Я вернулась в школу Св. Павла в самом начале сентября, за целую неделю до начала занятий. Мне предложили приехать раньше, чтобы попробоваться в составе футбольной сборной, и я легко вписалась в команду. Меня избавили от отдаленного Уоррен-хауса и клаустрофобной комнаты с соседкой, но заменили это одиноким насестом, поселив в одноместной комнате в Брюстер-хаус, тогда как большинство девочек из Киттреджа отправились жить в центральный корпус на другом конце кампуса. Линли из Колорадо решила не возвращаться. Вдаваться в подробности она не стала, сказав лишь, что в этой школе ей не слишком понравилось. Ее решение привело меня в замешательство. Я считала, что так поступают только потерпевшие какую-то неудачу, но у Линли в нашей школе все складывалось просто замечательно. Она сделала добровольный выбор. Мне становилось страшно при мысли, что такой выбор существует и у меня.

Однако жульническая лотерея расселения (которая и лотереей-то не была) позаботилась о том, чтобы в моей общаге оказалась и Элиза – та самая сонная художница из Кентукки. Она получила одноместную комнату через три двери от моей. Я не слишком хорошо знала Элизу. Как и все мы. Но серьезный бойфренд Элизы уже окончил школу, и поскольку в этой части кампуса из всей нашей компании никто, кроме нас с ней, не жил, мы сразу же потянулись друг к другу.

Элиза демонстрировала определенную независимость, которая приводила меня в восхищение. Она разобрала свою кровать, вынесла каркас в подвал общежития и устроила на полу что-то вроде футона. Ковер вокруг него был усеян свитерами и гольфами, а воздух в комнате пропитан запахами льняного масла и скипидара от ее живописных работ. Обычно она ходила непричесанной. Книги носила в руках, а не в холщовой сумке, как все остальные, и, прочитав названия на корешках, можно было убедиться, что она читает не то, что задают на занятиях. В начале года это была Симона де Бовуар (французская писательница, философ, идеолог феминизма. – Прим. пер.) в оригинале. Заглянув к Элизе после футбольной тренировки, я заставала ее лежащей на животе на матрасе с томиком «Le Deuxieme Sexe» («Второй пол» (1949), opus magnum Симоны де Бовуар. – Прим. пер.), открытым франко-английским словарем и шариковой ручкой в руке.

«Пойдем поедим?» – спрашивала я.

«Не-а. Я ужинаю с Симоной», – мягко отмахивалась она.

В обществе Элизы я чувствовала себя слащавой, юной, спортивной и удручающе серьезной. Она в жизни не надевала футбольные трусы. Рассекала не в кроссовках, а в пеньковых сандалиях. Не имела постоянного ухажера, но время от времени приволакивала с собой в общежитие какого-нибудь мальчика, которого удостоила своим вниманием. В начале осени таковым все чаще становился один из наших одноклассников, Скотти Линч. Шапка вьющихся каштановых волос и озорная ухмылка делали его заметной фигурой в кампусе. Усмехаясь, он резко сощуривал глаза с проблеском непритворности, довольно неожиданной с учетом бардака в его комнате и мешковатых вельветовых джинсов. Это был самый нестоящий чувак, обычно слегка отдающий марихуаной и, как все ему подобные, виртуозно напускавший на себя безразличие к авторитетам и порядкам в любых их проявлениях. Предполагаю, что Скотти ходил на занятия, но в учебном корпусе я не видела его ни разу. Я ни разу не слышала, чтобы он изрек законченную фразу – он просто запускал руку в свою густую шевелюру и говорил: «Ага, клево». Элиза слушала блюз на своей стереосистеме и поддерживала в комнате полумрак, завешивая окна шалями. Время, разрешенное для посещений, она проводила со Скотти, а запрещенное – с Ниной Симон (известная американская певица, исполнявшая в том числе блюз. – Прим. пер.). Я же, бегая по лестницам, бегая по футбольному полю, бегая в церковь на репетиции хора, чувствовала себя какой-то заводной игрушкой на фоне ее утонченных, хрипловатых, франкофилософских ухищрений.

Через несколько недель после начала нового учебного года я забеспокоилась, не стоит ли отказаться от расширенного курса математики в пользу обычного. Решение представлялось мне историческим. Никогда прежде мир не был настолько тесен! Даже в начале 1990-х годов архитектура нашего учебного плана была жестко ориентирована на поступление в колледж, и примерно треть моих одноклассников должны были оказаться студентами элитарных учебных заведений. Я уже опережала на целый год стандартную программу испытаний по математике, но не станет ли отказ от расширенного курса свидетельством недостаточной целеустремленности?

