С рождественских каникул я возвращалась на подъеме. Теперь от того, что я считала подростковыми проявлениями клинической депрессии, меня надежно защищал всесильный прозак. В лимузине по пути из аэропорта Стюарт спросил меня, как поживают лошадки в старом добром Лэйк-Форесте. «Замечательно. Только и знают, что радостно ржать», – ответила я. При въезде на территорию школы из-под копны своих волос показалась Габи. «Послушай», – сказала она.

«Что?»

«Я, когда возвращаюсь с каникул, всегда делаю такую штуку. Загадываю, что первый увиденный здесь человек определит, как пойдут мои дела в школе. То есть если это кто-то клевый, все и будет клево. А если какой-нибудь отврат, будет полный отстой. Попутчики не в счет. Так что давай смотреть».

Она вперила взор в свое окно, а я в свое. Было холодно, поэтому школьники на улице не тусовались. Я скользила взглядом по территории и прокручивала в голове это слово – «отврат». Это был наш школьный жаргон – сокращение от слова «отвратительно» и самое обидное оскорбление из всех возможных. Отвраты были кайфоломными, или кафлами, а что-то реально отвратное могло не просто сломать тебе кайф, но стать прямо-таки плохим кином, то есть ощущением надолго. Отврат было словечком для своих, чисто внутришкольным. Габи отпустила его при мне, как будто так и надо. Запросто.

Первым, кого я увидела, был старшеклассник по имени Лэйтон Хьюни. Это был очень высокий, стриженный под горшок детина с неожиданно ребячливым выражением лица. Я его не знала, но расхаживал он с достаточно дружелюбным видом и тусил в основном с чуваками. Эти мальчики до сих пор изображали угар эпохи битников, как будто подхватив некогда недокуренные их отцами сигареты. Их комнаты были уставлены полками с сотнями кассет самопальных концертных записей группы Grateful Dead. Обложки кассет были разрисованы цветными спиралями, медведями и танцующими скелетами – как правило, чуваки занимались этим под кайфом. (Grateful Dead – одна из ведущих американских рок-групп 1960–1990-х годов. Спирали, медведи и скелеты – непременные атрибуты символики этой группы. – Прим. пер.). Речь чуваков была медлительной, а волосы обычно немытыми. Они носили вельветовые джинсы Levi’s, которые сползали с их бедер на сандалии Birkenstock на ногах. Сандалии носились круглый год. Зимой чуваки прибегали на утреннюю службу последними, шурша своим вельветом и стряхивая с босых ног снег.

В отличие от них, жбаны (сокращение от дружбан) слушали кислотный рок, играли в хоккей и жевали табак. Прицельные плевки шариками табака в обрезанную банку из-под кока-колы под ногами периодически прерывали их оживленные саркастические беседы.

Еще были фрелки – группа особо энергичных и не вполне адекватных девиц, чьи проходы по коридорам производили впечатление коллективного припадка. Чересчур старательные зубрилы. Неизменно улыбающиеся ученики-иностранцы. Чернокожие ученики, слишком благоразумные, чтобы связываться со всякой ерундой. Местные из Конкорда, горстка учеников латиноамериканского происхождения, несколько китайцев из Гонконга, уезжавших на родину раз в год. Куча типичных белых англосаксов – веснушчатых мальчиков и девочек-лошадниц. Несколько избалованных и вечно сонных выпендрежниц, вроде моих подружек из Нью-Йорка и Вашингтона. Среди всех них попадались реально приятные девочки и мальчики. С некоторыми я знакомилась, но неизвестно почему не слишком старалась общаться чаще.

Лэйтон Хьюни обернулся на наш черный лимузин и приветственно помахал здоровенной ручищей. Кто был внутри, он не видел. Какая разница. Я получила искомый ответ. «Лэйтон Хьюни!» – провозгласила я. «Клево. Этот хороший. Четверть у тебя будет улетная», – сказала Габи. Это было самое приятное, что я слышала от нее когда-либо.

Вот еще несколько наших школьных жаргонных словечек, которые могут пригодиться. Я уже упоминала интрижки – так назывались физические экзерсисы парочек. Как и шашни, это был общий термин, не подразумевавший ничего особенного, кроме удовлетворения самых скромных желаний. Парень, который сходился с девушкой, сношался с ней, или трахал, или (с особым усердием) долбил ее. Дойдя до этого этапа отношений, они могли пользоваться презиками во избежание беременности. Применительно к субъектам мужского пола использовалась активная форма переходного глагола: Генри трахнул Алексу. Применительно к субъектам женского пола использовалась пассивная форма: Алекса была трахнута или отдолбана. Я услышала активную форму глагола «трахаться» применительно к женскому полу один-единственный раз, когда под конец первого года в школе моя подруга Брук выбирала между двумя старшеклассниками, которые хотели встречаться с ней. С обоими переговорил ее старший брат, учившийся в выпускном классе. Один из них, Тревор, был посимпатичнее, но оценивающе спросил старшего брата Брук: «Она действительно трахается?» Когда Брук рассказала об этом, мы не в последнюю очередь поразились непереходной форме глагола «трахать». Типа как «а эта курица действительно несется?».

Брук действительно трахалась, но решила, что как раз с ним не будет.

Если девочка заводила шашни и т. п. с мальчиком, который был не в почете у других мальчиков, она вполне могла запятнать себя этим. В этом случае она становилась ошметками, а ошметки вряд ли могли заинтересовать других мальчиков.

В обратную сторону это не работало. Ни один мальчик не считался ошметками какой-то девочки. Таким образом, социально заразиться от своих партнеров могли только девочки. Они были и жертвами, и преносчицами инфекции.

Мальчики не трахались, не сношались и не долбились с другими мальчиками. А девочки не занимались этим с другими девочками. Так что, например, если двое спортивных ребят сдвигали свои кровати и болтались по комнате в одних трусах в темноте после отбоя, у них наверняка было на уме кое-что другое.

Все младшеклассники были обязаны на протяжении года заниматься тремя видами спорта. («Это чтобы вы выматывались, и им было легче держать вас в узде», – сказала мама.) Осенью я играла в футбол. Сначала я очень огорчалась по поводу того, что меня не взяли в сборную школы, но вскоре обнаружила, что годы тренировок под папиным руководством в нашей любительской команде не прошли даром. Приобретенная за это время техника обеспечила мне место в дублирующем составе сборной, причем там, где мне и хотелось – в защите. Знакомый ветерок над газоном. Знакомые щитки и холодок по коже. Если абстрагироваться от холмистого горизонта и сборной школы на главном поле, можно притвориться, что я в родном Иллинойсе. Живо представляя себе папу у кромки поля, я переставала скучать по дому. Как же он угодил мне с футболом! Я понимала игру, понимала свою команду и знала что делать, когда мяч попадает ко мне.

Зимой выбор был не столь очевиден. Я была сильна в теннисе (и не могла дождаться весны, в том числе и поэтому), но не хотела пробовать себя в сквоше, поскольку ребята утверждали, что это плохо сказывается на теннисной технике. Ни баскетбол, ни волейбол мне не подходили. В те годы бассейна у школы не было. Таким образом, оставался только хоккей.

А хоккей был нашим всем.

Как я уже писала, нам регулярно напоминали, что первые протохоккейные матчи состоялись на пруду в самом центре территории школы в 1856 году. В последующие сто с лишним лет школа Св. Павла исправно поставляла звезд этого вида спорта, и даже в мою бытность свои тропки в НХЛ там находили ученики каждого года обучения. Я бы не осмелилась претендовать на участие во всем этом великолепии, но в то время женский хоккей на льду был по-прежнему в новинку. Он еще не стал олимпийским видом спорта, хотя моя одаренная одноклассница Сара Дивенс все лето тренировалась с коллективом, впоследствии составившим костяк первой олимпийской женской сборной.

Я выросла на коньках. Как и многие дети нашего городка, зимними вечерами после школы я отправлялась на каток. Там было адски холодно и неуютно. Но в четыре тридцать с шипением загорались огни на осветительных мачтах, зимнее небо исчезало, а мы начинали отбрасывать причудливые тени. Раз в час обслуживающий персонал разгонял нас и выводил на площадку заливочную машину. Это тянулось вечность, мы мерзли, а машина не спеша выкладывала лед. Держась за бортики, мы дожидались момента, когда его можно будет обновить.

Лет в десять я попросила у папы хоккейные коньки. К фигурным, с их зазубренными носами и миллионами дырочек для шнурков, я была совершенно равнодушна. Помню, какой гордостью осветилось его лицо в ответ на эту просьбу и с какой гордостью он повел меня в спортивный магазин в ближайшие выходные.

В школе Св. Павла ничто не давалось мне легко. Ничто не казалось естественным. Но на хоккейных коньках я стояла уже давно и уверенно. Я пошла на просмотр и оказалась в дублирующем составе сборной.

Поскольку я умела ездить назад, меня определили в защиту (теоретически это нужно для сдерживания нападающих). У меня хорошо получалась «железная хватка»: передний упор, задний упор, боковой, еще раз боковой, снова и снова, пока мы не сцеплялись боками в вихре ледяных опилок. По большей части это был цирк, потому что лишь очень немногие из нас понимали, чем мы занимаемся и к чему должны стремиться (я – точно нет). Можно было провести в раздевалке минут двадцать пять, прежде чем до тебя доходило, как пристегнуть всю эту защиту. Но солидарность была налицо, а я была на своем месте.

Иерархия хоккейных команд выглядела так: сборная мальчиков, дублирующий состав сборной мальчиков, сборная девочек, дублирующий состав сборной девочек. Нам, как самой мелкой сошке, полагалось тренироваться в 6 утра. Я плелась через кампус навстречу первым признакам утренней зари, сворачивала у библиотеки налево и проходила через корпус Киттредж-хаус к катку, затаившемуся среди высоких сосен. В отвратительно освещенном даже в яркие солнечные дни Киттредже было мрачно. Я заходила туда задолго до позднего январского рассвета. Но в Киттредже жили несколько девочек из нашей команды. И когда они высыпали из своих комнат в главный холл, мне казалось, что благодаря хоккею я наконец-то обрела настоящих подруг.

Шестеро из наших хоккеисток были мне знакомы. С двумя я играла в футбольной команде. Других встречала в школьных коридорах. Встретившись в общаге, мы выходили на мороз, переходили через пешеходный мостик, входили в неосвещенный лес и забегали внутрь гулкого здания катка.

