Отец настоял, чтобы я училась вождению на автомобиле с механической трансмиссией. Так и сказал. А не на машине с ручной коробкой передач. Он сказал, что так будет надежнее. Вдруг возникнет необходимость везти кого-то в больницу, а у единственной машины будет ручная коробка?

«Или ухажер будет слишком пьян, чтобы отвезти ее домой», – сказала мама.

Папа повернулся ко мне: «Ага, и тогда ты просто сядешь за руль сама».

Я попыталась представить себе, что за история может навевать им мысли о таких неприятных ситуациях? Кто-то из них напивался? Кого-то нужно было везти в больницу? Они познакомились, когда ей было семнадцать, а ему двадцать один, и поженились в девятнадцать и двадцать три соответственно. На их свадебной фотографии в серебряной рамке, которая стояла на книжной полке, невероятно юная мама стеснительно потупила взор. Через пять лет на свет появилась я, а еще через пять мой брат, которого назвали тем же именем, что и моего отца, деда и прадеда. Никто из родителей не перебирал с выпивкой. Папа работал. Мама писала проповеди и крестила младенцев. Наши той-спаниели страдали астмой и носили скобки на ушках.

Таким образом, оставалась я. Это в моей жизни должна случиться кризисная ситуация. Интересно, когда.

«Совершенно верно, – сказала мама. – Твоя прабабушка всегда велела мне держать в туфле то, что она называла заначкой на тачку».

«Что это?»

«Ну, вот так она это называла. Мол, дорогуша, перед уходом обязательно сделай заначку на тачку, потому что молодым людям доверять никак нельзя».

«Соглашусь», – кивнул папа.

У папы был старенький BMW, на котором он привез меня в комплекте с моими новообретенными ученическими правами на парковку у школы в западной части Лэйк-Фореста. Утром в выходные там была пустыня. Чуть подальше расстилалось футбольное поле, на котором я играла в детстве. Там тоже не было ни души. Можно было прокатиться на машине с десяток раз и не наехать ни на что выше одуванчика. За железнодорожными путями начинались кукурузные поля, простиравшиеся до самых подножий Скалистых гор. Школа располагалась в мрачноватом энергоэффективном здании из серого кирпича и черного стекла. Внутри я не бывала.

Я села за руль. Папа на пальцах объяснил мне, как устроена коробка передач автомобиля. Он сказал, что хороший водитель понимает обороты мотора по звуку и что тормозить надо преимущественно двигателем, переходя на понижающую передачу. Машина содрогалась всем корпусом, нашим спинам было больно от рывков. Но, кажется, папа был безумно рад, когда я отпускала сцепление и только по звуку определяла, когда плавно перейти на вторую, потом на третью, а затем, на длинном выезде на трассу, и на четвертую. «Это танец», – говорил он.

Пару недель спустя папа поднял планку: «Теперь нужно научить тебя тормозить юзом. А для этого нам нужен дождь».

Пока мы ждали, папа согласовал свои намерения с местной полицией. Один из полицейских пел в церковном хоре и любил заезжать к нам на мотоцикле просто осведомиться о том, как дела. Мы подозревали, что он сох по маме. Папа преподнес ему свои планы как обучение стажера, что соответствовало действительности.

Наконец, в июле начало моросить. В субботу не было и семи утра, когда мы с папой поехали на школьную парковку с включенными фарами и медленно работающими дворниками.

«На самом деле мастерство вождения определяется умением справляться с неожиданностями», – сказа папа, выйдя из машины, и жестом подозвал меня. Он вручил мне ключи, и мы поменялись местами.

«Теперь давай прямо и быстро».

Впереди смутно маячила школа. Лобовое стекло запотевало, по боковому окну стекали мелкие капельки. Первая, вторая, третья.

«Так… – сказал папа, потянулся левой рукой к рулю и резко вывернул его, послав машину в правый занос. – Давай!» Он уперся руками в торпеду. От меня требовалось прекратить скольжение и разворотом вернуть машину на дорогу. Вираж получился резкий, но в итоге все получилось. Мое сердце бешено билось. Я остановила машину, забыв про сцепление, и мотор заглох.