«С другой стороны, разве плохо дать себе небольшую поблажку хоть в чем-то?» – сказала моя новая наставница миссис Фенн.

«Легко ей говорить», – подумала я. Она преподавала обычный курс математики и заведовала нашим общежитием. Миссис Фенн жила в большой квартире, двери которой выходили в нашу комнату отдыха. Порой мне делалось плохо от доносившихся из-под них запахов готовки и крика играющих детей. Куда ей понять, каково мне приходится сейчас! С точки зрения учебы, десятый класс предъявлял высокие требования. Не считая того, что мы уже начинали трястись по поводу колледжа, у нас был целый год религиоведения с двумя кошмарными сочинениями по экзегетике, факультативы по английскому с глубоким погружением в темы; разговорный иностранный и литература; точные науки, и т. д. и т. п. Единственным способом получать отличные оценки было заниматься всем подряд, и вдали от дома никто не мешал нам трудиться ночами напролет. Мы занимались за завтраком, штудировали дидактические карточки в церкви, повторяли физические формулы на своей половине футбольного поля, а в ожидании вступления контральто в «Реквиеме» Форе спрягали французские глаголы в прошедшем времени.

«Но все же Принстон», – сказала я.

Миссис Фенн поджала губы и надулась. Там учился папа. Там учился мой дед. Там учился мой дядя. Там учился дедов брат. Папа любил пошутить, что я вольна учиться в любом колледже, но, если это будет Принстон, он оплатит обучение. Я не считала эти ожидания привилегией, они вселяли в меня ужас. Мне кажется, что, помимо аморальности, такая выраженная претенциозность еще и свидетельствует о полном отсутствии воображения. Мир моей взрослой жизни существовал за дверью, ключом к которой был Нассо-холл (одно из старейших зданий Принстонского университета, памятник архитектуры. – Прим. пер.).

«С Принстоном все будет в порядке. Я больше беспокоюсь по твоему поводу», – сказала моя наставница.

Я осталась на расширенном курсе. Там были сплошь одни умники, по щелчку выдававшие правильные ответы и выражавшие недовольство тем, что их слишком долго держат на уравнениях с одной переменной. Я с растерянностью понимала, что отстала, и паниковала из-за этого.

В литературе я выбрала курс «Современный роман», который вел мистер Катценбах. Участвуя в дискуссионном кружке, я наблюдала, как Катценбах, выступавший в роли тренера, выходил на трибуну и невозмутимо доказывал ученику, что сущностно тот неправ. Тогда я представления не имела о риторике (только об этикете, и то поверхностное). А мистер Катценбах уверенно обращался с логикой и доносил до нас главное самыми обычными словами. Наблюдая за тем, как он это делал, я испытывала нечто похожее на опьянение, только лучше, поскольку все было ясно и точно. Он был настолько хорошим тренером, что, впервые выехав на конкурс вместе со своими товарищами по дискуссионному кружку, я вернулась с наградой – небольшим председательским молоточком с моей фамилией на металлической табличке и надписью «Первое место во втором негативе». Это меня позабавило. Мистер Катценбах советовал мне подумать о юридическом факультете. Сейчас дискуссионный кружок уже не вписывался в мой напряженный график спортивных тренировок, но заниматься литературой у Катценбаха я могла.

Он задал нам «Уловку-22» Джозефа Хеллера. В первый день мы расселись вокруг большого лакированного круглого стола (занятия по гуманитарным предметам в школе Св. Павла были скорее беседами, чем уроками) и выложили перед собой экземпляры книги, словно охотничьи трофеи. Мистер Катценбах подтянул свои широченные заляпанные брюки и сказал: «Ну, хорошо. Откуда вот это – “Зовите меня Измаил”? (Первая фраза повествования романа «Моби Дик» Генри Мелвилла. – Прим. пер.)»

Мы осмотрелись по сторонам. Без понятия.

Катцкенбах покачал головой: «Да вы что? Ладно. “Почти все это произошло на самом деле”? (первая фраза романа «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей» Курта Воннегута – Прим. пер.)».

Снова по нулям.

Он взревел: «Понятно. А это – “Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему” (Первая фраза романа «Анна Каренина» Л. Н. Толстого. – Прим. пер.)?»

Мы втянули головы в плечи.

