К сорока годам я обрела тихую гавань в браке со славным мужчиной, которого не слишком волновали традиционные ценности состоятельных белых американцев. Его прекрасно устраивала бесплатная средняя школа в миле от его дома в Лос-Анджелесе. Его родители-иммигранты никак не могли понять, что может заставить семью отправить ребенка учиться за тридевять земель: «Что она такого натворила?» Мы с мужем посмеялись и оставили эту тему. В моей семье никогда не говорили о том, что произошло в школе Св. Павла, а наши новые друзья и соседи ничего не знали. Рассказывать об этом спокойно невозможно, в нашем прошлом нет ничего, очевидно требующего объяснений, и любое подобное признание в контексте цивилизованных отношений неминуемо оставило бы грязный след в виде стыда или боязливости. Мы с мужем отправили это событие в глубокий колодец, за которым заботливо ухаживаем. Там же обитают воспоминания о нашем знакомстве, о появлении на свет наших сыновей, о безвременно ушедших близких и о работе мужа спасателем на руинах Всемирного торгового центра (имеется в виду террористический акт 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке. – Прим. пер.). Он никогда не расскажет мне о том, что там увидел. Для нас смысл этих историй не в том, чтобы рассказывать их, но в том, чтобы хранить их в памяти, разговаривая обо всем остальном.

Я наконец-то убежала от школы Св. Павла. Меня потеряли даже в отделе связей с выпускниками – я больше не получала ни просьб о деньгах, ни журналов. Мой старший сын уже готовился осваивать интернет, и я с удовлетворением понимала, что когда он додумается погуглить имя собственной матери, эта история, скорее всего, не всплывет.

А потом в августе 2016 года мне позвонила моя старая подруга Андреа.

«Боже мой, ты не поверишь. Школа Св. Павла. Эти твари».

Хотя в новостях то и дело сообщали о скандалах в связи с сексуальными посягательствами, я сознательно игнорировала заголовки, в которых фигурировал Нью-Гэмпшир. Это давалось мне легко. Я же решила – больше никогда. Никогда в жизни.

«Конечно, поверю, правда, я не знаю, о чем речь», – сказала я подруге.

Андреа рассказала, что в ходе рассмотрения гражданского иска от родителей жертвы изнасилования школа заявила окружному федеральному суду в Конкорде ходатайство об обязательном раскрытии имени девочки. По общему правилу, из судебных документов вымарывают имена несовершеннолетних жертв преступлений на сексуальной почве. Насильник уже осужден по нескольким эпизодам. Деньги на оплату его адвокатов собирали несколько влиятельных выпускников. А теперь школа сочла несправедливым, что все будут знать название образовательного учреждения, которое неспособно защитить своих учеников, за которых отвечает юридически и этически, а имя изнасилованной в его стенах девочки останется неизвестным. Таким образом, эта епископальная школа с эндаумент-фондом, существенно превышавшим на тот момент полмиллиарда долларов, собиралась вынудить подростка оправдываться перед всем миром. Они хотели запугать ее, видимо, с целью заставить замолчать.

Это был настолько отвратительный юридический ход, что Андреа, будучи юристкой, сначала не поверила, что это правда. И чтобы убедиться в этом, нашла это ходатайство на сайте суда.

«Это просто низость», – сказала она.

Не слишком ли сильно сказано? Действительно, довольно-таки общо. Но дело не в этом.

Эта девочка, Чесси Праут, переиграла школу Св. Павла. Она рассказала всю правду, спокойно и уверенно выступив по телевидению.

Разумеется, все это было мне знакомо. То, с какой расчетливой жестокостью администрация школы задумала кровожадную трансформацию личного страдания в публичный позор, заставило меня действовать. Я отправила сообщение адвокату семьи Праут. Когда он позвонил, я попросила его передать Чесси, что нечто очень похожее они предпринимали в отношении меня. Попросила сказать ей, что она не одна.