«Вот это здорово! – сказал папа в полном восторге. – Получилось! Ты поняла? Мы аквапланировали, а потом ты вернула колесам сцепление с дорогой и восстановила управляемость!»

Ну да, если это так называется, то да, я поняла.

«Прекрасно. Давай повторим», – сказал папа.

Он делал всякие другие вещи. Выкручивал руль вправо и влево, поворачивал переключатели, выключал зажигание. Я приучилась к панике – это нормальная реакция на увеличение скорости. Занос? Просто кратковременная потеря управляемости. Трясет – значит, нужно газануть. Машина визжала и дымила.

«Это же замечательно! Машина делает то, для чего ее создали», – сказал папа.

Когда это закончилось, я представила, что стальное существо на колесах отдувается, как я сама. Потом папа повез меня домой по прохладному дождику под зелеными сводами деревьев.

Мне кажется, в этой истории я чувствую себя незащищенной именно тогда, когда мне нужно выруливать. То есть ехать туда, куда мне не хотелось бы. Согласно законам физики, единственный способ вернуть управление в случае заноса – поехать в этом новом направлении. Это же в первую очередь происходит при сексуальном насилии – кто-то хватает руль, и сразу начинается полное дерьмо. В следующий миг ты понимаешь, что земля ушла из-под ног. Скажем, ты на матрасе под окном. За все время, проведенное в комнате тех мальчиков, мои ступни ни разу не коснулись пола.

Одна из моих подруг занимается оказанием профессиональной поддержки общественным организациям на территориях индейских резерваций. Эти организации помогают местным женщинам, детям, алкоголикам, наркоманам и скорбящим. Андреа обладает немалым опытом общения с недобросовестными властными структурами, а поскольку мы с ней дружим с начальной школы, она знает о том, что произошло в школе Св. Павла. Не так давно, совершенно неожиданно для себя, я снова рассказала ей о безвыходном положении, в котором оказалась, угодив на кровать в комнате тех мальчиков.

«Один из педагогов жил прямо за стенкой, все равно что в другом углу комнаты», – объяснила я. (Андреа не училась в частной школе).

«Понятно», – сказала она.

Я продолжила: «Его звали мистер Белден. Он преподавал информатику и знать меня не знал. Вот он заходит и обнаруживает меня. В чужой общаге, после отбоя, на горке матрасов в компании двоих старшеклассников, на которых только трусы. Можешь представить, что бы он обо мне подумал?»

«Ну да, наверное, могу», – сказала Андреа.

Я собиралась продолжить, но тут она сказала прямо противоположное тому, что, как мне казалось, она могла подумать.

«При виде полностью одетой девочки в обществе двух раздетых мужчин любой вменяемый взрослый сказал бы: «Во-первых, как она здесь оказалась? Во-вторых, почему вы двое без одежды?»

Я была на пятом десятке, когда услышала это от своей подруги. Ее интерпретация была поразительной сама по себе. Винить должны были их, а не меня.

Мне никогда не приходило в голову, что, ворвавшись в комнату и включив эти неоновые лампы, мистер Белден мог возложить вину не на меня.

А почему?

Итак, вот о чем я не хочу писать.

В промежутке между уроками вождения мои родители принимали семейство Лэйн на «деревенский уикенд» – имелось в виду, что мы живем в пригороде. Я забыла о прошлогоднем обещании Джеда Лэйна прилететь ко мне в Нью-Гэмпшир. Погрузившись в новый для меня мир школы, я напрочь забыла о Лэйнах. Они приехали из города с подарками и бутылкой вина. Мистеру и миссис Лэйн отвели гостевую комнату в торце коридора второго этажа, рядом со спальней моих родителей. Их сынишку Моргана поместили в комнату моего брата, а Лилибет, которая была на несколько лет младше меня, отправили ко мне. Такие гости были у нас впервые, и атмосфера в доме была прямо-таки рождественская. Наши собаки крутились вокруг миссис Лэйн. Джед, то есть мистер Лэйн, сновал по кухне, смешивая коктейли. Их дети унаследовали его широкую улыбку. Они были бойкими, в них явно души не чаяли. Среди дубов заливались сверчки, мамины розы стояли в цвету. Она распахнула застекленные двери на веранду. Налицо было все, чего мои родители желали для меня, вообще для всех нас.