«Тьфу ты! Вы вообще-то слышите меня? Вы здесь или как? – он расхаживал по кабинету тяжело дыша и периодически поддергивая свои брюки. – „Это была любовь с первого взгляда?“»

Никто не шелохнулся.

«О, ГОСПОДИ! Да вы ЧИТАТЬ УМЕЕТЕ? Вы ОСЛЕПЛИ? Открывайте КНИГУ!»

Шелест страниц. Ну да, вот оно. Первая фраза «Уловки-22»: «Это была любовь с первого взгляда».

«Ну вот. Кто может рассказать мне о любви?» – спросил мистер Катценбах.

Так вот, к моменту, когда я оказалась ученицей мистера Катценбаха, он преподавал в школе Св. Павла уже несколько десятилетий и за это время неподобающе прикасался к целому ряду девочек, с несколькими вступал в недопустимые отношения и приставал еще очень ко многим. Тогда я ничего подобного не знала и упоминаю потому, что это фигурирует в отчете юридической фирмы, которую много лет спустя наняла администрация школы с целью расследования противоправных отношений между учителями и школьниками, имевших место в кампусе, и, естественным образом, отравляет мои воспоминания о мистере Катценбахе. В частности, в отчете рассказывается о том, что однажды он залез к девочке под свитер и хватал ее за грудь. Она сразу же пошла к завучу Джону Бакстону, которому доверяла, чтобы пожаловаться. Мистер Бакстон отреагировал на это вопросом о том, что же такого она сделала, чтобы заставить мистера Катцебаха так поступить. Этот случай имел место за год до моего появления на свет, то есть за шестнадцать лет до того, как я стала его ученицей. К этому времени мистер Бакстон был уже проректором, а мистер Катценбах казался мне исключительно умным, слишком грузным и очень нездоровым человеком. Из-за сочетания диабета и рассеянности от него сильно пахло, а лысина постоянно потела.

«Поистине jolie laide (фр. «очарователен в своем уродстве». – Прим. пер.), – сказала мама, когда я описала его ей (я больше не рыдала в телефонную трубку). Это было не совсем так, но я была рада получить новое определение для этого нового персонажа в моей жизни. Он заставлял нас говорить о любви. Разумеется, я не знала, что это значит для него. Я представления не имела о том, что это означает для кого бы то ни было, но была преисполнена решимости узнать. Все тогдашнее занятие мы потратили на первую фразу. Первая фраза. Никто и никогда не советовал мне вчитаться в нее. Никто и никогда не заставлял нас хором выкрикивать напечатанные на странице слова в распахнутые окна.

Мне хотелось заниматься современным романом днями напролет. Подобно Элизе, я стала изучать прозу и стихи, которые никто не заставлял меня читать – Элис Манро, Эдриенн Рич, Эллен Гилкрист, Исак Динесен. Это была сила, умеряющая жесткую настоятельность школьного учебного процесса. Это оказалось так просто: удовольствие, понимание того, что я могу находить то, что хочу познать, и продолжать двигаться в этом направлении. Темп быстро нарастал. Я ушла с расширенного курса математики, и миссис Фенн распростерла мне объятия на своем базовом курсе, где я справлялась с задачами без особых проблем. Я была благодарна за это небольшое облегчение, и это наполнило меня отзывчивостью, особенно по отношению к нескольким старшеклассникам, которые отчаянно нуждались в помощи с математикой. Мольбам хоккеиста Деклана Брофи я вняла еще и потому, что все еще увлеченной им Мэнди хотелось узнать, как выглядит его комната. Той осенью на протяжении нескольких недель я приходила после ужина к Брофи в общежитие, садилась на пол у дивана и натаскивала его по части интегральных уравнений. Было бы неплохо, если бы со мной приходила и Мэнди: наверное, лучший способ избавить девочку от страданий по мальчику – попробовать позаниматься с ним математикой. Брофи дергался и ругался. Его соседи по комнате потешались над ним, что я воспринимала как выражение безусловной солидарности со мной. Он ерзал ляжками по полу. Разобрать каракули в его блокноте не было никакой возможности. Он рвал волосы на голове, приговаривая: «Боже, как же я ненавижу эту чертову хрень».

Я и не думала, что можно учиться в нашей школе и испытывать подобные трудности с домашними заданиями.

«А тебе это, наверное, просто раз плюнуть, да?» – стенал он.