Раздевалкой служил неотапливаемый вагончик. В шесть утра зимой деревянные скамейки звенели, если задеть их коньком. Мы переодевались, пытаясь разглядеть застежки щитков в клубах пара, валившего из наших ртов, натягивая гетры на замерзшую до мурашек кожу, несчастные и взволнованные. Мы кашляли, чихали и пытались набраться смелости от нашей дурно пахнущей пластиковой защиты.

Как-то утром Брук никак не могла найти один из своих наколенников. Она поспрашивала, но никто ей не отвечал. В конце концов она уселась и монотонно замычала: «МНЕ НУЖЕН МОЙ НАКОЛЕННИК». Это продолжалось до тех пор, пока все мы не воззрились на Брук, полностью обескураженные издаваемыми ею звуками. Когда мы затихли, она сказала: «Вот спасибо. Может, поможете?» Мы дружно рассмеялись и принялись расшвыривать свои сумки, пока не нашли этот наколенник. Да, с ее стороны это было вульгарно. Но и сам по себе хоккей был вульгарен: этот холод, этот запах немытых щитков, эта обслюнявленная капа во рту, которая мешает отдышаться после спринтов. Было так чудесно ощутить себя агрессивной, девочкой, способной на грубость, злость и бесчувственность. После того поступка Брук мы не слишком церемонились друг с другом. На льду мы схватывались в борьбе за шайбу как безумные медведицы. Пусть это было не слишком красиво, но мы были частью хоккейной традиции школы Св. Павла.

Проход на каток через Киттредже превратился в мой обычный маршрут, а после тренировки я просто оставалась в общаге у подружек. Там жила Брук. У нее были кудрявые волосы, состриженные по бокам под ноль, несколько сережек по краю одного уха и полная уверенность в себе, которую я не могла целиком отнести на счет того, что ее старший брат был очень авторитетным учеником выпускного класса. Ее соседку по комнате звали Мэдди. Это была брюнетка из Огайо с зелеными глазами, ямочкой на подбородке и большой роскошной грудью, которую старшеклассники прозвали тяжелой артиллерией. Все мы об этом знали – и даже сама Мэдди говорила нам об этом, хихикая и с легкой тревогой округляя глаза – и инстинктивно оберегали ее. Мэдди была экспрессивна и часто допускала ляпы, чем очаровывала тех из нас, кто очень боялся совершить любую ошибку. Слушая интересную историю, Мэдди сокрушалась, что «не прошпионила за этим». Возвращаясь к порядком надоевшей теме, она могла сказать: «Неохота толочь воду в ступе, но…» Впоследствии и мы толкли воду в ступе, понимая, как посмеиваются над Мэдди в школе, и не желая в этом участвовать. Впрочем, тогда у нас не было для этого подходящих слов.

По соседству с Брук и Мэдди жили Линли из Колорадо и Элиза из Кентукки. Первая была симпатичной блондинкой с черным юмором, который придавал убедительности ее утверждению, что в нашей школе учатся исключительно вульгарные и ущербные мальчики. Вторая была длинноногой художницей с чувственными полуприкрытыми глазами и серьезным ухажером из класса старше. Отказ Элизы распространяться о своем бойфренде казался мне свидетельством зрелости ее любви, и я восхищалась спокойной стабильностью их отношений. В следующей комнате жили высокая и изящная Кэролайн с фарфоровой кожей и улыбкой взрослой женщины и миниатюрная Саманта – самая младшая из восьмерых, искренне ненавидевшая любую «мимишность». Она запрещала называть себя ласкательно-уменьшительным «Самми», но толку от этого было мало – она откидывала волосы со лба своей маленькой ладошкой, полностью утопала в свитерах не по размеру и едва не опрокидывалась под грузом своего рюкзака на заледеневших дорожках. Ей понадобились диплом Гарварда и пятнадцать лет жизни, чтобы обрести призвание, которое мы разглядели в ней еще тогда: стать учительницей начальных классов в школе, где она некогда училась сама.

Девочки называли меня Лэйс и усаживали на свои кровати. Я присаживалась на одеяла, трепеща от надежды и зависти. Они тоже были новенькими, и их знаки внимания позволяли мне вообразить нашу школу в более благожелательном свете – ведь повезло же им оказаться всем вместе в одном коридоре. Моя изоляция была отвратительной, хотя и интересной, а эти девочки оказались здесь вместе благодаря какому-то загадочному преимуществу, ставшему очевидным еще до их прибытия в кампус. Казалось, я подхожу им. Но не этой школе. Я не могла разобраться в этом смешении удачи, происхождения и хитрых манипуляций администрации, которое позволяло одним студентам процветать, а других обрекало на неудачу. Но я не сомневалась, что все было запрограммировано. Примеров была масса, стоило только присмотреться.

Вот, например, мои урбанизированные подружки – нью-йоркская и вашингтонская. Разве случайно они оказались в одной комнате друг с другом, где можно ночами напролет меняться дизайнерской одеждой и планировать поездки на острова? Я опробовала свою гипотезу на девочках из Киттреджа. Они считали этих двоих стервозными и чужими, но с интересом знакомились с советами, которые я от них получала – например, как дрочить парню в такси или с какими балами дебютанток не стоит заморачиваться. Приглушенным голосом я рассказывала об их редких моментах слабости. Почти шепотом я поведала о том октябрьском вечере, когда старшие девочки с третьего этажа пришли к моим урбанизированным подружкам сделать им косметические процедуры для лица. Нью-йоркская и вашингтонская только этого и ждали. Старшеклассницы из корпуса Симпсон-хауз были в высшей степени гламурными и стильными. Они принесли с собой все необходимое и взялись за лица новеньких. Отпарив их щеки горячими полотенцами, они наложили им на глаза пропитанные лавандой муслиновые повязки от самых дорогих производителей косметики. Положив головы моих подружек к себе на колени и нежно массируя их, они сказали, что настало время для самой питательной маски в мире. После чего аккуратно загипсовали им лица.

Девочки из Киттреджа утратили дар речи, когда я рассказала им об этом. Жестокость потрясала. Непосредственное соседство с ней взбадривало и сближало нас.

Я вспоминаю один из вечеров той первой зимы. Когда нижний пруд школы достаточно замерз, рабочие установили хоккейные бортики, чтобы мы могли играть на свежем воздухе. В субботу вечером включилось освещение, а на замерзших газонах появились длинные столы с термосами горячего какао и красными бумажными стаканчиками. Кто-то притащил из кинозала стереосистему. Мы с девочками из Киттреджа встретились у края пруда и надели коньки. Катаясь без щитков и шлема, в джинсах, куртке и красных шерстяных перчатках, я ощущала себя пассажиркой, которой удалось вырваться из самолета и воспарить самостоятельно. Лед был неровным, в ярком свете прожекторов было невозможно понять размеры площадки. Мы носились и скакали. Над нами возвышался освещенный шпиль церкви, звон колоколов служил нам мерой времени. Некоторое время мы гоняли шайбу. Брук и Мэдди, как самые лучшие из нас, немного побегали с клюшками вместе с мальчиками. Но в конце концов мы бросили это занятие и просто катались. Пруд замерз до дальней опушки леса, но вдали от прожекторов лед казался невидимым. Мы хихикали и звали друг друга. Порой подружка исчезала из виду, а потом с визгом вылетала из темноты обратно. Я помню, как почувствовала, что наша дружба ожила. Помню, как мчалась с закрытыми глазами, представляя себе совершенно неподвижную толщу воды под ногами.

Зимой одеваться к ужину нужно было всего два раза в неделю. Считалось, что на улице слишком темно и холодно, чтобы заставлять нас наряжаться после ежевечерних спортивных занятий. Если не нужно было переодеваться к ужину, мы шлепали в пищеблок и выбирали себе места в двух залах, отведенных под самообслуживание – так называемых Среднем и Низком. Средний был посветлее и побольше Нижнего, хотя зимняя тьма за окнами все же придавала ему вид едва ли не заводской столовой. Низкий, с соответственно более низким потолком, был безусловно уютнее. Две стены полностью занимали панели с именами выпускников, освещенные потолочными светильниками. Это были значительно более поздние выпуски, и некоторые имена принадлежали старшим братьям или сестрам наших школьных знакомых (женские имена фигурировали реже и ближе к концу). По негласной договоренности в Низком зале кормились старшеклассники, но моя подруга Брук посчитала это ерундой.

«А почему нет?» – спросила она, держа в руках поднос с фруктами и разнообразными протеинами, и направилась к продолговатому запретному залу. Мы проследовали за ней мимо емкостей с молоком и постоянно работающих тостеров (тосты были надежным источником пропитания) и вошли в причудливо освещенный зал. Стены были ярко освещены, в центре темновато, и глаза никак не могли к этому привыкнуть. Наверное, это и нравилось старшим ребятам – здесь было пространство для неоднозначности, как в темноте или в задней части автобуса. На нас обернулись головы, в основном мужские. Вспышки внимания удостоилась в первую очередь Кэролайн. На хвосте у нее сидела малозаметная Саманта. Элиза лелеяла свою кружку чая: в большинстве случаев она не обнаруживала достаточно интересной для себя еды. Я несла свой третий за день сэндвич с джемом и арахисовым маслом и два стакана шоколадного молока.

«О, боже, здесь Брофи», – сказала Мэдди. Лично мне обожаемый ею старшеклассник-хоккеист казался вездесущим, но при виде его Мэдди всегда приходила в смятение.

Рядом с Декланом Брофи сидел знаменитый внук знаменитого актера, очень довольный собой и просто сногсшибательный для тех, кому нравились ангелоподобные златокудрые мальчики. Если он был Люком Скайуокером, то Нокс Кортленд – Ханом Соло (персонажи кинофраншизы «Звездные войны». – Прим. пер.), и мы расходились во мнениях, кто из них круче. Оба участвовали в группах: знаменитый внучок, певший со мной в хоре, был вокалистом, а задумчивый молчун Нокс играл на гитаре.

«А ты, Лэйси? Тоже можешь кого-нибудь выбрать».

Я осмотрелась. Было чудесно представить, как кто-то из этих мальчиков поет или играет на гитаре для меня. Но это были глупости и сказки, и не только потому, что я не привлекала их внимания. Тогда я даже не могла вообразить себя в отношениях с мальчиком. Я не считала их кем-то, кто может предложить мне нечто интересное – скажем, беседы или совместные впечатления. Я могла думать лишь о практических вещах: каково будет стать предметом обожания одного из них, как это поднимет мой статус в школе и обезопасит меня. И на какого рода взаимность он будет рассчитывать. Лелеемые мною фантазии о романах никак не затрагивали реальный страх перед интимностью в любых ее возможных вариантах.