Однако в ту ночь мне не спалось. В пятнадцать лет я считала сон коварным – он отступал, когда был желанным, и наваливался на меня среди дня. Я проснулась от жары, все было не так и не к месту. Спустилась в ночной рубашке вниз, чтобы посмотреть телевизор в папином кабинете. Там звук не разбудил бы никого из спящих в доме. В том году мы впервые подключились к кабельному. Я бездумно листала каналы – тут пусто, тут что-то есть, тут опять пусто. Я сидела на полу совсем рядом с телевизором, чтобы держать громкость на минимуме.

В котором часу в дверях возник мистер Лэйн – в одиннадцать, в одиннадцать тридцать, в двенадцать?

Я обернулась. В первую очередь его улыбка чеширского кота, пока мои глаза привыкали к темноте коридора, где он стоял. Он был в длинных трусах и белой майке. С серебристой фляжкой в руке.

Я вскочила, вспомнив про свою ночнушку до колен, вспомнив, что под ней нет лифчика.

«Не спится?» – спросил он.

«Вот собиралась спать идти. Прямо сейчас».

Но для этого нужно было выключить телевизор. Мы останемся в темноте, а к лестнице придется пройти мимо него. Я смотрела прямо на него, чтобы отвести его взгляд от моего тела.

«Ну, если ты так хочешь», – сказал мистер Лэйн.

Под его майкой был животик. Этого я терпеть не могла. Я терпеть не могла и мускулистое телосложение, но иначе.

Он развернулся и удалился в коридор.

Вся на нервах, я подождала пару томительных минут и, ничего не услышав, скользнула по коридору к лестнице.

На ней стоял он, несколькими ступеньками выше. Опять эта улыбка.

«Иду наверх», – сказала я.

«Нет, если не поцелуешь меня на ночь».

«Нет».

«Ты должна поцеловать меня на ночь».

С одной стороны была темная кухня, с другой – темный коридор. Единственный свет падал из окна – это был уличный фонарь у начала подъездной дорожки к дому. Я сделала шаг вверх по лестнице. Джед Лэйн стоял двумя ступеньками выше, там был небольшой изгиб и сужение.

«Давай. Вот сюда», – он показал на свою щеку.

Я изобразила безобидный европейский воздушный поцелуй, а он обхватил меня рукой за затылок, впился своим ртом в мой и просунул внутрь язык. Спиртное.

Я помню, что испытала отвращение, но не панику. Оттолкнула его и проскочила вверх по лестнице прямо в свою комнату. Тихонько закрыла дверь и оперлась о нее спиной. Отчасти на случай, если он попробует открыть ее, отчасти потому, что вроде бы так и нужно поступать в подобной ситуации, с ночной беготней по лестнице. В моей голове крутились отрывки других жизней, других драм, потому что я не желала думать о том, что только что произошло.

Его маленькая дочурка спала в моей комнате, разметав по подушке медовые волосы. Добраться до родителей, не столкнувшись с ним опять, было невозможно, поэтому я натянула шорты, футболку и кроссовки и вылезла в окно. По водосточному желобу можно было без проблем спуститься на подъездную дорожку. Я заботливо закрепила оконную сетку, чтобы Лилибет, проснувшись одна в чужом доме, не рискнула тоже полезть в окно.

Прибежав к дому моего школьного приятеля Кейси примерно в полумиле к востоку, я покидала в его окно камушки, но он не появился. Я проследовала дальше, на пляж, и просидела на песке до восхода солнца над озером Мичиган.

Было ли мне грустно? Помню, что я боялась, но не мистера Лэйна. Я боялась, что здесь, на общественном пляже, меня обнаружит какой-нибудь другой мужчина. И овладеет мной. Я не представляла себе, как это будет, но постоянно вспоминала руку Джеда Лэйна на своем затылке и то, насколько сильно мне пришлось напрячь шею, чтобы вырваться. Я то и дело оглядывалась по сторонам. Испуг не проходил.