Образ оболтуса из хорошей семьи в мокасинах и накинутом на плечи розовом свитере был знаком мне по кинофильмам. Тот самый Трип, который входит в любую дверь, как к себе домой, помните, да? На самом деле, в школе Св. Павла была целая куча исключительно толковых ребят с родословной. В мою бытность там отличные результаты в учебе показывали и стипендиаты, в том числе и многие из спортсменов. Но в десятом классе становилось ясно, кто из них больше не может оставаться в стенах столь уважаемого (по меньшей мере, в определенных кругах) учебного заведения, как школа Св. Павла.

Я относилась к мальчикам вроде Деклана Брофи в равной мере насмешливо и сочувственно. Почему именно насмешливо, я не знала. Хотелось бы верить, что из-за прозвища «крупнокалиберная», которое они дали моей подруге, или потому, что они казались неспособными по отношению к девушке ни на что, кроме как пялиться на нее или трахать (и еще, наверное, упросить помочь с учебой). При этом я завидовала формам своей подруги. Мне хотелось, чтобы пялились и на меня тоже. Так что я была благодарна за приглашение в комнату Брофи, пусть только для того, чтобы пробежаться по задачам из учебников.

К тому же он был мил со мной. Теперь мы давали друг другу «пять» при встречах в коридорах. Он с легким поклоном пропускал меня вперед в очереди на раздаче в столовой или на лестнице, и вскоре так же стали поступать и его друзья. Видимо, это открывало путь к дружбе, а я защищалась от надежд на это, втайне посмеиваясь над ним.

Это были последние деньки перед тем, как его товарищ по команде позвонил мне поздним вечером и упросил зайти к нему. Сентябрь и первая половина октября 1990 года. В кампусе было красиво, как, впрочем, всегда бывает осенью в Новой Англии. Мокрые оранжево-желтые листья на дорожках красного кирпича. Золотистые деревья над прудами. Ярко-голубое, до рези в глазах, небо. Мне нравилось, что каменные ступеньки при входе в учебный корпус слегка продавлены посредине многолетним хождением ног. Мне нравился перезвон колоколов нашей церкви. Под Хэллоуин кто-нибудь из старших учителей обязательно рассказывал нам легенду о черте с витража, который звонил в колокола в неурочный час, почему-то, не помню, почему именно, в дань уважения к Сэмюэлу Друри, четвертому ректору школы. Имя Друри носила общага, в которой я натаскивала Брофи по математике. Она стояла на отшибе среди деревьев, рядом простиралось открытое поле. Вечерами, когда я возвращалась к себе, над этим полем сияли фантастически красивые звезды. Помню, что я останавливалась полюбоваться на них и ничего не боялась.

Я буду называть его Рик.

Он был высокого роста, почти на фут выше меня. Три вида спорта, в том числе, разумеется, хоккей. В коридорах он шаркал ногами в разные стороны, как будто расчищал себе путь. Его девушка принадлежала к числу самых прелестных созданий, которых я видела в своей жизни – резвая, веселая, сама превосходная спортсменка. Я не была знакома ни с ней, ни с ним, хотя на математике он сидел в нескольких рядах передо мной, втиснутый в парту как птеродактиль в клетку. Однажды после завтрака он сказал: «Слушай, может, поможешь мне с матанализом как-нибудь на этих днях?»

Я и не поняла, что он обращается ко мне.

«Эй, Рыжик?»

Он был таким высоким, что его голос пронесся надо мной самолетом с другого эшелона полета. Это был коридор с высоченными потолками. Готические своды, сияние стекла.

«Привет».

Он нагнал меня и приноровился к моему шагу так, что я поняла, что он действительно обращается ко мне.

«Да?»

«Я говорю, может, ты и мне поможешь с математикой этой?»

«А, да не вопрос. А в чем дело?»

«Просто мне сказали, что у тебя с этим очень хорошо получается».

Отрицать я не стала.

«Давай. Дашь мне знать».

«Может, зайдешь в гости как-нибудь?»

Я не думала о решении задачек в комнате Брофи как о «зайдешь в гости как-нибудь». От этого его выражения повеяло чем-то лишним, впрочем, зацикливаться не стоило – у него же была красивая подружка.

«Ладно».

«Просто мне сказали, что у тебя получается лучше всех».

«Ну, не совсем так».

«Ты не возражаешь против Рыжика?»

Рыжиком меня не называли никогда.

«Да вроде нормально».

«Или Лэйси. Лэйси».

«Ага».

Мне захотелось иметь более заурядное имя. Типа Лиз или Джен. Из его уст оно прозвучало бы не столь же лично, почти интимно, как мое.