Затем, в июле 2017 года, штат Нью-Гэмпшир объявил о начале расследования в отношении школы Св. Павла. Расследование должно установить, имели ли место действия администрации школы, угрожавшие благополучию ребенка, а также факты препятствования отправлению правосудия путем несообщения о преступлениях или вмешательства в следственные действия с целью сохранения своей репутации.

«Хмм», – мысленно произнесла я.

Всех, кто обладает информацией о противоправных действиях администрации школы, просили связаться с прокуратурой штата. Не думая о возможных последствиях, почти чисто рефлекторно, я послала электронное письмо и сразу же практически забыла об этом. Я настолько поднаторела в изгнании любых мыслей об изнасиловании из своего сознания, что звонок из прокуратуры на мгновение привел меня в замешательство. Детектив твердокаменным голосом сказал, что мое дело 1991 года подняли из архивов, и спросил, не хочу ли побеседовать со следователями.

В силу своей неопытности в 1991 году я и не знала, что такое дело заводили. В силу того, что в 2017 году я по-прежнему очень походила на ту девочку, я была потрясена известием о том, что дело заведено и сейчас. Если бы в момент звонка за мои колени не цеплялся двухлетний малыш, я не поверила бы, что это происходит наяву.

Я побеседовала по телефону с детективом Джули Кертин, которой поручили мое дело. Джули занималась делами о сексуализированном насилии в школе Св. Павла уже с десяток лет.

«Это не все, чем она занимается, но выглядит именно так», – пошутил ее начальник, лейтенант Шон Форд. Я рассказала детективу Кертин все, что помнила. К концу разговора меня трясло, и я с трудом нашла на телефоне кнопку завершения звонка. Переходя от одного воспоминания к другому, я чувствовала невероятный внутренний надрыв, как будто набираю цепочку из собственных органов. Все это не выходило за пределы все той же отвратительной интуитивной ловушки – моей личной истории.

В ходе беседы я подчеркнула, что не имею ни малейшего желания ни публично говорить об этом посягательстве, ни выдвигать обвинения. Пару десятилетий назад я на собственном горьком опыте убедилась, что огласка лишь усугубляет ситуацию. Просто хочу засвидетельствовать, как отнеслась ко мне администрация школы. Детектив Кертин помолчала. Я подумала, что понимаю, почему. Я рассказала ей, этой добросовестной и внимательной к жертвам специалистке, историю одного преступления, а потом попросила ничего не предпринимать по этому поводу.

Она сказала, что как минимум изучит материалы моего дела и включит его в список правонарушений для рассмотрения прокуратурой штата. Прокурор вызвал с пенсии опытного детектива, последним делом которого было разоблачение систематического укрывательства растлителей малолетних в католической епархии Манчестера. Он-то и постарается задействовать все материалы, которые детектив Кертин и лейтенант Форд смогут собрать по моему делу.

Детектив Кертин побеседовала с моими родителями и попыталась выудить мою красную папку из архивов убитой дамы-психоаналитика. Я сказала ей, что практически уверена в том, что школа не сообщала об изнасиловании властям.

«Ну, это понятно», – сказала Джули.

Но это гражданское правонарушение, а не уголовное преступление, срок давности по которому составляет всего два года. Тем не менее прокуратура наверняка сможет использовать мой случай в агументации своего довода о систематическом характере злоупотреблений администрации школы.

«Звучит неплохо», – сказала я ей. Действительно неплохо. Я призналась Джули, что порой воображала, как наношу визит Биллу Меттьюзу. Получив кучу похвалы за свое руководство и открыв хоккейный центр имени самого себя, он ушел на покой. Я представляла, как выясняю его теперешнее место жительства и подхожу к его дому. Дело происходит весной. Я решительно поднимаюсь по ступенькам крыльца и звоню в дверь. Когда он открывает, я спрашиваю от лица оклеветанной им девочки: «За что вы меня ненавидите?»

Но у меня не было никакого желания ворошить прошлое. Любые судебные разбирательства с моим участием будут в Нью-Гэмпшире. Я представила себе, как прощаюсь с моими мальчиками и лечу на другой конец страны. Как селюсь в каком-нибудь мотеле, как даю показания под присягой. Как сторона защиты всячески старается опровергнуть мои слова, и мне приходится отстаивать свою правоту перед лицом их утверждений о несостоятельности воспоминаний юности.