Когда я вернулась через заднюю дверь, мама варила кофе. Лэйны еще не спустились, но сверху доносилось топтание.

«Где ты была?» – спросила мама.

«На пробежке».

«Так, понятно. Где ты была?»

«Просто надо было прогуляться».

«Почему ты не говоришь мне правду?»

Я смотрела ей в глаза, чтобы показать, что лгу, но не прячусь.

«Просто надо было выйти».

Мама смотрела прямо на меня, и я заметила, что ее передернуло. Она безучастно взглянула на полки, а потом снова посмотрела на меня. В руке у нее было кухонное полотенце, и, прежде чем заговорить, она скомкала его, словно делая снежок.

«Лэйси, – тихо сказала она, – у тебя что-то было с Джедом прошлой ночью?»

То, что она каким-то образом узнала, потрясло меня не больше и не меньше, чем то, что сделал он. До меня дошло, что я стала вновь прибывшей в мир моей матери, мир ночных блужданий мужчин по лестницам, где, наверное, живут все женщины. Мне это не нравилось, но она не удивилась, обнаружив меня в этом мире, значит, у меня нет иного выбора, кроме как тоже существовать в нем. Фамилия Джеда Лэйна фигурировала на визитках моего отца и на стеклянной двери его кабинета в небоскребе.

Я кивнула.

Мама тяжело вздохнула: «Ладно. Рассказывай мне все».

Когда я рассказывала, ее рука на кофейнике была белой, как фарфор.

«Это все?»

«Это все».

«Он не пытался делать что-то еще?»

«Нет».

Она задумчиво водила пальцем по крышке кофейника. Я понятия не имела, к чему она придет.

«Ох, скандал будет жуткий».

На весь город, имела в виду она. Я не могла не согласиться. Лэйнов знал каждый, по крайней мере каждый, кто имел значение для моих родителей. «Не волнуйся», – сказала я.

Сплетни об этом стали бы реальным ужасом. Мои воспоминания о том, что он сделал, уже казались надоедливыми и постыдными. Я наблюдала, как мама думает. Спустился папа. Сказал: «Доброе утро, Сэйси, – так я называла себя, когда была маленькой. – Рано ты сегодня. Как спалось?»

Я посмотрела на маму. Она по-прежнему была не уверена. Папа развернул газету, плеснул себе апельсинового сока и вышел за чем-то еще.

«Ничего, если я расскажу твоему отцу?»

«Да», – сказала я.

Она кивнула: «Потом».

Я не возражала. Лэйны пробудут с нами весь день. Мы поедем в гольф-клуб обедать на веранде. Я предложу отвести его детей к бассейну. Главное – незаметно прошмыгнуть в воду в купальнике и оставаться там, пока он не уйдет за следующим виски с содовой.

Рано или поздно мама переговорила с папой. Я при этом не присутствовала. Было решено ничего не предпринимать по поводу мелкой выходки Джеда Лэйна с его «правом сеньора» и вообще постараться помалкивать об этом. Просто мы больше никогда не пригласим их с ночевкой. И впредь никаких обедов в городе. Такое случается.

«Это бесит, но это действительно бывает», – сказал папа.

И на этом все.

Я вновь и вновь мысленно возвращалась к происшедшему. Гордилась тем, что прошла проверку. Я невозмутимо прошла сквозь испытание (дочь своего отца). Я сбежала из дому, не потревожив дорогих гостей (дочь своей матери). В бурлении мыслей я ощущала одновременно и подъем, и спуск, как в мультике, где эскалаторы движутся в противоположных направлениях, а главные герои встречаются ровно посередине. В том июле и августе я то поднималась к взрослому пониманию погрешимости, то опускалась к осознанию некрасивых извивов конфиденциальности. Зрелость: люди лгут или, по меньшей мере, отрицают, и ты тоже должна. Зрелость: значит, ты можешь делать то, что тебе не позволено.