«Отлично».

Его улыбка была размером с него самого. Всем телом я ощущала смутную настороженность. В сознании разразилось нечто вроде электрической бури с шипящими разрядами искр. Я не понимала, что он замыслил.

«Он не стал бы флиртовать со мной», – подумала я. Во-первых, потому, что у него есть подружка, а во-вторых, потому, что я – это всего лишь я. Но в любом случае это и не выглядело как флирт. Мне показалось, что он выдал мне нечто, что впоследствии постарается вернуть себе.

После этого он на несколько недель оставил меня в покое.

Звонок раздался поздно вечером во вторник. Я уже рассказала, кто звонил и что было дальше – вполне банальная катастрофа. Почему жертвы не кусаются, не отбиваются и не кричат? Да потому, что это жизнь, а не фильм ужасов. Я уже ложилась спать, когда ко мне постучалась одна из младших девочек по имени Стэйси.

«Тебе звонят».

Это меня испугало. Родители позвонили бы так поздно только в случае какой-то серьезной проблемы. Но, рассудила я по пути вниз в подвал, случись что-то действительно чрезвычайное, они позвонили бы миссис Фенн и попросили бы подготовить меня. Значит, это что-то другое.

Я проходила мимо удрученно поднимавшихся по лестнице младших девочек. Осенними вечерами к телефону выстраивались длинные очереди. Существовал определенный порядок, позволявший хоть как-то сократить время ожидания. Закончив разговор, нужно было повесить трубку, сразу же поднять ее снова, оставив болтаться на проводе, и бежать к следующей в очереди девочке, чтобы сказать, что она может звонить. Таким образом исключалась возможность входящих звонков. (Фойе, в котором висел телефон, было очень гулким, так что мы старались звонить оттуда поодиночке, чтобы обеспечить себе максимум приватности.) Предназначавшийся мне звонок неожиданно прошел ровно в момент, когда свой разговор закончила Стэйси. Такое случалось и всегда приводило нас в бешенство. Она ответила, и ей пришлось позвать к телефону меня – я же была классом старше.

Я взяла трубку. От нее повеяло слезами и нечищеными зубами.

«Привет, Лэйси», – сказал низкий мужской голос. И это был не голос моего папы.

«Алло?»

«Мне нужна твоя помощь. Сейчас».

Я перетряхивала свою память на голоса. Безрезультатно.

«А кто это?»

Он вроде как усмехнулся: «Это Рик».

«А, привет».

Это было странно, но, может быть, он захотел порешать задачи по телефону. Никаких веских причин заниматься этим прямо сейчас не было. Ну ладно – я ведь тоже прилежная ученица. Могу сбегать в комнату к кому-нибудь из новеньких с первого этажа, взять там блокнот и ручку и помочь ему разобраться. «А в чем дело?»

В ответ раздался какой-то горловой звук, то ли всхлип, то ли кашель, непонятно. Стало быть, до этого мне послышался не смешок. Я прижала трубку к уху поплотнее.

«Мне очень, очень нужна твоя помощь».

«В чем?»

«Это… Я расскажу тебе. Это не математика. Мне нужно поговорить с тобой. Нужно, чтобы ты подскочила. Приходи, очень тебя прошу».

«Прямо сейчас?»

«Ну, пожалуйста».

«Время позднее».

«Я понимаю. Это связано… – он внезапно притих и продолжил дрожащим голосом, – с моей мамой».

По тому, как он это сказал, я поняла – либо она умерла, либо жить ей осталось совсем недолго. Неизлечимая болезнь. Она только что сообщила ему. И теперь это огромный здоровый малый, который вот-вот потеряет мать. Меня накрыло тоской по моей собственной маме, но затем я вернулась к пониманию того, что с ней все нормально, что я ее дочка, и со мной все тоже нормально и даже чуть лучше, чем было.

«Что случилось?» – спросила я.

«Прошу тебя, просто зайди. Ну, пожалуйста. Придешь?»