Ребенка, которым я тогда была, уже нет. Теперь у меня есть свои дети, которых я обязана вырастить, и лучше уж я останусь с ними.

В более позднем разговоре с детективом Кертин и лейтенантом Фордом была затронута тема способов, к которым прибегла школа, чтобы заставить меня молчать об изнасиловании. Я рассказала о негласной договоренности: я прошу окружного прокурора не выдвигать обвинения, а администрация разрешает мне вернуться в выпускной класс.

«А нет ли у вас какого-то письменного свидетельства этому?» – поинтересовались они. Поскольку для расследования прокуратуры это стало бы огромной удачей, неопровержимым доказательством.

Разумеется, ничего у меня не было. Никаких доказательств.

Джули тщательно изучила материалы уголовного дела 1991 года, с которыми я все еще не познакомилась.

«Похоже, в отношении этих мальчиков так ничего и не предприняли», – сообщила она.

Мы называли их мальчиками, хотя им, как и мне самой, шел уже пятый десяток. Я воспитываю сыновей, и слово «мужчина» в моем доме считается почетным званием. Как и слово «женщина». Мне не нравилось думать об этих двоих как о мужчинах. Возможно, таким образом я продолжала мысленно сдерживать и принижать их. Как бы там ни было, детектив Кертин и лейтенант Форд неукоснительно следовали моему выбору слов и вводили в оборот новые, только если этого требовала юридическая терминология.

Правда, время от времени это были и какие-то другие выражения. Например, когда лейтенант Форд сказал, что по целому ряду оснований срок исковой давности для Рика с Тэзом не истек, и, если я хочу, то можно возбудить против них дело.

«У полицейских это называется хищническое поведение. Тигр – он и есть тигр», – сказал он по телефону.

Хищническое. Так и есть. Я встрепенулась. Это было в новинку – почувствовать, что есть кто-то, кто готов сражаться ради тебя.

Но эти мальчики не были ни монстрами, ни тиграми. Они жили себе где-то своими жизнями, а я жила своей. Я кое-как погуглила их. Не шла дальше первой страницы результатов поиска, не пробовала другие слова. В соцсети вообще не заглядывала. Один обнаружился. Выяснилось, что у него есть дочь. И что хорошего будет в том, что ее папочку посадят? И разве это как-то поможет мне самой?

«Нет. Спасибо вам большое, но – нет», – сказала я полицейским.

«Мы уважаем ваш выбор, каким бы он ни был. Даже не сомневайтесь, – сказала Джули. – Но вы как-то говорили, что можете передумать, если это поможет защитить других девочек».

Мне стало не по себе. Да, я имею полное право хранить свою личную жизнь в тайне, но не значит ли это, что я лишаю других жертв своих свидетельских показаний?

«А вас устроит, если мы просто поговорим с этими мальчиками, зададим им кое-какие вопросы?» – спросила Джули.

Мне и в голову не приходило, что до сих пор никто этого так и не сделал. Уже несколько десятилетий я мысленно вела этот путаный и жестокий разговор с ними, о чем они, разумеется, представления не имели.

«Да, я не против. Хотя даже не знаю, где они живут», – ответила я.

«Нам это известно».

«А кто поедет?»

«Детективы».

«И что они им скажут?»

«Побеседуют».

Я сказала ей, что не вижу смысла мстить. Денежное возмещение мне не нужно. И сажать я никого не хочу.

«У одного из них есть дочь», – сказала я, аргументируя свою точку зрения.

«Вот именно, дочь», – сказала Джули. Мой аргумент она не приняла.