Представлялось уместным, что все это свелось к лестнице ночью. Лестницы существуют для любовников и иллюзионистов, это промежуток между этажами и возрастами. Я мысленно возвращалась к этой сцене и пыталась представить, что должна была сделать. Мистер Лэйн никогда не интересовал меня как личность – просто взрослый мужчина, малопонятный и усатый, чьи шутки я не понимала, чьи желания меня не заботили. Не тот персонаж, на которого стоит тратить время. Воображая альтернативные сценарии той ночи, я никогда не оживляла его. Я представляла себя более сильной, дерзкой, умной. Мысленно я унижала его, или выбивала его сияющие зубы, или спускала с лестницы так, чтобы содержимое фляжки разлилось по полу. Мысленно я была отнюдь не девочкой в ночнушке, так что могла вытворять такое.

Я понимала молчание моих родителей как защитную меру. Они были правы: история о том, что произошло, прилипла бы ко мне. Десятиклассница разгуливает среди ночи.

Даже здесь – надо написать история о том, что произошло или история о том, что он сделал?

Попробуем еще раз: история о том, что он сделал, прилипла бы ко мне. Десятиклассница разгуливает среди ночи. Как будто на лестнице он передал мне какой-то заклятый жезл, когда все спали. Мои родители, его жена, его дети и мой брат.

К чему вызывать все это в памяти? Я представила озабоченность моих родителей, поняла ее и восприняла как должное.

Но это не все, о чем я боюсь писать. Это самое простое, первое, что пришло в голову, когда я оказалась в опасности.

Джед Лэйн приставал с поцелуями ко множеству девочек. Его руки гуляли по девичьим спинам на рождественских балах, и не было дома, в котором он не попытался бы прижаться к хозяйской дочке в дверях. Мы, девушки, поняли это в возрасте за двадцать, когда, наконец, получили возможность встретиться и открыто поговорить друг с другом. Мы вздыхали, качали головами и посмеивались. Этот мужчина был для нас чем-то вроде первого в жизни легкого ДТП, своего рода обрядом посвящения. В конце концов, его брак распался. Он переехал в другой город.

Но позднее, тем же летом, когда мне было пятнадцать, а Джед Лэйн все еще оставался частью нашего круга, я пошла на вечеринку и достала из штанов мальчика его пенис.

На ту вечеринку меня пригласила Стеф, местная девочка, знакомая мне по теннису. Она была на пару лет старше, у нее были водительские права и небольшой кабриолет, предмет моей зависти. Поскольку наши родители дружили, она была идеальным персонажем на идеальной машине, чтобы доставить меня на первую настоящую подростковую вечеринку в моей жизни. Мое отношение к подобным мероприятиям было во многом сформировано фильмами Джона Хьюза (известный американский режиссер, снявший в 1980–1990-х годах целый ряд культовых «подростковых» фильмов. – Прим. пер.). Даже если бы его творчество мне не слишком нравилось – а я была от него в восторге, – мои сверстники не дали бы мне забыть о его существовании, поскольку при виде хорошо успевающей, но наивной рыжеволосой девочки обязательно вспоминали Молли Рингуолд (американская киноактриса, много снимавшаяся у Джона Хьюза. – Прим. пер.). (А еще мне часто напоминали о моей тезке – Лэйси Андеролл из фильма «Гольф-клуб». Но это был фильм «детям до 16», так что родители не пустили меня на него.) Я старалась учиться у Молли Рингуолд чувствовать себя загнанной, но не бесполезной, дуться и ждать, когда всем откроются совершенство моей странности и достоинство, с которым я несу бремя своей неловкости. Например, другие девочки то и дело интересовались, смогу ли накрасить губы, зажав губную помаду между грудей. Тем летом об этом и речи идти не могло, но я не растерялась и храбро попробовала. Чужая помада тут же улетела на пол.

На вечеринке присутствовали свежие выпускники нашей школы. И пиво тоже. Первые предложили мне второе. Я была изумлена, с какой непринужденностью это было сделано.