«Так неохота, чтобы моя фамилия оказалась здесь! – сказала я подругам, указывая на панели на стенах. – Это тоску нагоняет. Совершенно не хочется увековечиться в Низком».

От расспросов меня избавило зрелище нашей ровесницы, которая пришла в этот же зал поужинать в одиночестве. Амелию считали наглой, то есть недостаточно угодливой для новенькой. Вот и сейчас – она не только пожелала есть в одиночку, но еще и сделала это в Низком, вотчине старшеклассников. Амелия была сногсшибательна. Ее полные губы едва прикрывали белоснежные зубы, и эту свою улыбку она демонстрировала всем подряд – мальчикам, девочкам, лузерам и звездам. Мы молча наблюдали, как Амелия ставит свой поднос на стол, берет апельсин, очищает его своими длинными пальцами, грациозно подносит ко рту и начинает есть его, словно яблоко. По подбородку и руке лился сок. В зале воцарилась тишина.

Тогда мы этого не знали, но в скором будущем она станет подружкой Знаменитого Внука.

«Уж простите, но я превращаю свой банан в член», – сказала Брук. И ровно так и поступила со своим десертом. Покраснев, мы едва не лопались со смеху.

Я имею в виду своего рода иерархию привлекательности, достоинств, как заслуженных, так и незаслуженных, которые делали звезду хоккея более предпочтительным выбором, чем звезду вольной борьбы, а наследницу известной фамилии более желанной по сравнению с обычной городской девочкой. Нас можно было выстроить по сторонам танцзала и после десятиминутного изучения точно предсказать, какие пары сформируются. Хотя мне все чаще казалось, что я так и заведу себе бойфренда в нашем кампусе, меня беспокоила отнюдь не любовь. Меня изумляла ненависть. Формы, которые она принимала в школе Св. Павла, приводили к выводам, которые представлялись мне крайне важными. Я не смела отводить глаза. Я наблюдала, как прекрасная темнокожая девочка-иностранка идет через фойе в столовую. Была заметна неровная пигментация кожи ее лица, но глаза потрясали, и в целом она казалась мне поразительно похожей на яркую кошку. Из кучки мальчиков ее окликнул одногодок: «Эй, Сарей!» Она обернулась и услышала в свой адрес следующее: «Двухцветные тачки вышли из моды еще в семидесятые!»

Все мы, и мальчики, и девочки, понимали, что Сарей – красавица. Если бы у нее появился ухажер из числа белых мальчиков, мы бы смогли сказать, что в нашем сообществе, как и в любом другом, есть свои оригиналы. Но, разумеется, этого не произошло.

Кроме того, что опасения сделали меня циничной, они сделали меня равнодушной. Девочка ест апельсин, как будто выступает на низкопробном представлении? С ней все ясно. А может быть, она актерствует или просто придуривается? Может быть, она с детства привыкла есть апельсины таким чудным способом? Это же просто четырнадцатилетний ребенок вдали от родного дома. Ничего подобного мне и в голову не пришло.

Отдельный интерес вызывали панели с именами. Я не вполне понимала, что может сказать мое имя, если и когда оно окажется на одной из них.

При крещении меня нарекли Лэйси Кахилл Кроуфорд. Первое имя я получила в честь прадеда, и Кахилл тоже было по отцовской линии.

Но при заполнении официальных бумаг для зачисления в школу Св. Павла мама сделала нечто необычное.

«Давай дадим тебе другое имя» – сказала она.

Я поняла, что она имеет в виду еще одно имя. Ее ручка повисла над строками формы, красными на белом фоне.

«Ну ладно».

«Что тут у вас?» – папа подошел к нашему столу, похрустывая солеными крендельками. Мама сидела в задумчивости, держа ручку на отлете двумя пальцами, как бывшая заядлая курильщица.

В нашей семье заполнению бумаг всегда придавалось несколько ритуальное значение. Мамин почерк был крупным и округлым, почти готическим. Она избегала общепринятых сокращений, даже если это были даты рождения в скобках, и писала с таким нажимом, что ее ручку было слышно. После рукоположения в сан она начала добавлять в свою подпись плюсик. В то время я не знала, что это было распространено среди сященников – такой крестик означал как бы благословение.

«Может быть, Де Мениль?» – предложила мама. Это имя никогда не встречалось мне прежде, и я не представляла, как оно пишется.

«Что-что?» – переспросил папа.

«Де Мениль. Ну, ты же знаешь этих коллекционеров искусства из Хьюстона? Так вот, еще по линии Пита мы родственники», – сказала мама.

Папа грыз очередной кренделек: «Да? Я этого не знал».

«Да», – сказала мама и объяснила, что ее любимая бабушка, которая умерла несколько лет назад, рассказывала про своего двоюродного прадеда, прибывшего в Америку со своими чадами через Новый Орлеан. Я знала эту историю. Практически все, что имело отношение к этой линии наших родственников, было похищено при ограблении их дома в Сент-Луисе сто лет назад. Остался только изысканный дамский веер, привезенный чьей-то прапрабабушкой из Франции. Видимо, она обмахивала им свое лицо во время путешествия на пароходе по Мисиссипи. Один из тех родственников так и осел в Новом Орлеане. Мне нравилось представлять себе человека, который остался – от него веяло выпивкой, картами, каким-то падением. Я видела, как он сажает всех остальных на пароход и исчезает в глубине городских улиц. Так он и убежал от всех нас. Никто даже имени его не помнил.

Своим характерным почерком мама вывела: Лэйси Кахилл де Мениль Кроуфорд. Папа не возражал против этого изменения, а я недоумевала, стоя босиком на кухне. Зачем мне еще одно имя? Что оно даст мне? И будет ли со мной все нормально, раз уж оно теперь у меня есть?

Слово самозванка мне и в голову не пришло. А оно было бы полезно для описания того, как я ежедневно мироощущала себя, как обжигалась на самых мельчайших своих ошибках, которые, как мне казалось, выдают меня как не принадлежащую этой среде. Но я не пыталась описать это чувство даже мысленно. Я обозначила сделанное мамой добавление словом пожелание. Я думала, что поняла, что за этим стоит и насколько это созвучно самой школе. Когда мы приехали знакомиться со школой Св. Павла, я была настолько потрясена ее красотой, что все это показалось притворством. Это выглядело как рисунок ребенка, который еще никогда не видел настоящей школы. Вот красное школьное здание с башенкой, здесь учатся; вот большая красная церковь, в ней поют; вот серая библиотека у пруда; вот каменные пешеходные мостики для хождений туда-сюда; а вот в этих серо-белых домах детишки будут спать. Там будет флагшток, лес и водопад, у которого ловят рыбу белые цапли. Будет даже спальный корпус, спрятавшийся, подобно замку, на вершине холма в лесу, и витражи, и каток, и лодочная станция…

И почему бы тогда и нам не проявить немного воображения? Почему не сделать меня такой, какой хочется?

Почти двадцать лет спустя на званом ужине в Лондоне я познакомилась с мужчиной по фамилии Де Мениль.

«О, это ведь и мое среднее имя», – сказала я.

«Нет, это невозможно», – ответил он.

«На самом деле, так и есть. Это одно из моих средних имен».

«Нет, это не так».

«Ну, хорошо, послушайте…»

«Этого не может быть».

«Ах, ну что вы, это ведь действительно так». Я была слегка заинтригована – как может этот посторонний человек отказывать мне в имени, каком угодно имени?

«Дворянскую фамилию Де Мениль присваивал лично Наполеон. Мы отследили всех до единого, кто ее получил. Так что нет, это невозможно», – сказал мужчина.

Возможно, мама ошибалась по части своей генеалогии, но если таким образом она хотела втолкнуть меня в мир богатых и знатных, то преуспела в этом наилучшим образом.

К середине первого года обучения я вроде как привыкла видеть свое имя, написанное именно так, или, как часто бывало, сокращенно – Лэйси Кахилл Де М. В нашей школе по возможности использовались полные имена, особенно если их произносили в церкви. Единственным исключением из этого правила были дисциплинарные взыскания, которые ректор объявлял непосредственно перед исполнением гимна. В этих случаях ограничивались именем и фамилией:

«Бенджамин Маккенна временно исключен за нарушение рекомендаций по взаимному посещению».

«Лукриша Тернер исключена из школы».

Затем вступал орган, заглушая наши перешептывания, и сидевшие вдоль стен преподаватели вперивались в нас взглядами, проверяя, все ли поют.

Мне было интересно, как они уместят мое новое полное имя на панели после окончания мной школы. Некоторые из длинных имен приходилось сокращать, и эти заглавные буквы, точки и римские цифры выглядели глуповато. Может быть, я победно избавлюсь от этого Де Мениль, когда закончу.

Теперь это дополнительное имя было нашим с мамой секретом, своего рода амулетом на удачу, засунутым в мой карман. И еще таким образом мы слегка подшутили над школой. Вам нужно происхождение? Будет вам происхождение. Кесарю кесарево, сказала бы мама.

Итак, Лэйси Кахилл Де Мениль Кроуфорд.

В феврале первого года обучения я услышала, как это имя зачитывают вслух.

Я не уделяла особого внимания происходившему в церкви, и тут ректор начал провозглашать полные имена моих одноклассников. И прежде, чем я сообразила почему, он добрался до моего собственного.

Сидевшая на резной скамье напротив моя наставница просияла лицом.

Последовали еще фамилии. Красивые слова, напоминавшие скорее о местах, чем о людях – Хит, Пелл, Галлатин, Трой. Последняя принадлежала моей подруге по футболу, известной как Робин. После ужина она уходила в свою комнату и уже тогда сочиняла романы. Через какое-то время до меня дошло: нас номинировали на стипендию Фергюсона, высшую академическую награду для младшеклассников. Она носила имя знаменитого выпускника девятнадцатого века Генри Фергюсона и как бы наделяла обладателя духом минувших десятилетий и авторитетом этого конкретного человека. Кандидатов выдвигали их учителя, и мы не имели ни малейшего представления о том, как это происходило. В ближайшие пару месяцев эти кандидаты отдельно от одноклассников пройдут серию индивидуальных экзаменов по каждому из четырех предметов. Это было в высшей степени серьезное и желанное испытание твоих человеческих качеств.

