та дорога. Думаю, мы свернули не туда на предыдущем перекрестке.

Северное сияние придавало драматизма их гонке со временем. Они знали, что в этот момент Лукас завершает свою месть, но Андер хотел остановить его. Астрид должна понести наказание за убийство Энары.

Эмиль развернулся, и они вернулись к развилке. На этот раз он проигнорировал указания навигатора и выбрал путь по наитию. Швед оказался прав: спустя пять минут они заметили мерцающие лучи, поднимающиеся к зеленоватому небу.

– Пожар, – сказал инспектор.

Швед ничего не ответил, только вдавил педаль газа в пол. Деревья проносились мимо с бешеной скоростью. В какой-то момент они выехали из чащи на поляну, посреди которой стоял двухэтажный дом с пристройкой сбоку. Основное здание было деревянным, выкрашенным в желтый цвет. Окна были белыми, а крыша – красной. Позади здания сквозь холодную темноту отчетливо виднелось пламя. Они остановили машину и осторожно вышли. В эту секунду воздух прорезал пронзительный крик, и они инстинктивно пригнулись.

– Черт возьми! – выругался Андер, пытаясь справиться с испугом.

Вопль доносился с дальней стороны участка. Инспектор жестом указал Эмилю обогнуть дом с одной стороны, а сам задвигался вдоль фасада в другую. Он добрался до угла и, держа образ Энары в голове, собрал всю волю в кулак, свернул и вслепую рванул вперед. Тут же он почувствовал жар, исходивший от гигантского костра. Он присмотрелся и увидел в языках пламени обугленную фигуру, привязанную к столбу.

И в тот момент он увидел его – всего в ста метрах от себя.

Человек в белом комбинезоне повернулся к Андеру. В правой руке у мужчины был топор, лезвие которого блестело на фоне снега. Твердой поступью он двинулся к инспектору.

– Андер Креспо! Вот так встреча, не ожидал вас здесь увидеть, – сказал Лукас, не сбавляя шага. – Несомненно, вы оправдываете свою репутацию.

– Остановись, Лукас. Брось топор и сдавайся. Твоя война окончена. – Андер указал на костер. – Ты завершил свою месть.

Хауреги горько усмехнулся:

– Да? Тогда почему внутри так пусто?

– Потому что, как бы ты ее ни ненавидел, Астрид была твоей матерью, – ответил инспектор.

В этот момент, задыхаясь от бега по снегу, появился Эмиль. Он присел, прицелился и, направив пистолет на Лукаса, произнес несколько слов по-шведски.

– Я провел столько лет за решеткой, – с сожалением произнес мужчина, сжимая топорище обеими руками. – Слишком много времени потерял, Андер. Я не вернусь в тюрьму. Надеюсь, вы меня поймете. «Дела человеческие никогда не остаются неизменными – ни в благополучии, ни в несчастье».

С этими словами он поднял топор над головой и бросился в сторону Эмиля. Полицейский трижды выстрелил ему точно в грудь. Топор отлетел в сторону, а Лукас рухнул спиной на снег. Под его телом стремительно расползалось кровавое пятно. Андер подбежал и упал на колени рядом с ним.

– Лукас, что же ты наделал?

Тот улыбнулся ему. Он уже дышал с трудом, и с каждым вдохом из его груди доносилось бульканье. Кровь текла из уголков губ. Он умирал. Жизнь по капле выходила из его тела.

– Справедливость, инспектор… – сумел прошептать он еле слышно. – Справедливость…

– В ритуалах в Каррансе участвовал человек, которого мы так и не смогли идентифицировать. Он был в маске. Кто это?

Лукас повернулся и с болью посмотрел Андеру в глаза.

– Ану, – ответил он посиневшими губами. Он быстро терял кровь. – Я так замерз.

– Потерпи, Лукас. Скоро приедет скорая.

Юноша дрожал, его лицо становилось все более бледным, безжизненным.

– Папа, это ты? – Он всем телом прижался к Андеру.

– Да, сынок, это я, – солгал тот. Лукас был в предсмертной агонии.

– Где ты был? Я так скучал по тебе. Папа, обними меня.

– Я с тобой, сынок. Отдыхай. – Андер крепко обнял тело Лукаса и не отпускал до самого последнего вдоха.

Мужчина безмолвно оплакивал смерть молодого шведа. Несмотря на то что он выполнил долг и поймал его, сердце сжималось от страшной боли. Он склонился над Лукасом и с почтением опустил ему веки.

– Проклятье! – воскликнул Эмиль, ударяя кулаком по снегу.

Инспектор поднялся и подошел к костру. Огонь угасал, обнажая обугленное тело Астрид Нильссон, от которой остался лишь обгоревший скелет. Андерман встал рядом.

Вся поляна насквозь пропиталась запахом смерти.

– Мне нужно сообщить в полицию Кируны, – сказал Эмиль, прикрывая нос тыльной стороной перчатки.

– Я понимаю.

– Вы ведь в курсе, что у нас будут из-за этого проблемы? – спросил он, положив руку Андеру на плечо. – Особенно у вас.

– Знаю, – ответил мужчина, вспоминая угрожающее выражение комиссара Мартины Линдрос. – Но так будет правильно. Звоните.

– Хорошо. – Эмиль отошел в сторону, приложив к уху телефон.

Инспектор стоял в отдаленном уголке северного полушария, под волшебным светом северного сияния. Рядом с ним догорал костер, на котором Астрид Нильссон приняла казнь, достойную ведьм времен Инквизиции.

В глубине души он был рад, что ее жизнь закончилась так. Точно так же, он радовался и концу, который постиг Александра. Подобные чувства были недопустимы для человека, представляющего закон и порядок, но сейчас Андер был просто братом, жаждущим справедливости.

Справедливости, которую принес Лукас Хауреги.

В тишине раздавался голос Эмиля и потрескивания догорающих поленьев. Шведский полицейский то говорил торопливо, то подолгу молчал, лишь изредка кивая. Андер предположил, что его соединили с кем-то из старших офицеров полиции Кируны и что сейчас Эмиль получает суровый выговор за то, что они, зная о похищении Астрид, не сообщили властям.

Снег вокруг костра растаял. На освободившихся от него участках торчала сухая, залежавшаяся трава. Это была суровая, бесплодная земля, совсем не подходящая для выращивания фруктов или овощей. Именно поэтому Андер удивился, увидев лопату, торчащую из земли возле большого соснового дерева, перед которым Лукас воздвиг костер для матери.

Вдруг в его сознании всплыла картина. Сообщение, вытатуированное на голове Карлоса Бонапарте: «Копай и вытащи их на свет». Внутри вспыхнула ярость, которую он так долго сдерживал. Охваченный ею, Креспо с силой вцепился в рукоять лопаты, выдернул и вновь и вонзил ее в мертвую землю. Вопреки ожиданиям, чем больше он копал, тем больше у него было сил. Казалось, в груди вращалась динамо-машина, движимая неведомой силой.

Увидев это, Эмиль опустил телефон и уставился на коллегу, открыв рот.

– Что вы вытворяете, Андер? Прекратите! Это место преступления, – воскликнул он, подбегая.

– Они здесь, Эмиль. Лукас указал сюда. Они здесь!

Лицо Андера Креспо исказилось. Пот смешивался со слезами и капал на арктический снег.