При этом я была в каком-то странном бешенстве. Я чувствовала себя посторонней, как будто эти ребята существовали в молодежной кинокомедии, а я в реальном мире, где лучший друг отца хватает тебя в твоем же доме, а потом над этим инцидентом смыкаются воды забвения, и все. Я не могла взять в толк, с чем столкнулась в лице Джеда Лэйна – вожделением, опьянением или каким-то помешательством? Я начала стыдиться своего тогдашнего вида. Этой голубой ночнушки. Хотя я понимала, что это безумие, но меня терзало, что ребята на вечеринке тоже видят меня такой – скомпрометированной, пойманной босиком на полу. Как будто он увидел во мне нечто, что я не сумела вовремя обнаружить и подавить. Я получила новый опыт, но мне казалось, что с меня только что сняли кожу. Случались ли такие вещи с кем-то еще? Или они случались со всеми? Как я могу спрашивать об этом других ребят, не признавшись в чем-то, о чем мне запрещено рассказывать?

Что еще хуже, теперь меня мучило то, что в один прекрасный день мне захочется секса. Я боялась, что если у меня появится такое желание, это послужит подтверждением справедливости грязных намерений Джеда Лэйна относительно меня. Еще весной, в школе, когда мы с Шепом целовались, в моем теле возникал какой-то зуд, к которому мне нравилось мысленно возвращаться. Это и знал Джед Лэйн? Теперь мне хотелось никогда ничего не желать от мужчины.

Я потягивала пиво. Стеф была ответственным человеком, и я могла рассчитывать, что она не переберет с выпивкой и отвезет меня домой.

Захмелев, я сидела на карточном столе и болтала ногами. В какой-то момент передо мной возник недавно окончивший школу приятель хозяина вечеринки. Обоим было по восемнадцать лет, оба учились в школе Св. Павла и прожили в одной комнате четыре года. Мой визави приехал погостить с Юга и должен был вернуться туда учиться в университете. До этого мы никогда не общались, но на вид он казался мне обаятельным и слегка придурковатым. Он делал вид, что пребывает в неведении относительно своей хорошей внешности и родословной. С учетом целого списка его имен было совершенно непонятно, в каком порядке они должны идти и уж тем более как его называть. (На самом деле, у него была кличка, вполне подходящая для собаки.) Он был прикольный, это было известно, но мне было невдомек, что он решил, что и я тоже прикольная.

Я напрягла его по поводу его школьной подружки. Я до сих пор не могу представить их друг без друга – длинноногая пара шествует по обшитому деревом коридору, он улыбается копне ее светлых волос.

«С этим уже все, – сказал он. – Она согласна. На расстоянии без смысла».

Я кивнула, как будто что-то об этом знала.

«Я всегда считал, что ты клевая», – продолжил он, а я была достаточно тупой или достаточно удивленной, чтобы счесть это всякой ерундой.

«Да?»

«О, конечно. Мы все так считали».

«А тогда почему все вот это (безмазовая девица)? А тогда почему мне ничего?» – подумала я. Мои мысли были пропитаны пивом и надеждой.

«Но тогда ты была с Шепом», – сказал он.

Почти весь год со мной никто даже не заговаривал.

«Не совсем так, на самом деле».

Он пожал плечами и глотнул пива.

«Рада, что вернешься туда?»

«Да, наверное».

«Наверное?»

«Ну да».

«Слушай. ШСП – это вещь. ШСП – высший пилотаж. Ты должна радоваться, что перешла в следующий класс. Теперь ты реально старшеклассница». Он как-то погрустнел.

«Жалко было уезжать?»

Он допил пиво.

«Ну да, очень. Сама поймешь. Вот вернешься и полюбишь это место всей душой».

«Ну, если ты так говоришь…»

«Да, именно так».

Мне бы хотелось услышать что-то еще. Мне бы хотелось поподробнее узнать, что именно хорошего ждет меня по возвращении в школу. Как будто это хорошее мог обеспечить мне его голос. Но я понимала, что моя жажда защищенности оказалась бы неуместной нотой на фоне наших взаимных подколок.

«Это же вечеринка, – сказала я себе. – Успокойся. Хватит заморачиваться. Бог мой, как же я устала заморачиваться. Мне нужны треп и пустословие. Мне нужно, чтобы этот высокий парень говорил и говорил. Я хочу всего лишь немного отвлечься, и это будет здорово».