И вот, нежданно-негаданно, в числе кандидатов оказалась я.

Голова пошла кругом. Мои учителя – мисс Конклин (английский), мисс Клюни (французский), мисс Зия (математика) – они что, действительно считают меня способной? Я и вправду такая хорошая ученица? Понятно, что оценки у меня хорошие, но ведь и у всех остальных тоже? Все мы были талантливы. Нам десятки раз втолковывали это, пока мы осваивались в этой новой для нас школе. Во мне нет ничего особенного.

На выходе из церкви меня окружили подруги с поздравлениями. Кэролайн обняла меня. Саманта изобразила Граучо (Граучо Маркс – знаменитый американский комик ХХ века. – Прим. пер.): «Держу пари, ты считаешь себя ну очень ва-аажной». «Ну ты даешь!» – сказала Брук. Они действительно гордились, и их теплота дала мне возможность сполна насладиться оказанной мне честью. Путь до учебного корпуса я проделала в окружении их добродушных шуточек.

На перемене, пробираясь сквозь людской поток в коридоре по направлению к кабинету французского языка, я случайно столкнулась с кем-то. «Извиняюсь», – сказала я и попыталась продолжить путь, но этот кто-то преградил мне дорогу.

Я подняла глаза. Светлые чиносы, голубой пиджак, кроличья полуулыбка. Это был Шеп. Библиотечный Шеп. Ну, вернее, недобиблиотечный. Я понятия не имела, что у них там было дальше с Шайлой и ее голубым нижним бельем. Еще не хватало следить за всем этим.

«Привет, – сказал он, глядя на меня сверху вниз. – Поздравляю».

«А, спасибо».

«Я как раз собирался сказать тебе это».

Прошло всего-то около часа, но я не обратила на это внимания.

«Это же здорово», – сказал он.

«Да. Я удивилась».

«А я нет, – сказал Шеп. – Ты же у нас прямо как Дуги Хаузер (вундеркинд, герой одноименного телесериала 1989–1993 гг. – Прим. пер.). Тебе пятнадцать-то хоть исполнилось?»

«На прошлой неделе».

«С днем рождения».

«Спасибо, ага».

Вот-вот должен был прозвенеть звонок, и мы оба напряглись. Коридоры опустели. Он широко улыбнулся, и я подумала: «Ну и дела!»

«Ну что ж, клево», – сказал он.

Я кивнула. Был ли у меня когда-нибудь настолько же клевый денек?

«Ладно, до встречи», – сказал Шеп.

«Ага. Пока».

Перед ланчем он оказался в фойе столовой.

«Как дела?» – спросил он. Я помахала рукой. Он дожидался меня, а когда я появилась, отбыл вместе со своей компанией. Мы с подругами встали в очередь с подносами.

«Что это было?» – поинтересовалась Кэролайн.

«Да так, Шеп».

«Я его знаю».

Я не рассказывала им про голубой лифчик и все остальное. Не очень понятно, кого я тем самым прикрывала, но в любом случае это было бы неуместным. «Он очень рад по поводу моего Фергюсона», – сказала я.

«Ну да, конечно, дело именно в этом», – сказала Брук, стоя позади нас.

Я обернулась: «Что-что? Ты это к чему?»

«Так, к слову».

«Ладно тебе, Лэйс», – сказала Кэролайн.

За одно утро я перешла из незаметных в явно привлекательные?

«Да ладно, что ты хотела сказать?»

«Он ни с кем не встречается», – доложила Брук.

«Что-что?»

Внутренне я паниковала. Это было совершенно новое чувство – смесь воодушевления и озабоченности.

«А, да брось ты. Он же хочет тебя», – сказала Брук.

«По-моему, он славный», – сообщила Мэдди.

«Очень», – сказала Саманта.

За ланчем я поискала его взглядом, но он был в Низком со своими друзьями, а сегодня мы ели в Среднем, как нам и было положено. Мои подруги встали в очередь к салат-бару. Как обычно, там стоял учитель танцев, следивший за выбором своих танцоров. Мои подруги в их число не входили, но вернулись с подносами, заставленными салатом айсберг и водянистыми помидорами черри.

Я с трудом затолкала в себя половину сэндвича с джемом и арахисовым маслом. Аппетита не было. Было так прекрасно не иметь аппетита, в кои-то веки не испытывать нужды в том, чего нет. Зачем мне вообще есть? Зачем прерывать насыщением эту восхитительную полосу удач? Я сидела. Я ждала. Я не осмеливалась улыбаться.

Весенние каникулы заняли практически весь март. Родители повезли нас с братом кататься на горных лыжах в Вэйл. Для папы это стало триумфальным и сентиментальным возвращением. В 1950-х, еще мальчиком папа вместе с братьями ездил из Сент-Луиса в Колорадо на заднем сиденье семейного «универсала». Это были первые годы существования тамошних знаменитых горнолыжных курортов. Папа рассказывал нам про машину, набитую спальниками и комиксами, про то, как счастлив был на горных лыжах его отец. Дедушка называл эти горы Господним краем. Когда сорок лет спустя мы приехали в Вэйл, папа вышел на балкон найденной им арендной квартиры и жадно глотал горный воздух, обратив лицо к небу. Я же пошла искать мою подругу Линли, одну из киттреджских девочек. У ее родителей был дом в двух шагах от канатной дороги.

Я не совсем поняла, чему так изумлялись мои родители, когда я рассказывала, как мы с подругой спустились от дверей ее дома прямо к очереди на подъемник. В школе Линли выглядела очень похожей на меня – один брат, собака, схожие предпочтения в музыке, и, как мне казалось, аналогичное материальное положение. Я была из достаточно состоятельной семьи и исходила из того, что и другие ученики живут примерно так же. Разумеется, это не относилось к показушникам вроде моих урбанизированных подруг с их костюмами от Chanel или того сына магната с лимузином. Про них знали все, и каждый закатывал глаза по их поводу. Я не понимала, что богатство может быть настороженным и стеснительным. Вне кампуса мелкие проявления претенциозности, которые я наблюдала у своих школьных знакомых, расцветали пышным цветом и целиком завладевали их невероятными жизнями. Линли надела лыжи прямо у заднего крыльца своего дома, вышла на снег и прямо-таки воспарила над всем, что попадалось по пути. Следом за ней, содрогаясь от ужаса и спотыкаясь, ехала я. Правда, до этого я вставала на горные лыжи всего пару раз и уже привыкла к тому, что вечно терплю неудачи в том, что прекрасно освоили мои сверстники. Я не сомневалась, что так бывает не только в кампусе, но и в жизни.

За ужином в тот первый вечер папа прервал меня на полуслове: «Я больше не желаю слышать, как здорово получается у Линли». Я была ошарашена. Мы были поборниками совершенства. Мы всегда восхищались достижениями. Мне казалось, что он будет так же горд за Линли, как и я сама. Почему ему не нравится, что я общаюсь с человеком, который чуть ли не живет на подъемнике? Ведь кажется, именно этого они и хотели. Или я с усердием новообращенной впала в совсем уж избыточное обожание? Где именно, по мнению папы, мое место в этой беспорядочной цепочке привилегированности?

Следующим вечером я последовала за Линли на вечеринку в другом доме – шале. Мы проследовали туда на лыжах, подъехали к приподнятой каменной веранде у заднего крыльца и катились, пока не уперлись в неглубокую канавку у края веранды. Мне было велено вылезать из лыжных ботинок и залезать на веранду. В одних носках? Да, здесь каменный пол с подогревом. Мои лыжи куда-то исчезли. Кто-то затащил их в подвальное помещение, чтобы почистить и заново смазать на потом.

В доме подростки набились в домашний кинотеатр. Из-за огромных кресел я не могла никого толком разглядеть. Они перебрасывались именами – Огги, Тайлер, Тад. Они пили пиво, как будто сидели в баре. Мы с Линли посмотрели небольшой отрывок. Прогулялись по дому в теплых носках. Я не помню, как забирала лыжи перед возвращением, но мне было стыдно, что прислуге пришлось чистить и смазывать мое арендованное снаряжение, как будто оно не стоило их усилий.

Я знала, что лучше не рассказывать папе про этот большущий дом. На следующий день мы с мамой встретились с Линли и ее мамой. Наши матери поладили. Мама Линли была в разводе с ее папой, но с видимым удовольствием называла его «Наш бумажник». Это показалось моей маме уморительным. Линли было все равно. Все вокруг были прекрасны, на гору выпал свежий снег, а воздух вкусно пах сосновым дымком. Я пыталась понять, насколько успешно вживаюсь в этот новый для меня мир богатых – добавляю авторитета своим родителям или нет?

Мой папа был феерическим горнолыжником, настолько хорошим, что когда он был в синем лыжном костюме, за ним пристраивались змейкой другие лыжники, принимавшие его за инструктора. А мой дедушка считал, что в этих горах живет Бог. В Вэйле я была неуклюжей и бестолковой, но решила, что прихожу на гору устранять недоработки. «Я все еще учусь, – говорила я себе. – Пока у меня получается не очень». Я вставала на лыжи, ставила их параллельно, делала глубокий вдох и бросалась вниз по склону. После приличного отрезка на ногах следовал неудачный поворот. Как же быстро я теряла контроль! Я вылетала за трассу и раскидывала конечности, пытаясь остановиться, а мое снаряжение разлеталось по склону. Некоторое время лежала неподвижно, чтобы убедиться, что руки-ноги на месте и не слишком пострадали. Жмурясь, поднималась по склону обратно, собирала утраченные лыжи и палки и делала очередную попытку. Линли и ее друзья дожидались меня, но не пытались помогать мне с этими коварными участками трассы. Я была признательна. И мне, и им это было бы неловко. В первую очередь я исходила из собственной убежденности в том, что прекрасно справлюсь сама. А это предполагало, что на крутых склонах «двойных диамантов» я буду совершенно одна. Скорее я сломала бы ногу или руку, чем согласилась, что мое место на более пологих трассах.

Мы вернулись в холодный кампус, но в конце марта можно было ощущать тепло солнечных лучей на своей коже, а пруды уже не замерзали по ночам. Ледяная каша уступила место открытой воде. В ней отражался свет наших уличных фонарей. Перед ужином прямо передо мной возник Шеп и со своей кроличьей улыбкой поинтересовался: «Слушай, не хочешь потусоваться сегодня вечером?».