Закончив эти беседы с детективм Кертин и лейтенантом Фордом, я возвращалась к своей обычной жизни. Шла вниз и начинала готовить ужин детям. Все казалось каким-то нереальным, и мне хотелось, чтобы так и оставалось: в моем сознании школа Св. Павла стала не более чем вплетенным в отрочество периодом готических невзгод на фоне ограниченного классового сознания, от которого я всеми силами постаралась избавиться. О своем участии в расследовании я не рассказала ни одной из своих подруг. Что касается школы Св. Павла, то они поручили юридической фирме Casner&Edwards подготовить новую серию докладов о фактах ненадлежащего поведения среди преподавательского состава. Первый такой доклад, выпущенный в мае 2017 года, был в основном посвящен недостаткам реагирования на первоначальные обвинения, выдвинутые выпускниками в 2000 году. В нем отдельно указывалось, что фирма продолжит опрашивать потерпевших и очевидцев. Поскольку в августе того же года к расследованию приступила прокуратура штата, это означало, что юридическая фирма и следователи будут работать с одними и теми же свидетелями. Я знала, что школа обратилась по электронной почте ко всем выпускникам с просьбой предоставить свидетельства «нарушений личных границ». Нам с моей подругой, которую тоже изнасиловали в школе Св. Павла, стало смешно. Доверить свою историю фирме, которой платит школа, вместо того, чтобы обратиться прямо в полицию? Полная бессмыслица.

«Они усиленно ищут. Хотят выловить всех пострадавших прежде, чем до них доберутся копы», – сказала моя подруга. Мы слышали, что нынешний ректор лично звонил всем жертвам, предоставившим свои истории, и приносил прочувствованные извинения.

«Это очень помогает, ага», – съязвила моя подруга.

И все же я не сказала ей, что общаюсь со следователями из Конкорда. Я была не уверена, что об этом следует знать вообще кому-либо, кроме моих близких.

Однако в конце августа 2017 года я все же получила персональное обращение от фирмы Casner&Edwards. Холодно-официальное электронное письмо сообщало, что со мной хотят побеседовать. В письме ничего не говорилось ни о том, откуда они знают о моем существовании, ни о теме беседы. Я переслала это письмо детективу Кертин с вопросом: «Что бы это значило».

Джули тут же отзвонилась: «Пора начинать».

Во второй половине дня она поехала в кампус знакомиться с моим ученическим делом. Свое письменное согласие на это я прислала по факсу. Мысленно я представила себе, как ее машина подъезжает к территории школы, сворачивает налево с Плезант-стрит и паркуется на пустынной автостоянке за учебным корпусом, где предположительно располагается архив. Я гадала, почему чувствую себя виноватой. Тогдашний ректор Майк Хиршфелд оказался у себя в кабинете и лично вручил детективу Кертин мое дело. Она сфотографировала все страницы, обложку и мою маленькую фотографию в возрасте четырнадцати лет.

На следующий день Джули позвонила снова. Есть ли у меня какие-то мысли насчет того, что кому-то понадобилось рыться в моем деле через много лет после окончания школы? Через десять-пятнадцать лет?

Нет.

Есть ли у меня какие-то мысли, зачем администрации могло понадобиться вернуться к моим документам? Может быть, что-то произошло?

Нет, насколько мне известно.

В моем деле обнаружилось нечто, чего не ожидали увидеть ни она, ни ее коллеги. И она уверена, что администрация школы очень не хотела, чтобы они это нашли.

Это было сказано отнюдь не ликующим тоном. Она звучала как хирург, который выскочил из операционной сказать, что ситуация несколько осложнилась.

«О, вот как», – сказала я.

Она поблагодарила меня за уделенное время, сказала, что в ближайшее время свяжется, и повесила трубку. Вот что такое расследование, уяснила себе я: тебе задают вопросы, как будто сдирают с тебя кожу, но не успеешь ты сообразить, к чему все это было, как детективы откланиваются. Соблюдение правил – залог правосудия. И тебе еще очень долго не говорят ровно ничего.

Время шло. Порой мне казалось, что мой рассказ следователям о том, что произошло в школе Св. Павла, который я так старалась сделать максимально правдивым и ясным, подобен ребенку – моему дорогому ребенку, пусть неидеальному, но единственному в целом свете. И теперь я отправляю его в это хитросплетение уголовного и гражданского правосудия, как ребенка в первый раз в первый класс. Сможет ли он показать себя? Сможет ли правильно сидеть, правильно стоять, ходить строем? Будет ли соответствовать требованиям системы? Я ждала их комментариев по поводу случившегося со мной.