Он улыбнулся, склонился ко мне и поцеловал. Я понимала, что все другие ребята вышли из комнаты. Мне не нужен был этот поцелуй, что было несколько удивительно, поэтому я положила ладони ему на грудь и легонько толкнула вверх. Он распрямился без возражений.

«А что?»

«Ничего, погоди», – сказала я. Я не была уверена. Не появилось ни желания, ни простого побуждения. Я не осмеливалась посмотреть ему в лицо, чтобы разобраться с этим вместе, чтобы дать ему что-то от себя и попросить что-то от него взамен. У меня был нелепый порыв рассказать ему про Джеда Лэйна. Я уверенно восседала на столе с болтающимися ногами и твердо упиралась руками в его торс. Мне нужно было время. Я зацепила пальцами его ремень.

«Ой-ой», – сказал он по-детски.

Я подняла взгляд. Его зрачки расширились. Это внезапное перемещение власти от него ко мне ударило в мою голову как пиво, как осознание того, что сейчас мы одни в этом подвале. Он пододвинул мои руки к пряжке. Я расстегнула его ремень. На нем был черный ремень с серебристой пряжкой, и мне понравилось, что он не затянут – как будто специально, как будто я освобождаю от сбруи коня. У меня все еще не было плана. Он помассировал руками мои плечи и легонько провел ладонью по моим волосам. Неловко, как будто никогда прежде не прикасался к девушке, что, как я знала, было далеко не так. Он лапал меня, чтобы завести. Это вызвало у меня раздражение. Я хотела опережать его желание, а не реагировать. В кои-то веки мне захотелось безоговорочно лидировать и быть настолько же непредсказуемой, насколько непредсказуемыми были в моих глазах окружающие. Я тряхнула головой, чтобы сбросить его руку с волос, расстегнула его джинсы, нашла ширинку трусов и извлекла его уже эрегированный пенис.

Я впервые увидела.

Это?

Это.

Я не могла поверить, что этот мужчина, этот студент-первокурсник согласен стоять передо мной вот так, обнажившись, позволяя мне вот так держать его, рассматривать его. Насколько он был уверен в моих намерениях? Насколько убежден, что получит удовольствие сам? Я думала о нем едва ли не снисходительно, претенциозность другого мужчины в трусах в моем уснувшем доме отбрасывала длинную тень. Что же это за сила доводит мужчин до таких срывов?

Я немного помассировала его, словно согревая руку ребенка, слишком долго возившегося со снегом. Он поправил мои руки и смягчил поглаживания. Я прозанималась этим еще какое-то время. Он поощрительно постанывал. Процесс, однако, затягивался, и происходящее начинало обременять меня. Я подумала, не уедет ли Стеф без меня на своей классной машинке. Мне стало интересно, сколько сейчас времени.

Нужно было или отступить, или пойти вперед. Мне показалось, что первый вариант вызовет чувство неловкости и стыда. Второй внесет ясность и даже станет свидетельством мастерства. С одной стороны было мое старое «я», с другой – новое, этой десятиклассницы, этой девочки на лестнице. Он издавал поразительные звуки. Мое тело не отзывалось, а он и не пытался расшевелить меня. Его ладони обмякли на моих плечах. Время от времени он сдавливал мои тощие ключицы и наваливался на меня всем своим весом. Мои волосы закрывали лицо и это странное действие. По мне, оно было именно таким – странным. Я замеряла некий вектор власти и доставала до самого дна, чтобы понять, что там. Действие было на удивление физическим, пикантным и легкомысленным.

Он кончил неожиданно для меня, и ничего приятного в этом не было. Я с трудом сглотнула и соскочила со стола. Он воззрился на меня с кривой улыбкой, слегка смущенный, но совершенно спокойный.

«Вау, Лэйси. Спасибо», – сказал он.

Его чистосердечие привело меня в замешательство. Досадно, что он считает, будто я собиралась что-то сделать для него, что дело было в нем вообще.