Я готовилась к этому. Возможно, даже слегка пожала плечами.

«Отлично», – сказал он.

Народ хлынул в распахнувшиеся величественные двери. Кто-то сильно пихнул Шепа в мою сторону, и по его улыбке при нашем столкновении я поняла, что он совсем не против этого. Она понравилась мне гораздо больше, чем прикосновение его тела.

«Может, зайдешь к нам в Крыло?» – спросил он. Я никогда не была в этой общаге мальчиков. Меня туда не приглашали.

«Ладно».

«Дело в том, что у тебя соседка…»

Он был прав – она точно испортила бы нам общение. Я улыбнулась.

Он предложил восемь вечера. Мы разошлись, чтобы занять назначенные нам места за столами – на формальных ужинах всегда была рассадка, как и в церкви. Дважды в день школа хотела видеть нас именно там, где нам полагалось быть. («Это чтобы они знали, что вы никуда не делись», – сказала мама. Была знаменитая история про двух учеников Гротона (известная частная школа в штате Массачусетс. – Прим. пер.), которые не явились на церковную службу, потому что как раз в это время вылетали из Бостона на Багамы. Они провели три дня на пляжах, а по возвращении их исключили. Маме очень нравилась эта история).

Есть я не стала. Я сидела в этом величественном зале, освещенном свечами, и посматривала на свое платье. Не стала ли я похожа на одну из тех девиц, которые ходят тусоваться к старшеклассникам? Ничего подобного я не уловила. На мне было платье в цветочек, перевязанное бантом.

После ужина я отправилась в библиотеку и царственно восседала на своем любимом диванчике почти до восьми, после чего вернулась в свою комнату оставить книги и переодеться. Я остановила выбор на джинсах, водолазке и толстом синем шерстяном свитере с узорчатой белой полосой на груди. Наглухо застегнула парку и замотала уши шарфом. Сунула ноги в свои верные непромокаемые ботинки, а руки в перчатках – в карманы. Общага Шепа была в семи минутах ходьбы по освещенной дорожке, усыпанной прошлогодней листвой. Она была мягкой и пахла землей. Я выглядела так, будто собралась ставить ловушки для лобстеров в Северной Атлантике.

«Не мерзнешь?» – спросил кто-то из соседей Шепа, смерив меня взглядом со ступенек лестницы.

Двери комнат были открыты настежь и приперты кирпичами. Таким образом мальчики пытались охлаждать свое жилье. Кампус отапливала гигантская котельная, которую мы называли «энергоблок». Она постоянно пыхтела за густыми зарослями деревьев на краю кампуса. Тепло никогда не включали до 1 октября, какими бы холодными ни были сентябрьские ночи, но с этой даты батареи в каждой комнате звучали как кухня, на которой что-то все время варится и жарится. Они пронзительно шипели и булькали. Повозившись с регуляторами, мы либо обжигались, либо ломали их и были вынуждены спать в верхней одежде. Трубы парового отопления преследовали нас по всей территории школы, раскинувшейся среди прудов и полей. Они спасали нас зимой и при этом были неуловимо зловещи в своей странной живости. В оттепель можно было понять, где закопаны эти трубы, по пробивающимся из-под снега зеленым полоскам сочной, как в июле, травы.

В торце коридора Шепа кто-то поднял оконное стекло до упора. Сетки на окне не было. Это был третий этаж здания на вершине холма, и, если прыгнуть с разбега, можно было приземлиться в центре кампуса. Это открытое окно выглядело нарушением правил. На подоконник капал конденсат.

«Мне нормально», – сказала я.

Появившийся из своей комнаты Шеп рассмеялся: «Заходи».

В его комнате были еще двое ребят: один сидел на диване, другой оседлал стул возле письменного стола. Я узнала одного из них, бейсболиста по имени Хуан. Другой был мне совершенно незнаком.

«Присаживайся», – сказал Шеп.

Это можно было сделать либо на кровати, либо на диване, рядом с незнакомым мальчиком. Не расстегивая парку и не вынимая руки из карманов, я примостилась на краешке дивана. Шеп прислонился к письменному столу, скрестив перед собой ноги. У него была привычка разгибать и скручивать скрепки, чем он и занимался, когда мы разговаривали.

О чем мы тогда говорили? Понятия не имею. Я слишком усердно старалась разобраться в этом раскладе. Трое мальчиков, одна девочка. Трое старшеклассников, одна младшеклассница. Я бывала в комнатах мальчиков и раньше, по учебным делам или в компании подруг, с которыми эти мальчики встречались, и в каждом случае понимала, что нужно делать: либо быть толковой и полезной, либо ненавязчиво-дружелюбной. Я позволяла своему взгляду блуждать по жилищам этих мальчиков. Рассматривала неопрятные стопки учебных материалов, нелепо сложные стереосистемы, похожие на панели управления пассажирских самолетов, плакаты с Нилом Янгом (знаменитый американский рок-музыкант, автор и исполнитель песен. – Прим. пер.) и Синди Кроуфорд (американская топ-модель. – Прим. пер.). Рассказывала одну историю про традиционный сбор всех Кроуфордов где-то в Иллинойсе, энтузиастом которого некоторое время был папа, на который Синди не приезжала, но всегда числилась в списке. Стало быть, была мне типа кузиной.

Может быть, я снова рассказала эту историю. Мне хотелось предложить что-то вниманию этих старшеклассников, и я нервничала, не понимая, чего от меня ждут. Я что, на пробах? Или Шеп передумал и позвал к себе, чтобы они посмеялись надо мной? Правда, будь я наедине с Шепом, меня одолевали бы страхи иного рода.

В тот вечер меня застала врасплох самая обычная доброжелательность. Эти мальчики с их открытыми лицами и заинтересованными улыбками, их командами, классами, учебой и планами на поступление в университеты оказались нормальными, дружелюбными и оптимистичными юношами, которые по праву занимали свои места в этой школе. Если честно, то в гораздо большей степени, чем я сама. Такое впечатление, что я прошла один пролет вверх по лестнице и наткнулась на настоящих учеников. Тех, кто в отличие от меня обрели себя в школе Св. Павла.

Через час или около того Шеп проводил меня в холл первого этажа. Мне оставили кучу времени, чтобы пройтись одной до моей общаги и успеть до отбоя. Из открытого окна тянуло ночным холодом как из трубы. У подножия лестницы он наклонился и поцеловал меня. Я почувствовала, как зашевелились волосы на моих висках. То ли от моей улыбки, то ли от морозного воздуха. Это было не более и не менее странно, чем все остальное. В школе благословение могло явить себя внезапно. Гораздо реже, чем жесткость, думала я, но ничуть не менее непостижимым образом, что лишь добавляло наслаждения.

Сперва я рассказала только моей подруге Кэролайн.

Все мы были немного влюблены в Кэролайн. Не только из-за голубых глаз с густыми ресницами, стройного тела и высоких скул – этого в нашей школе было хоть отбавляй. Кэролайн была ненавязчива и улыбчива, занималась живописью, обожала Джони Митчелл (выдающаяся американская певица и автор песен. – Прим. пер.), любила свечи, гороскопы и женственные яркие наряды ручной работы. На формальные ужины она являлась в черных туфлях на шпильках, и при виде ее старшеклассники замирали. Она писала нам сочувственные записки по поводу разного рода мелких неприятностей – кому-то предстоял экзамен по физике, кто-то поскользнулся по дороге в церковь – и сопровождала их шутливыми рисунками. Она была из тех подруг, которые сдувают с тебя пылинки. Она замечала, что ты простудилась. Мне очень хотелось тоже давать ей что-то, подобное тому, что давала мне она, но я никак не могла уразуметь, что бы это могло быть.

Я подумала, что застану Кэролайн за работой в художественной мастерской. Она стояла у мольберта спиной к дверям.

«Ну-уу, и как прошло?» – поинтересовалась Кэролайн.

«Просто поцелуй», – ответила я.

«Прелестно!» – сказала она.

После этого поцелуй стал еще лучше, чем был.

До этого я не бывала в художественной мастерской. Я всего лишь прошла обзорный курс визуального дизайна (он же виз-дез). Нашим преподавателем был угрюмый мистер Эттербери. От него вечно разило алкоголем, и когда он показывал нам сварочный аппарат, мы шутили, что сейчас наш препод загорится. Одним из моих заданий по виз-дезу было представить фото нашей церкви в другой цветовой гамме путем наклейки на него кусков цветной бумаги. Я ненавидела это упражнение. Возиться с вырезанием и наклеиванием вместо того, чтобы читать, спать или продвигаться в математике?

В руке Кэролайн была настоящая палитра с жирными кляксами красок. Очень хотелось окунуть в них пальцы.

«Язык в ход пускал?» – спросила она.

«Не слишком». В меру, подумала я.

«Изо рта пахло?»

«Хорошо, на самом деле».

«Руки?»

«Нет, ни разу?»

Кэролайн просияла: «Лэйсик! Мне нравится этот парень!»

Она писала маслом, к которому нас на виз-дизе и близко не подпускали. Кэролайн отступила от мольберта, и я, наконец, увидела ее работу. Это был женский портрет. Кэролайн закончила с очертаниями лица и занималась глазами. Волосы были еще в наброске, фон оставался нетронутым. Казалось, будто неизвестная женщина буквально появляется на свет на этом холсте. За ушами у моей подруги было по карандашу, руки по локоть в красках.

«Боже, это же потрясающе. Кто это?» – сказала я, вглядываясь в ее работу.

«Да не знаю».

«Ты придумываешь ее?»

Она кивнула женщине на портрете.

«Наверное, скорее высвобождаю».

Ну, конечно. Кэролайн могла сделать один мазок и заставить тебя думать, что это человек. Между тем как я понятия не имела, что было у меня прямо перед глазами.

Позади ее мольберта занимался своим холстом один из наших ровесников. Я не заметила его сразу, но он позволил нам посекретничать по поводу Шепа. Я не слишком хорошо знала Питера Уолтерса. Это был не чувак и не спортсмен, а сдержанный светловолосый парень, более привлекательный, чем предполагал его социальный статус, но в то же время и более индифферентный, чем хотелось бы. В выпускном классе учился его рыжеволосый брат, и глядя на него в церкви, я как-то раз задалась вопросом, каково бы было учиться в этой школе с моим младшим братишкой. Правда, тот был младше меня на пять лет, поэтому так не получилось бы в любом случае.