Той осенью я стала получать электронные письма от людей, связанных со школой Св. Павла. Просто уточняем ваши контактные данные, писали они. Просто стараемся восстановить утраченную связь. Я не отвечала.

Мне снова стали присылать «Жизнь выпускника». Но адресатом почему-то числился мой супруг. Я решила, что это какая-то ошибка, и в наших краях появился его полный тезка.

Наконец, в начале ноября детектив Кертин попросила назначить время для телефонного разговора. К нему присоединился лейтенант Форд. Их голоса в Конкорде отдавались каким-то гулким эхом. Я представила себе помещение, в котором они находятся – металлические стулья, пластиковый стол под дерево. Я расхаживала по ковру, не глядя по сторонам.

«Это один из самых трудных звонков в моей жизни», – начала Джули.

Непонятно, что же такого она может сказать, что усугубит ситуацию еще сильнее. Все самое худшее осталось в моем далеком, очень далеком прошлом.

«А в чем дело?»

«Мне очень жаль, но мы больше не работаем по вашему делу», – сказала она.

«Как это? А почему?»

«Нас сняли с этого расследования», – пояснил лейтенант Форд.

Я сказала, что ничего не понимаю.

«Вот и мы тоже, – сказала Джули, позволив своему голосу слегка дрогнуть. – Раньше ничего подобного не случалось».

Она выдавила из себя еще несколько витиеватых фраз. Они прорабатывали различные аспекты моего дела, но по каким-то «туманным» причинам прокуратура штата предписала им полностью прекратить сотрудничество со мной.

«И что мне теперь делать?» – спросила я.

«Я бы в жизни не попросила жертву повторно дать показания, – сказала Джули. – Мы так не поступаем. Даже по делам, относящимся к нескольким юрисдикциям, мы никогда не заставляем жертву давать показания дважды. Если честно, то любые расхождения в показаниях могут быть использованы стороной защиты для их дискредитации. Любые. Настоятельно рекомендую помнить об этом, если прокуратура штата попросит вас о беседе».

Мне показалось, что я начинаю понимать: эти детективы так сопереживают жертвам, что им неприятна мысль о том, что мне придется рассказывать обо всем еще раз.

«Да все нормально. Я сильная, смогу сделать это еще раз», – подумала я.

«Мне придется снова говорить под аудиозапись?»

Возникла пауза.

«Ну, нам это неизвестно», – сказал Форд.

Пауза подольше.

«Прокуратуре не понадобилось ваше дело».

Я начала звереть: «Почему?»

«Мы не можем сказать», – ответил Форд тягостным тоном.

«Значит, мой случай не будет рассматриваться прокуратурой».

«Мы не можем сказать».

Но прокуратуре неинтересен мой случай, равно как и вся информация, собранная полицией Конкорда.

Меня охватила ярость. Школа опять за свое. Школа показывает себя, это снова их фокусы. Их не видно, я не знаю, кто они, но меня хотят заставить замолчать. Эта лавина снова настигает меня.

«Они же стараются все замять, – сказала я. Мой голос дрожал от злости, и мне показалось, что я не внушаю доверия. – Школа опять все заминает. Они при власти, невероятно богаты и хотят избавиться от всего этого».

Ни слова в ответ.

«Избавиться от меня», – сказала я.

«Мы не сдаемся, – ответила Джули. – Я позвоню следователю прокуратуры Джиму Кинни и попрошу его поговорить с вами. Собственно, уже звонила и позвоню еще раз».

Я пришла в себя. Мне ведь не пятнадцать. Мне за сорок, у меня есть дом и муж, это моя точка опоры.

«Я сама позвоню Джиму Кинни», – сказала я. Это имя показалось мне лазейкой.

«Отлично», – сказал лейтенант Форд.

«Отлично», – сказала детектив Кертин.

С момента моего первого контакта с ними прошло четыре месяца.

«Мне жаль, что впредь мы не сможем сотрудничать. Очень жаль», – сказала детектив Кертин.