До этого я никогда не выбиралась из общаги после отбоя. Я знала, что это делали другие ребята, но не очень понимала, как им удается оставаться безнаказанными. Довольно часто это им не удавалось. Целый год мы слышали, как о последствиях объявляют в церкви. Нам никогда не говорили, зачем они уходили из своего общежития, но когда объявляли имена отстраненных от занятий или исключенных, это становилось более-менее понятно. Мальчики выбирались к девочкам. Девочки выбирались к мальчикам. А куда еще было им ходить? Созерцанием звезд никто не занимался. Охранники ловили их, и они представали перед дисциплинарной комиссией, чтобы их, как это называлось у нас, дыкнули. Комиссию воглавлял мистер Гиллеспи по прозвищу Скала. Он работал в школе уже целых сто лет и, наверное, должен был остаться там еще на сто. Он преподавал химию и тренировал мальчиков по лакроссу. Его фирменным вводным упражнением перед началом сезона был забег на несколько миль по снегу в треккинговых ботинках. Поговаривали, что мальчиков рвало и они сбивали ноги в кровь. Чем именно он занимался в армии, никто не знал, но он был широкоплеч и стригся под ноль. Если он смотрел в твою сторону, хотелось изобразить улыбку и как можно быстрее скрыться из виду.

«Идти далеко», – сказала я Рику.

«Нет».

Он назвал свою общагу, одноэтажное здание в центральной части кампуса: «Я открою окно. Ты придешь, и я тебя увижу».

Что бы ему ни понадобилось, получается, что это есть у меня, а у его подружки нет?

Я придумала, как это объяснить. Она холодновата. Может быть, не настолько же сообразительна. Может быть, замкнута. Может быть, он чувствует, что я внимательнее, смогу проявить больше участия?

Я обдумывала маршрут: окольным путем мимо энергоблока, через лощину, которую весной затапливает. Понадобится один опасный переход – через освещенную дорогу за домом ректора.

«Уже поздно. Меня поймают», – сказала я.

«Не поймают. Ты умная. Давай, приходи уже».

Может быть, как раз поэтому – я действительно умная. Сейчас ему нужен кто-то реально толковый.

«Последнее окно по ходу. Буду ждать тебя. Пожалуйста».

Я была девственницей наедине с собой в подвальном фойе, у подножия трех пролетов кафельных лестничных ступенек, и моя претенциозность конфликтовала с моими совершенно безымянными фантазиями. Я не думала о Рике как о потенциальном любовнике ни в тот момент, ни вообще когда-либо. Так что не это. И не математика. Но ему что-то нужно от меня, что-то, что спасет его и утешит, и одно то, что он настолько утруждает себя уговорами, означает, что это что-то у меня есть, чем бы оно ни было.

Это был своего рода призывный клич, и в нашей школе его едва ли можно было считать неуместным. Встань и иди в город, и сказано будет тебе, что тебе надобно делать. Вся наша мифология зиждилась на нашей избранности.

«Ну пожалуйста, – сказал он. Послышалось какое-то шуршание на заднем плане. Потом он со всхлипом произнес: – Я тебя жду».

Моя мама приносит людям утешение. А я почему не могу?

«Хорошо!» – сказала я и повесила трубку.

Элиза уже спала. Растолкать ее и посвятить в курс дела я не удосужилась. Я переоделась в джинсы, свитшот и легкую куртку и тихонько пошла вниз по лестнице. У телефона была очередная девочка. Слыша ее печальный голос, я беззвучно вышла на улицу и аккуратно прикрыла за собой дверь, не дав замку защелкнуться.

Помню свои кроссовки на песчаной дорожке. Мне было знакомо это ощущение, этот шелестящий звук, это волнение. Летом я уезжала в летний лагерь в Миннесоте и носилась там по лесным тропинкам. Я была счастлива там, счастлива до такой степени, что не могла удержаться от радостного крика, сбегая вместе с подругами по лестницам, чтобы отправиться на стрельбу из лука или верховую езду. Я вспомнила, как шла к пляжу после того, как меня поймал Джед Лэйн. Я – дикая штучка, тьма мне к лицу. И вот опять, подумала я. Вот опять. Я бежала между теней и, затаив дыхание, выжидала перед каждым новым поворотом. Сойдя с раскисшей тропинки, я услышала произнесенное шепотом: «Лэйси!»

Последовав за звуком, я подошла к темному окну. Наружный подоконник был мне по плечи – слишком высоко, я не заберусь. Он наклонился, взял меня под мышки и втащил внутрь. Я оказалась на постели. Мне стало неудобно за свои грязные кроссовки на постели, и я попробовала сместиться к краю.

Там был кто-то еще.

Единственный свет в комнате исходил от огоньков эквалайзера на стереосистеме. Неровный голубой свет. Звук был на минимуме.

«Тсс!» – сказали они, указывая на стену, за которой жил мистер Белден.