Картина Пита представляла собой гиперреалистическое изображение ряда телефонных столбов вдоль пустынной дороги. Земля была желтой, небо синим, дорога серой, а на крестовине каждого столба был распят Иисус. Это была та еще картина: уходящие к пустынному горизонту мертвые Иисусы со склоненными головами и кровавыми ранами в боках. Впечатляюще и страшновато. Относительно смысла я решила, что это что-то либо о Предначертании явном или насилии над Матерью Землею, и что подумаю над этим потом.

«Вот это да, Пит», – сказала я.

«Да ну?» – Он улыбнулся.

«Нет, действительно».

Кэролайн отошла от своего мольберта.

«И не говори, ведь правда у Пита круто получается?»

Мы рассматривали картину. Я насчитала шестерых Иисусов. Вспомнила, что мама рассказывала, что ее отец и мой дед не стал частью ее жизни, потому что решил пойти работать в телефонную компанию, проводившую связь на западе страны. А моя прабабушка сказала, что ее зять не должен работать в коммунальном секторе. «Ему просто захотелось лазить по телефонным столбам», – возмущенно сказала мама. Помню, что я удивилась, не понимая, что в этом плохого. Хотя это было очевидно – он сбежал, когда мама была во младенчестве, и так и не вернулся. Я даже не знала, как его звали.

«Мой дед работал в телефонной компании, которая тянула связь на Западе», – сказала я. Все чаще я ловила себя на том, что говорю как по давно и хорошо разученному сценарию.

«Правда?» – ответил Пит.

«Ну да. Ему там нравилось. Свобода. Лазание по столбам». Может, и так, но ради этого он бросил жену с младенцем.

«Надо же! – сказала Кэролайн. – А я и не знала, Лэйс. Это же так здорово».

Пит сделал большие глаза: «Это очень здорово».

Будь мертвые Иисусы не столь вероподобны, я бы решила, что Пит ходит в художественную мастерскую исключительно, чтобы побыть рядом с Кэролайн. Но у него был талант. И, судя по его работе, какие-то серьезные страхи. Он откинул волосы со лба и прищурился.

«Ну, не знаю. Что-то мне в этом не очень нравится», – сказал он.

Последовала долгая пауза. Было слышно, как на задворках здания журчит ручей. В своем сбившемся к талии фартуке Пит выглядел очаровательно. Его картина была изысканной и гротескной. Очень в духе нашей школы: скорее замысел, чем смысл, скорее искания, чем замысел. Мы качали головами и пытались найти правильные слова.

Пит рассмеялся.

«Может, это слишком…»

Кэролайн засмеялась вместе с ним.

«Решительно…»

«Грубо…».

«Неоднозначно», – добавила я.

«Чересчур напыщенная херня?»

Я думала о своем деде, залезающем на телефонные столбы. Впервые я заинтересовалась причинами распада семьи с маленьким ребенком. Амбиции? Поиски приключений? Работа?

Через тридцать лет, унаследовав после смерти бабушки ее дневники, я узнала побольше. К моменту появления на свет моей мамы этот брак уже потерпел крах. В роддом бабушку повез кто-то другой. Дед заехал туда, чтобы оставить коробку дешевых конфет и записку – если родится мальчик, он будет оспаривать развод. Родилась девочка. Это было в 1950 году.

Кэролайн привела нас в чувство.

«Не знаю, в чем суть этого, Пит, но уверена, что ты вложил в это свою душу».

Он воззрился на нее с широкой улыбкой. Моя подруга не только нашла соответствующие моменту слова, но еще и попала в точку с тем, чего я хотела больше всего. Я хотела почувствовать свою душу, ее движение к чему-то, что не было мной самой. Мне было больно видеть моих друзей с их яркими полотнами. У меня не было ни искусства, ни воображения, ни служения. Общепринятым выходом было завести себе бойфренда. Я подумала о Шепе и решила, что попробую.

Через несколько недель Кэролайн оказалась в состоянии полного упадка сил. Она переусердствовала с восстановлением спортивной формы после операции на колене (порвала переднюю связку на хоккее). Кэролайн обнаружила, что просто рождена для гребного спорта. Тонкокостная, с длинным гребком, теперь она была не просто красавицей, но еще и известной спортсменкой. Университеты уже обращали на нее внимание. Но она ела слишком мало, чтобы удерживать вес. Ее белокурые волосы вяло падали на плечи и отказывались расти дальше. Она заметно похудела, а на завтраках я видела, что она зябнет над кружкой чая, несмотря на льющийся из окон солнечный свет.

Мы шли в церковь. Медленно, потому что ее нога все еще была в ортезе. «Наверное, мне нужен просто дневной сон. Но у нас покоя не жди», – сказала она. Для меня корпус Китт, в котором она жила, был пределом мечтаний – подруг там было хоть отбавляй. Но для нее он был реальным зоопарком.

«Мне просто нужна пауза. Тебе так повезло с твоим корпусом, Лэйсик! Можешь взять и запропаститься».

Мне бы ее взгляд на вещи.

«Приходи в мою комнату после обеда, – предложила я. – Моя соседка уедет со своей командой, я буду на теннисе. Вся вторая половина дня в твоем распоряжении».

После окончания утренних занятий я рванула в свое общежитие. Заправила постель, вытряхнула простыни, аккуратно сложила и подоткнула покрывало. Взбила подушки, чтобы придать им свежий вид. Все постельное белье было в цветочек, а дополняла этот цветник подаренная мамой маленькая подушка-думка. Аккуратно расставила обувь на полу моей гардеробной и закрыла ее. Позади моей кровати было окно, за которым в это время года шумела свежая зеленая листва. Под занавес я вырвала листок из блокнота, написала на нем: «Сладких снов» и водрузила на подушки.

Когда теннисная тренировка закончилась, день утратил свое тепло. До наступления лета в Нью-Гэмпшире было еще далеко, и с заходом солнца быстро холодало. Вся в холодных мурашках, я прибежала с кортов и взлетела вверх по лестнице. В моей комнате было темно, свет выключили. Постель была заново заправлена, на ней лежала записка: «В жизни лучше не спала. Спасибо, милая подруга».

Я сохранила ее, чтобы помнить, каково это – позаботиться о человеке, которого любишь всей душой.

Тонкая верхняя губа Шепа была изумительно умелой. Я была не слишком опытна в поцелуях, но, в отличие от моих неуклюжих бывших одноклассников, Шеп понимал всю прелесть сдержанности. Он чуть-чуть отстранялся. Мы целовались среди библиотечных стеллажей, и я не ударялась о них спиной. Он крепко удерживал меня в вертикальном положении. Мне хотелось большего. Он сохранял это положение. Он был чистюлей, и его дыхание всегда пахло мятой. Бывало, что он провожал меня до моего общежития – как у младших, отбой у нас наступал немного раньше – и при глубоком вдохе я улавливала этот мятный аромат вперемешку с запахами оттаивающей почвы. Какое счастье, что мой Уоррен-хаус находился в самом отдаленном уголке кампуса! Наш путь туда занимал целую вечность. Под светом фонарей он останавливал меня, нежно брал за подбородок, и плевать, кто мог увидеть, как мы целуемся в сумерках.

Примерно через десять лет, учась в аспирантуре в Чикаго, я наткнулась на заметку о Шепе в номере журнала People, посвященном «самым сексуальным мужчинам». Теперь его кроличья улыбка превратилась в манящую, как я и предполагала, и он раздался в плечах. В заметке рассказывалось о его семье, увлечении горными лыжами, престижном дипломе и трудолюбии. Было написано, что он – находка для любой женщины.

«Да вы и половины всего не знаете», – подумала я.

Той весной, после нескольких вечерних поцелуев, я набралась смелости и спросила Шепа про голубой атласный лифчик и нашу несостоявшуюся встречу в библиотеке. Мы сидели на низеньком диванчике в его комнате, на сей раз одни, и искали темы для обсуждения. Я спросила про Шайлу, чтобы разговорить Шепа, но не была уверена, хочу ли знать ответ.

«Так что у вас там было с этой, ну, ты понимаешь?» – произнесла я.

Он поджал свои и без того тонкие губы и пожал левым плечом: «А, да из этого по-любому ничего бы не вышло».

Я ждала.

«Просто это было слишком…» – сказал он. Он посмотрел в сторону своей кровати. Я представила себе разрыв в припадке чувств. Что-то ее не видно уже некоторое время. Может быть, она была настолько убита горем, что пришлось уехать домой? Шеп взглянул на меня с каким-то шаловливым огоньком в глазах, обхватил рукой за плечи и привлек к себе. Потом развернул и уложил на диване лицом вниз. Я не сопротивлялась. Пристроив мою голову на валике, он отпустил свои руки.

Я не испугалась. До этого он ни разу не попытался что-то сделать со мной. Я даже гадала, зайдет ли он дальше поцелуев и прогулок за ручку. Крайне удивленная, я вдыхала затхлый воздух из его дивана и ждала, что будет дальше.

«Это борцовский прием, – сказал он, когда я села. – Я тебя зафиксировал».

В школьной команде борцов он был на хорошем счету. Как-то я зашла посмотреть на поединки, но была слишком смущена, увидев его в трико и защитном шлеме. Я даже не сказала ему, что была на трибунах.

«Класс», – сказала я, поправляя рубашку.

«Высвободиться практически невозможно. Ломовой приемчик», – сказал он.

«Представляю себе».

«Могу другие показать», – сказал он.

«Хорошо».

Он кивнул. Бедняга, он испугался Шайлы и перспективы с ее лифчиком еще больше, чем я. А поцелуи? Это была не прелюдия – просто на этом он и останавливался. Наверное, для него было пыткой не трахать и не долбить все что движется. Это же был старшеклассник, да еще и спортсмен. Понятно, чего ожидали от него другие ребята. От его захвата мою грудную клетку покалывало. Груди остались нетронутыми. Он улыбнулся, показав верхние зубы.

«Ну, ладно. Покажи еще какой-нибудь приемчик», – сказала я.

Он вскочил на ноги: «Вставай!» Он помог мне подняться, схватив рукой за запястье, и поставил перед собой. Показал, как сделать стойку и как двигаться. Мы сцепились. У него были пугающе сильные руки, но меня озадачило, что сосредоточен он не на мне. Понадобилось какое-то время понаблюдать за тем, как он прыгает вокруг с руками на изготовку, чтобы понять, что за чувство я испытываю, как называется это прекрасно знакомое мне сочетание нежности и снисходительности. Сестринские чувства. Как будто Шеп – мой младший брат, ему пять, мне десять, и мы озорничаем у нас дома.