Во второй половине дня я сделала то, что должна была сделать пару десятилетий назад – позвонила в свою детскую клинику в Лэйк-Форесте. Мне сказали, что по установленным правилам медицинские карты хранятся до достижения пациентом 27-летнего возраста. Я опоздала лет на пятнадцать. Но собеседница попросила меня не вешать трубку и куда-то отошла. Вернувшись, она ликующим голосом произнесла: «Ух ты! Вам повезло!»

Она сделала распечатку с микрофильма и выслала ее мне. Так я впервые ознакомилась с докладной моего педиатра об изнасиловании и положительным посевом на герпес. Среди документов были несколько факсов из школы Св. Павла. Там мои медицинские документы уничтожили, во всяком случае, так было сказано детективам. Но в 1990 году школьный медпункт некоторое время отправлял моим врачам в Лэйк-Форесте отметки о ходе лечения. Из них я поняла, что школьный врач знал мой диагноз, но не сообщил его мне. И моим чикагским педиатрам тоже, поскольку из их записей следовало, что они несколько раз обсуждали возможные диагнозы и пытались установить причину моего заболевания.

Почему-то никто ни разу не предположил, что ответ следует искать в язвах полости рта. По крайней мере, никто не потрудился написать об этом.

Я просматривала эти бумаги сидя на полу своей спальни перед большой белой коробкой, которую отрядила для их хранения. Старым рабочим материалам пришлось потесниться. Это было похоже на движение вспять. Младенческие прививки. Первые медосмотры в раннем детстве. Укус ядовитого паука во втором классе.

Перечитывая эти документы, я переживала прежде всего за маму. Во всех этих подробностях незримо присутствовала женщина, которая постоянно звонила врачам, неизменно привозила меня к ним, всеми силами старалась вырастить свою дочь здоровой и благополучной.

Я оказалась в школе Св. Павла прежде всего потому, что мои родители верили, что их дочь должна получить самое лучшее образование.

Запись от ноября 1991 года: «Снова звонила мать. Ребенок в лазарете. Температура, потеря веса. Миссис К. крайне обеспокоена».

Я позвонила Джиму Кинни из прокуратуры штата Нью-Гэмпшир и получила искренние заверения в том, что они намерены тщательно расследовать каждый случай, не исключая и мой.

А потом, в пятницу накануне Дня благодарения, мне опять позвонили детектив Кертин и лейтенант Форд. У них в Нью-Гэмпшире день уже близился к концу, и по идее трудовые обязанности должны были уступить место предпраздничным хлопотам. Странное время для звонка. Им что, не хочется закруглиться и помчаться домой начинать праздновать?

Начал Форд: «Я в жизни ни с чем подобным не сталкивался».

Я замерла в нерешительности: «А что случилось?»

Несмотря на отстранение от моего дела, Кертин и Форда вызывали в прокуратуру представить их первоначальные выводы. Ничего хорошего из этого не вышло.

«Это был какой-то допрос. Прямо инквизиция. Казалось, это мы подозреваемые. У меня двадцать пять лет стажа, и это мой самый тяжелый опыт за все это время», – сказал Форд.

Они помолчали.

«Они отказываются заниматься моим делом, – сказала я за них. Наивные опытные детективы, верящие в верховенство закона. – Круг замкнут в очередной раз».

«У нас все считают, что тут явно либо сговор, либо междусобойчик юристов», – сказала Джули.

Тогда я этого не знала, но междусобойчик действительно имел место: команду адвокатов школы возглавлял бывший прокурор штата Нью-Гэмпшир. Он договаривался со своими прежними коллегами о том, какие документы будут включены в расследование. Очевидно, что среди них не оказалось ни одного, касавшегося меня.

«Одни юристы стучат другим юристам. Как если бы футболист перед решающим матчем сезона позвонил кому-то из команды соперников и слил план на игру», – сказал лейтенант Форд.