Я поняла, что этот другой на постели – Тэз. Да, действительно, они же соседи по комнате, и я вроде бы это знала. Я как-то не подумала об этом раньше. Впрочем, если у Рика кризисная ситуация, вполне логично, что его друг рядом с ним, решила я.

Тэз тоже был старшеклассником. Его подруга была в моей теннисной команде. Вот и все, что я знала.

Только вот в этом голубом свете был виден обнаженный торс Тэза. И обнаженный торс Рика тоже. Я поняла это сразу же после того, как узнала, что мистер Белден живет прямо за стеной и мне нельзя говорить, иначе меня наверняка застукают. Упоминание о взыскании дисциплинарной комиссии в приложении к моему аттестату поставило бы на Принстоне крест раз и навсегда. Мальчики стояли на коленях. Я скрючилась, подобрав ноги под себя, и все еще переживала по поводу грязных кроссовок на постели.

Я подумала, что в этой ситуации есть что-то от безобидного смущения, которое испытывала, играя в детстве в «биток». Это такая разновидность пряток. Каждый, кто обнаруживает, куда спрятался водящий, втискивается туда же и затаивается. Последний из играющих находит всех вместе и водит следующим. Я вспомнила это ощущение детской возни, шиканья и толкотни в каком-нибудь стенном шкафу или под крыльцом соседского дома. Могло потребоваться некоторое время, чтобы понять, кто тут и как тебе усесться. В этом была часть удовольствия.

Я попыталась вытащить ноги из-под себя. Спросила, в чем дело, и на меня опять зашикали. А потом они в четыре руки придавили меня к матрасу. Я ничего не понимала. В какой-то момент подумала, что это может быть очередной борцовский прием, вроде тех, которые мне деликатно проводил Шеп.

«Ладно, ладно! Поиграем!» Я согласна. Я постараюсь подыграть. Но Шеп отпускал меня, а они продолжали удерживать. Потом они (один из них? оба? не знаю) схватили меня за грудь и стали мять ее. Было больно. Я все еще не понимала. Кто-то расстегнул молнию моих джинсов и залез в меня средним пальцем. Я протянула туда руку и выгнулась, чтобы заставить его убраться. Другой навис над моим лицом с настойчивыми поцелуями. Хотя называть это поцелуями нельзя. Он прижимался к моим губам, посасывая их и стараясь протолкнуть свой язык внутрь, как будто готовил к чему-то. Довольно равнодушно. С таким же автоматизмом мама начиняла тушку курицы лимоном и чесноком перед жаркой.

Я не представляла, что будет со мной дальше. Я стала легкой добычей, бессильной и беспомощной. Столкновение с силой было ошеломляющим и безмолвным, и я ничего не соображала.

Что теперь? Мои джинсы были расстегнуты. Я зажимала рукой промежность и думала: «СПИД, беременность, ЗППП». В прошлом учебном году у нас были занятия по санитарии и гигиене, и я все запомнила. Если я смогу сохранить девственность, все как-нибудь обойдется.

«Только не надо секса», – тихо и максимально внятно сказала я. В этот момент Рик пододвинулся бедрами к моему лицу.

Кстати, оборот «только не» фигурирует в одной из моих любимых любовных сцен в литературе. Писательница Мэгги Нельсон рассказывает о первом Рождестве со своим возлюбленным Гарри в номере гостиницы в Сан-Франциско: «Только не убивай меня, сказала я, когда ты, улыбаясь, расстегивал свой кожаный ремень».

В данном случае «только не» означает «Пожалуйста, все, вплоть до…».

Я ни на секунду не допускаю, что они так и истолковали мои слова. Но должна признать, что могла бы выразиться более определенно или выдвинуть более предпочтительные для меня условия. Сейчас я это понимаю. У меня всегда были проблемы с переговорами.

Рик сидел на моем лице и трахал меня в рот. Тэз лапал грудь и крутил соски. Я лежала не шелохнувшись – с членом во рту дышалось с трудом.

Когда Рик кончил, Тэз сказал: «Теперь моя очередь». Это предназначалось мне? В таком случае это были его первые слова, когда-либо сказанные в мой адрес. Рик приподнял меня, придвинул лицом к эрегированному члену Тэза и насадил на него мой рот как какой-то торцевой ключ. Я ни разу не шелохнулась. Я старалась вдыхать через нос после каждого толчка членом в мой рот.

Время тянулось. Я старалась не заплакать.

Когда Тэз кончил в меня, Рик убрал свои руки и позволил мне сесть.

«Теперь давай ты», – сказал он.