Мы пританцовывали в промежутке между кроватью и диваном. Я ждала, когда он проведет свой прием.

«Кстати, твою записку я сохранил», – сказал он и аккуратно бросил меня на пол.

В апреле того года Шепа приняли в Корнелльский университет. Начался теннисный сезон. Я собиралась записаться на розыгрыш мест в общежитиях вместе с девочками из Киттреджа, чтобы в следующем учебном году жить всем вместе. Шеп уедет в университет, где сможет начать все сначала, теперь уже как полноправный наследник в поисках предназначения, а не худощавый мальчик с кроличьей улыбкой и крутыми приятелями. Нас объединяло наличие перспектив, но наши амбиции определяло предстоящее расставание.

Еще несколько недель мы все же продолжали встречаться. Почему бы и нет? Ты выходишь с формального ужина, а в фойе тебя ждет симпатичный человек. Ты идешь с ним по длинному холодному коридору и выходишь в весенний вечер. К чему обсуждать такие вещи, как влюбленность или пунктик по поводу борцовских приемов?

Перед своим отъездом Шеп помогал мне разобраться в школе Св. Павла. Было такое чувство, что, вкладывая свой опыт в мои наивные уши, он готовится покинуть это место. Однажды вечером по пути в мою комнату мы обсуждали проблему с теннисом. Меня расстраивала собственная неспособность продвинуться. Места в сборной и юниорской сборной зависели от рейтинга, в котором игроки распределялись по четырнадцати рангам. Из шести высших формировались школьные сборные в одиночном разряде. Еженедельно по четвергам игрались матчи претендентов с противниками на ранг выше или ниже. Я победила всех девочек из нижней половины рейтинга, после чего переиграла старшеклассницу с седьмого места, отвоевав ее позицию и получив перспективу оказаться в сборной. Но тренер не давала мне возможности сыграть с девочкой, занимавшей шестое место. Каждую неделю я играла с кем-то из тех, кого уже побеждала. Девочка получала шанс занять мое место, а я не могла продвинуться выше.

На мой вопрос тренер ответила, что, как у младшеклассницы, у меня впереди куча времени, чтобы показать себя во всей красе, что мне следует сфокусироваться на своей технике, а рейтинги – ее забота. Это было обидно. Постоянные победы заставляли меня чувствовать себя неуютно, точно так же как выдвижение на стипендию Фергюсона заставило меня ощутить удручающую заметность. Я что, была слишком амбициозной, неблагодарной или нахальной? Я же знала, что играю лучше, чем по меньшей мере пара девочек рейтингом выше. И что плохого в желании доказать это?

«О, господи!» – вздохнул Шеп. Его рука покоилась на моей талии. Сквозь подошвы балеток я чувствовала, насколько мягче стала земля. Льда не было даже на вечно затененных краях прудов. Чуваки сменили свои вельветовые джинсы на шорты карго, а мои урбанизированные подружки, с которыми я виделась уже не так часто, дебютировали на занятиях в мини-юбках, по сравнению с которыми наши теннисные костюмы выглядели килтами.

«А что такое?» – спросила я.

«Да ты просто подумай. Кто у вас там номер шесть?»

«Фиона?»

Это была неизменно дружелюбная и отзывчивая девочка классом старше меня.

«Именно».

«Она милая».

«Ну да, конечно».

«То есть мне просто не разрешается выигрывать у нее?»

Шеп улыбался: «Нет, пока ты играешь на этих кортах».

Я представила себе наш светлый крытый корт. Его открыли совсем недавно, и в нем до сих пор сохранился запах резины и лимонного моющего средства. Мне нравилось играть там. Это было ярко и увлекательно, твердое покрытие, никаких порывов ветра, сбивающих мяч с курса. Я недоумевала, пока не сообразила – наш корт носил фамилию Фионы. Она была повсюду – на каждом плане территории, над входом, на нашем календаре соревнований. Мы играли на корте Фионы. Я помню очертания леса вокруг, когда мы с Шепом поднимались по освещенной дорожке к Уоррен-хаусу. Я понимала, что он прав относительно причины моего затыка в теннисном рейтинге и что вместе с тем мне это все равно. Мне нравилась Фиона. Я не хотела вытуривать ее с корта, названного в честь ее семьи. Просто так уж была устроена жизнь в этой школе. Это был мой лабиринт. Я находилась внутри него. С выдвижением на Фергюсон, с приходом весны, с появлением Шепа это место взяло на себя обязательства передо мной, а взамен я буду верна ему.

«В следующем году в сборной будет больше мест, – сказал Шеп. – Тогда уделаешь ее, и все будет в порядке».

Хорошо бы он приехал и увидел, как это будет.

Я рассказала Шепу про экзамены на Фергюсон. «Да это же кошмар какой-то!» – сказал он со смехом. А мне нравились темы сочинения, подготовленные учителями. Я писала об Уилле Кэсер (американская писательница, лауреат Пулитцеровской премии 1923 года. – Прим. пер.) и «Манон Леско». Задачи из начал матанализа я щелкала с дотоле неизвестной мне уверенностью в себе.

«Да ты реально ботанишь», – подначил меня Шеп.

«Ага, точно».

Шеп поднялся на третий этаж, чтобы посидеть со мной до окончания времени визитов. Моя соседка по комнате нашла друзей на другом конце кампуса и почти не бывала дома. Как и я сама, Шеп был внимателен и взволнован. Обычно, когда мы были у меня, я садилась на свою кровать спиной к стене, а он устраивался на стуле у моего рабочего стола и либо болтал со мной, либо потешался над моими домашними фото. Но этим вечером он сел рядом со мной на кровать. Наши спины были в вертикальном положении. Правда, наши ноги были не на полу – они параллельно свисали с края моего цветастого одеяла.

«Может, у тебя получится приехать ко мне в Корнелл», – сказал он.

Мы оба знали, что нет, не получится. Я поцеловала его. Ментол, ощущение его улыбки на моих собственных губах.

«Может, ты сможешь навестить меня здесь», – сказала я.

«Да ты же заведешь себе другого».

«А ты будешь встречаться с какой-нибудь университетской красоткой».

«Сто процентов, так и будет».

Я попробовала бросить его одним из приемов, которым он меня научил. Он позволил мне уложить его на лопатки.

«Отлично», – покровительственно сказал он. Теперь я была сверху, фиксируя его, и не думала ни о чем, кроме того, что его рука в данный момент развязывает пояс на спине моего платья. Потом я ощутила его ладонь на моей коже, уже под платьем. Достаточно целомудренно, поскольку он не задрал мне юбку, а тянулся рукой от моей талии к груди, насколько мог сообразить, как.

«Знаешь такой прием?» – прошептал он.

Я отрицательно помотала головой.

Его рука застряла между моей кожей и туго натянутым платьем, что прекрасно устраивало нас обоих – возбуждающе, но сдержанно, электризующее прикосновение, именно то, что нужно.

Он поцеловал меня еще раз. И в этот момент дверь моей комнаты распахнулась настежь и появилась моя наставница, мисс Шэй.

Мы попали. Шеп вскочил на ноги. Я подобрала под себя юбку.

«Поверьте, мы не… Ничего не было», – пробормотала я. Весь свет горел. Мы были полностью одеты. Я уже выстраивала свою защиту и помимо своей воли начинала плакать.

Мисс Шэй взглянула на Шепа. Он опустил голову. «Можете идти», – сказала она.

Не сказав мне ни слова, он вышел.

«Можешь зайти ко мне обсудить это, когда будешь готова», – сказала она и закрыла за собой дверь.

Я спускалась вниз, трясясь от возмущения и ужаса. Мои урбанизированные подружки уезжали на выходные на Мыс, чтобы заниматься сексом ночами напролет! Шайла средь бела дня совала нижнее белье в почтовый ящик! Все знали, кто с кем трахается в библиотеке, на хорах и в лесу. А Шеп ничего со мной так и не сделал! Всего лишь научил меня дурацким борцовским приемам!

По словам мамы, мисс Шэй словно сошла с полотна Боттичелли. Высокая и изящная, с лицом сердечком, ангельскими алыми губами и темными кудрями, небрежно собранными на затылке. Она была замужем за писателем, которого мы видели только мельком. Их брак был неудачным, и мы интуитивно понимали это по ее широко раскрытым глазам и мягкой внимательности. Она посмотрела на меня слишком снисходительно, чтобы побудить к заносчивой самозащите. Я съежилась перед ней у дверей ее квартиры.

«Прошу прощения», – сказала я.

Она хранила молчание.

«Поверьте, я не сделала ничего неподобающего. Мы только целовались».

Она кивнула.

«Он любит, когда я провожу ему эти борцовские приемы».

Ее брови приподнялись.

«Это довольно муторно, на самом деле».

Теперь она улыбалась.

«Лэйси», – сказала она, и меня затрясло. Я ненавидела, когда мое имя звучало вот так. Именно мисс Шэй доктор Миллер написал о моем прозаке. Именно мисс Шэй мониторила, насколько часто я выхожу в темноту, чтобы позвонить домой и поплакаться из телефонной будки у спортзала. Она знала, насколько мне было тоскливо и одиноко, насколько я нуждалась в поддержке и утешении. И я чувствовала себя глубоко преданной миром, в котором именно она поймала меня, когда я наконец перестала отчаиваться, поймала меня за сущей безделицей по сравнению с тем, что творят все остальные, но что было для меня всем на свете. Я чувствовала, что попала в западню своих безрассудных чувств – слишком много печали с одной стороны и слишком много счастья с другой. Так или иначе, похоже, сейчас меня будет обуздывать взрослая дама, которая вот так на меня смотрит – голова наклонена, губы поджаты, руки скрещены на красивом длинном свитере.

«Сейчас практически конец учебного года», – сказала она. Я все поняла. Не облажайся по новой. Она собралась отпустить меня.

«Я понимаю».

«Вот и хорошо, – она взглянула на настенные часы. Было почти десять вечера. – Надеюсь, ты ночуешь здесь?»

«Конечно, здесь».