Мы поднялись наверх, нашли всех остальных, и от меня ни капельки не убыло. Нечему было убывать. Я сложила этот опыт в карман, как чек. Возможно, он пригодится впоследствии, если я захочу проверить детали, но задание выполнено. Я помалкивала и перешла с пива на колу. Примерно через час мы со Стеф выходили через парадные двери. Хозяин, который не был с нами в подвале, приобнял меня на прощание. А прямо перед тем, как я повернулась и пошла по дорожке к машине, он похлопал меня по талии и сказал: «Они там все еще плавают». Только через несколько месяцев я поняла, что он имел в виду.

На самом деле, было бы гораздо проще рассказать о том, что произошло в школе Св. Павла, и умолчать об этом.

На первых страницах блестящего и смелого рассказа Элис Сиболд о том, как студенткой Сиракузского университета она была зверски избита и изнасилована, язвительно говорится о плюсах, открывшихся в полицейском участке, где она давала показания.

«Доказательная база любого дела об изнасиловании в значительной степени строится на внешних признаках. Пока что два видимых признака были в мою пользу: свободная, непровоцирующая одежда и явные следы побоев. Добавьте сюда потерю девственности – и вам станет более или менее понятно, какие факторы учитываются в зале суда».

Название воспоминаний Сиболд – «Счастливая». Один из полицейских сказал, что ей еще посчастливилось, потому что недавно изнасилованную в том же месте другую женщину убили и расчленили. Это сарказм, свидетельствующий о том, что одни и те же слова имеют разные значения для виктимизированной женщины и для остального мира, склонного отрицать травму. Слово разворачивается на сто восемьдесят градусов именно там, где Элис остается неуслышанной. Они назвали ее счастливой, и это лишило их возможности понимать последствия того, что с ней сделали. Не услышала ее и я, но по-другому: долгое время я завидовала тому, что на нее напал незнакомец. Я считала, что ей посчастливилось именно с этим. И еще с тем, что она была абсолютной девственницей, незнакомой не только с соитием, как я, но и с любым другим телом, кроме своего. Безупречно чистой. И, самое главное, она получила физические травмы. Я действительно завидовала ей в этом. Увидев ее, никто не мог бы сказать: «Но ты же хотела этого».

Разумеется, в ее истории все не так просто, поскольку уголовное правосудие, хотя бы теоретически, исходит из презумпции невиновности. Сторона защиты упирала на то, что избитая и запуганная насильником Себолд ошиблась на предъявлении подозреваемых лиц на опознание. Защита сделала своим козырем эту ее ошибку и практически не затрагивала тему согласия. А с этим суду все было ясно.

Я не могла доказывать свою невиновность наличием физических травм. И, скажем так, моей невинностью тоже не могла, как мне казалось. Потому что не могла назвать себя совершенно целомудренной. Хотя, насколько мне известно, случай на той вечеринке ничего за собой не повлек (то есть я не получила определенную репутацию в результате того, что произошло), я все же считала себя виновной.

А в суде мне предъявили кучу аргументов в пользу того, что я не была целомудренной. Мне ненавистно писать о том, что было на карточном столе именно потому, что это мечта стороны защиты. Ага! Вожделение! Можно подумать, что решение одного-единственного вечера лишает меня презумпции невиновности на всю оставшуюся жизнь. Сплошная тень того протосогласия ложится на все дни и ночи моей жизни.

Рассказывая об этом, я никому ничего не объясняю. Я так и не подала в суд на своих обидчиков. И это не вопрос совести. Мне не хотелось писать об этом, потому что это не должно иметь значения, но все же имеет, поскольку изнасилованные слишком часто считают, что виноваты сами. От первородного инстинкта виновности никуда не деться. Я рассказываю о событиях лета моего пятнадцатилетия в качестве открытого вызова этой презюмируемой уязвимости и с целью выставить на обозрение пугающую, на мой взгляд, логику, согласно которой девочку, исследовавшую тело мальчика или позволившую каким-либо образом исследовать свое, в последующем вряд ли можно считать жертвой.

Другими словами: с этого момента сезон охоты на нее открыт.

Другими словами: верить в непорочность жертвы значит верить в то, что жертв вообще не бывает.