Я привстала на колени и расправила куртку, которую они с меня не сняли. Застегнула джинсы. Помню, как подумала: «Я полностью одета». Как будто все так и осталось в полной сохранности. Но это же и поразило меня, вся нелогичность этого – я же была полностью одета. «Разве это не доказывает, что все это ни о чем? Мы не то что не позабавились, наоборот – они обращались со мной, как будто я не девочка и даже вообще не человек». Я вылезла в окно. Они и не попытались остановить меня.

Как уже было сказано, на языке уголовного правосудия случившееся называется «преступное сексуальное посягательство» и «преступное сексуальное посягательство при отягчающих обстоятельствах». Но эта терминология совершенно была недоступной моему тогдашнему пониманию системы. Языком психологии я тоже не владела – слова «согласие» и «диссоциация» могли бы оказаться полезны, но тогда я их не знала. Я медленно шла к себе, как будто ожидая, что что-то прояснится само собой.

Все не настолько ужасно, убеждала я себя. Могло бы быть и хуже, самого худшего я избежала. Со мной все нормально. Но я надломлена. Почему? Что во мне сломалось? Я раз за разом повторяла: «Я нарушила школьные правила и пришла к мальчику старше меня. Он и его сосед по комнате по очереди совали свои пенисы в мой рот, пока не кончили. Я ушла из их комнаты».

Не совсем так.

Проблема в хронологической ошибке. «Я ушла» не относится к концу истории. Это должно стоять сразу после «к мальчику старше меня». Потому что, когда они делали свое дело, я отдала им свое тело, чтобы избежать еще большего урона. Тогда вот как:

Я нарушила школьные правила и пришла к мальчику старше меня. Но там было двое раздетых мальчиков. Я ушла из их комнаты. Он и его сосед по комнате по очереди совали свои пенисы в мой рот, пока не кончили.

Ну да, так и есть.

Простейший способ описать мое изнасилование – сказать, что они заставили меня почувствовать себя не человеком. В первую очередь они насильно превратили меня в пустое место. Я возвращалась в свое общежитие, задерживаясь под каждым фонарем, как будто специально, чтобы меня заметили. Я ждала, что вот сейчас из темноты вылетит белый джип охранников и меня остановят окриком. Но то ли изменился окружающий мир, то ли я сама, и этого так и не произошло.

А может быть, я вообще напрасно ищу исцеления в рассказе об этом. Может быть, оно состоит в исправлении тогдашнего неравенства сил, в возвращении себе своего «я». В их власти я была совершенно пассивной. Психологи, изучающие травму и насилие в любых проявлениях, считают подобные реакции нормальным явлением и даже дополнили старинную сентенцию. Теперь она звучит как «бей, беги или замри». Данных хоть отбавляй. Я банально струсила.

На самом деле, мне проще представить тем вечером не себя, а их, даже при том, что я больше никогда с ними не разговаривала. Это фантазия, а не эмпатия. Если я могу снова очеловечить их, значит, могу что-то сделать и для себя. И в этом нет ошибки. Я могу обрести прибежище в знании, пусть и бедном родственнике чувства, но все же какой-то отправной точке.

Например, почему бы мне не рассмотреть их с социально-классовой точки зрения?

Они не принадлежали к семьям, фамилии которых красовались на стенах школы. Подумайте о них в ту осень. Это должно было быть очень мучительно – ты силен, ты возмужал, ты полон сил и начинаешь понимать, что ты здесь, в этом кампусе (на футбольном поле, на льду) именно по этим причинам, а вся эта мощь закабалена системой, которой ты не понадобишься как мужчина, а не мальчик. Им было по восемнадцать, они учились в выпускном классе, и их время уже истекало. Им, должно быть, было мучительно наблюдать девочку, схожим образом (хоть и не точно так же) не принадлежащую к избранным, которая неуклонно и постоянно старается, слышать, как она подтягивает их товарищей по математике, видеть, как она вдохновенно поет а капелла в церкви.

Пусть она будет кем угодно, но заставить ее страдать не составит особого труда.

На данный момент вы рулите. Это ваш последний год в школе. Так почему бы не взять то, что можно взять, и не хлопнуть за собой дверью на прощание?

Свидетельствуя, мы пытаемся исправить утрату силы историей. Но силы и истории не одно и то же, хотя и глубоко переплетены между собой. Первое – скала, второе – вода.

Со временем, спустя очень долгое время, вода всегда побеждает.

Вот что мне хочется понять, даже теперь – как?