На лодочной станции нижнего пруда мы с девочками из Киттреджа набирались смелости, чтобы раздеться до купальников. О возможности весеннего купания на этом причале мы узнали от Эндрю, бойфренда Брук. Это было возможно только в жаркие дни, которые после окончания спортивного сезона и перед окончанием учебного года случались крайне редко.

Это был холодный, мутный и не слишком глубокий пруд. Илистые берега покрывали водоросли. Всего четыре месяца назад мы обували где-то поблизости свои коньки. Я задумчиво рассматривала место, где стояли тогда столы с горячим шоколадом. Разве может настолько измениться пейзаж? А я сама?

К грядущим экзаменам выпускники готовились самостоятельно, и затейливый график школьной жизни развалился. Это была отдушина, ослабление ежедневного корсета, сковывавшего наше внимание. Мои подруги радовались. Я же видела в этом скорее некий сбой, как будто бреши в обязательных мероприятиях означали, что огромный зверь споткнулся на ходу и пал на колени. Мне не верилось, что я сделала это. Осилила эти труды. Обрела подруг – вот этих самых! Сейчас они хихикают, разгуливая по деревянным мосткам, пробуют пальчиками воду и возмущаются, что она такая холодная.

«Ох, бога ради, давайте уже», – сказала Брук уже в черном бикини. Обнаженный по пояс Эндрю лежал рядом, безмятежно положив руку на ее животик. С нами были и его друзья – наши одноклассники Кент, Майк и Клем. Эти мальчики разговаривали обо всем на свете, не относились к беседе, как к перестрелке, и явно думали далеко не только о наших телах (и своих тоже). Кент пел в хоре и в рок-группе. Майк ежедневно занимался на рояле в музыкальном корпусе. Старшие ребята прозвали Клема «нюприном». Так назывался популярный анальгетик с рекламным слоганом «Маленький, желтый, необычный, лучший». Клем был не по возрасту невелик ростом, нетипично смуглокож для белого мальчика и отличался своебразным чувством юмора. При этом все его любили. К своему прозвищу он относился с добродушной снисходительностью.

Всей компанией мы подбадривали Мэдди, которая трепетала, словно птичка, скрестив руки с зажатыми в ладонях полами рубашки. В этот ступор она пришла при виде Брофи, сидевшего на траве у берега поодаль от нас.

«Там с ним целая куча народу», – сказала Брук.

«Неважно!»

«Да он и не смотрит на тебя».

Зато на Мэдди смотрели мы. Вот-вот должна была появиться тяжелая артиллерия. Разумеется, я, как и другие девочки, видела, как она переодевалась на спорте или перед ужином. Но грудь Мэдди в купальнике должна была стать откровением даже для ее близких знакомых. Собственно, при свете дня откровением становилось чье угодно тело, в том числе и мое собственное.

Эндрю сел: «Мэдди, дорогая, ты же красавица. Не переживай».

«Вы все красавицы», – сказал Клем.

«Согласились», – сказал Кент.

Над водой порхал легкий ветерок. Мне казалось, что я тоже порхаю. Лучи майского солнца окрашивали церковную башню как дурацкие аппликации, которыми мне пришлось заниматься зимой.

Мэдди сняла рубашку. Встряхнула волосами и села обратно. Ничего не случилось. Мы дружно рассмеялись.

Стеснялась и я, но ничего не говорила об этом, и никто не заметил. Я сняла рубашку, скинула шорты и быстренько улеглась на полотенце в своем закрытом купальнике. Меня накрыло солнечным светом. Я вспоминала маму и думала о том, что скоро поеду домой.

«Ну, ладно, – сказала Брук. – Кто пойдет?»

Пошли все, друг за другом. Девочки ныряли, мальчики прыгали в воду бомбочкой, заливая мостки и наши полотенца. Мы с Самантой визжали, оставаясь на пристани.

Потом она сощурилась всем своим личиком и крикнула мне: «Ты последняя!»

Позволив всем остальным вынырнуть и отплыть, мы подошли к краю пристани. Я подождала, пока Саманта вынырнет. Она появилась на поверхности, хватая воздух ртом и улыбаясь. Я ждала так долго, что порыв прошел. Я мерзла и собиралась передумать.

«Давай! Здесь офигительно!»

Саманта вылезала. Мои мокрые блестящие, словно рыбы, подруги скакали, толкались и вопили на мостках. Я нырнула.

В воде было великолепно. Прохлада окутала меня. Я изящно изогнулась, представляя, как это выглядит со стороны. Выныривая, я вдруг почувствовала, как по моему правому бедру скребануло чем-то острым и ногу начало щипать.

«О господи!» – выкрикнула я, появившись на поверхности.

Никто меня не услышал.

Я немного побарахталась, вглядываясь в воду. Ничего не увидела, но нога жгуче болела.

Пиявки? Водоросли? Что обитает в нью-гэмпширских прудах?

На одних руках я подплыла к пристани и выволоклась на мостки. Из моего правого бедра лилась кровь. Что-то порезало меня сверху вниз, почти от промежности и до самого верха колена. Тонкая рана напоминала вытянутую букву С. Из-за грязноватой воды и раны мне казалось, что я перемазана кровью с ног до головы. Я тихо дышала. Боялась испачкать кровью чье-нибудь полотенце.

«Стоп, – сказала я сама себе. – Стоп».

Села, зачерпнула рукой воды из пруда и полила ногу. Промытая рана вновь засияла во всей своей красе.

«Охренеть», – сказала Брук.

«Что за фигня?» – осведомился Кент.

«Боже, Лэйси. Подожди минутку. Только не дергайся», – сказал Эндрю.

C лужайки, на которой расположились старшеклассники, доносились крики. Играл чей-то бумбокс, несколько ребят перебрасывались мячом для игры в лакросс. Повернувшись к успокоившейся воде, я увидела, обо что зацепилась. На дне поблескивал велосипед. Я умудрилась нырнуть прямо к нему, а когда разворачивалась, провела бедром по заржавевшей звездочке переключения передач, которая распорола его как разделочный нож. Вероятность повторить такое была примерно один к миллиону.

«И никто же не заметил его! – сказала Брук. – Ни одна живая душа не увидела!»

«Надо же! Эта фигня здесь уже лет тридцать лежит», – сказал Кент, присматриваясь к воде.

Я встала и поковыляла на берег. Пристань была короткой, но неровной и занозистой. Я начала слабеть, но знала, что со мной все нормально. Все со мной будет нормально. Это просто испуг и боль.

Я понимала, что иду не одна. На берегу тоже собрался народ. Какой-то долговязый парень накинул мне на плечи полотенце, а потом подхватил на руки, словно ребенка.

«Попалась!» – сказал он.

«Тащи ее в медпункт».

«Давай быстрей!»

Дойти я могла и сама, но это была неплохая идея. Я закрыла глаза. Нога разрывалась от жгучей боли. Было слышно, как идущие следом мальчики разрабатывают план извлечения велика.

«Он насквозь ржавый», – сказал кто-то из них.

«Это плохо».

«Надо охрану вызвать».

«Надо ее наставнице сообщить».

«Может, ей „скорую помощь“?»

К счастью, от места нашего купания до здания лазарета было рукой подать. Поднимаясь по травянистому склону холма к тропинке, ведшей к дверям медпункта, несший меня мальчик пыхтел как паровоз. Кто-то сбегал предупредить медсестру, и она вышла встречать нас.

«Спасибо, – сказала она. – Пойдем-ка. Спасибо, ребята, спасибо вам всем. Спасибо». Меня аккуратно поставили на землю, и она подставила плечи под мою руку.

Моя купальная простыня пропиталась кровью. Медсестра расстелила несколько свежих полотенец, усадила меня на них и прижала к моей ноге салфетку. Кровотечение замедлилось.

«Можно наложить туда пару швов, но это не обязательно, – сказала она, указывая на верхнюю часть моего бедра. – Может быть, просто подождем немного, как ты думаешь?»

Я не хотела, чтобы меня шили в месте, на которое она указала. Я продрогла. Купальник сморщился, от кожи и волос несло прудом.

«Мне бы помыться и одеться».

Медсестра уложила меня и укрыла одеялом. Моя нога была забинтована. Я уставилась в грязновато-белый потолок. Подумала, что рассматривали его только больные. Интересно, вбирают ли в себя поверхности страдания тех, кто рассматривает их? Этому потолку не помешало бы немного солнца. Я заслуживаю немного солнца.

Пришел врач, поднял одеяло и мягко провел рукой по повязке на ноге.

«Надо же так умудриться, да?»

На это я предпочла промолчать.

Он просмотрел мою медицинскую карту. Прививка от столбняка была в порядке. Кровотечение утихало. «Думаю, все будет просто отлично».

Я поблагодарила его.

Я подумала о Шепе. Интересно, помог бы он мне добраться до медпункта, а потом до моей комнаты? Я же была в купальнике. И как бы это выглядело? И что бы он подумал?

Но он был где-то далеко со своими одноклассниками, а из дверей в помещение заглядывали мои друзья. Им не терпелось узнать, как я.

Устрашающую повязку на ноге я проносила практически всю неделю, остававшуюся до конца учебного года. Про велосипед знали все. Кто-то поздравлял меня с лотерейным выигрышем, кто-то интересовался, зачем собирать металлолом под водой. Втайне я была горда собой. Заметная рана кое-что да значит.

Меня как-то возбуждали воспоминания о том прыжке в воду, изящном прогибе и порезе. Я вспоминала, как стояла в купальнике на краю причала, как будто на носу корабля. Где-то позади были все эти школьники, а прямо передо мной – пруд и лес. Я прыгнула с этих досок с летом на плечах и гордостью в сердце.

Я делала ровно то же, что и все остальные. В том числе и с Шепом, когда вошла мисс Шэй. Я силилась внедриться сюда, в жизнь школы Св. Павла. Смотрите, какие мы все тут развитые, умные и прекрасные. Какая у нас счастливая судьба. Как здорово! Мне казалось, что я правильно рассчитала все свои шаги.

Не так, ответила школа. Не так.

Я не получила стипендию Фергюсона. Шеп ни разу не поцеловал меня после того, как нас застукала мисс Шэй. Величие парило над нами в церкви, напутствуя выпускников. Величием дышали зеленые июньские лужайки. Величие было в переходе в следующий класс. Это место одновременно и возносило тебя, и давало отрезвляющую пощечину: хочешь ты или нет, школе без разницы. Она продолжит свой путь. Тебе решать, что любить, любить ли вообще и как это делать.