Я слишком волновалась во время этого разговора, чтобы сразу же сообразить, что нанятая школой юридическая фирма именно так и вышла на меня. Как только Джули и лейтенант Форд начали докладывать о моем деле в прокуратуру, информация об этом ушла к адвокатам школы, и они написали мне.

«Это как в том фильме, «Досье “Пеликан”». В смысле, пеликаны – школа Св. Павла. Нет, серьезно, такое не придумаешь. Надо нам уволиться и написать книгу», – сказал лейтенант Форд.

Пеликан – талисман школы Св. Павла. В раннем христианстве пеликан был символом мученичества за веру, поскольку считалось, что самки этих птиц выковыривают из груди собственную плоть, чтобы кормить птенцов. На самом деле, ранние христиане перепутали: пеликаны разоряют гнезда других птиц и кормят их птенцами своих собственных.

«К нам отнеслись просто возмутительно, – сказала Джули. – Они не хотят и не будут использовать материалы вашего дела. Нам дали отдельную команду больше ничего не присылать. А я считаю, что как раз в вашем случае мы имеем дело с неопровержимыми доказательствами».

Неопровержимое доказательство. Я уже слышала эти слова много лет назад от моего педиатра. Она объясняла моей маме, что язвы в моем горле находятся настолько глубоко, что это само по себе исключает взаимное согласие, даже не говоря о моем возрасте. Услышав тогда эти слова от врача, я сразу же представила себе вставленный в мое горло дымящийся пистолет.

«А что именно является неопровержимым доказательством?» – спросила я.

И Джули наконец-то объяснила. Когда ректор школы передал ей мое личное дело, среди прочих документов там было письмо, написанное летом 1991 года. То есть как раз тогда, когда меня обвинили в наркоторговле и всем остальном. В этом письме юристы давали тогдашнему ректору Келли Кларку официальные рекомендации по «любым дальнейшим контактам» с моими родителями.

«Не хочу зачитывать его вам. Вы ужаснетесь».

Я оценила ее заботу, но к тому времени ужаснуть меня чем-то еще вряд ли было возможно.

Они зачитали мне это письмо. Юристы выделили три момента.

Во-первых, ректору Кларку советовали с самого начала дать понять, что школа поступает в соответствии с рекомендациями юристов. Которые, по словам Джули, и обеспечивали школе прикрытие.

Во-вторых, Кларк обязательно должен подчеркнуть, что школа «поддерживает» нашу семью.

«Вот уж это я особенно не хотела вам зачитывать», – мрачно усмехнулась Джули.

В-третьих, «в сложившихся обстоятельствах будет очень трудно позволить Лэйси вернуться в школу для окончания обучения».

«Кроуфордам в первую очередь следует отозвать обвинения в укрывательстве, которые они довели до сведения властей штата Нью-Гэмпшир», – неторопливо прочитала Джули.

Я сразу же записала эти слова. Потом перечитала написанное.

«Вот об этом-то я вам и говорила. Они не разрешали мне вернуться, если я не соглашусь отозвать обвинения», – сказала я детективам.

«Черным по белому. Мы считаем, что это давление на свидетелей», – сказала Джули.

«Если бы только мы могли это использовать. Нам говорят, что мы получили эту бумагу не должным образом, поскольку, если бы юристы школы знали, что она есть в вашем личном деле, нам бы его просто не выдали», – сказал лейтенант Форд.

«Но ведь его выдал сам ректор!»

«Именно. И у меня было ваше согласие, как положено. Но в прокуратуре были очень недовольны тем, что мы нашли, и сняли нас с дела. Они не хотят, чтобы мы использовали эти документы».

«То есть на этом все?» – спросила я. Доказательство налицо, и вместе с тем мне говорят, что его не разрешают пустить в ход?

«Мы были бы рады это задействовать, – сказал Форд. – Мы были бы рады поступить правильно по отношению к вам. Ко всем многочисленным пострадавшим в этой школе. Но нас отстранили».

«От моего дела?»

«Да».

«И только от моего?»

Пауза.

«Да».

Проклятие Кроуфордов.

«Но почему? Почему?»

Ладно. Этим детективам не хочется гадать. Они терпеть не могут заниматься домыслами. Но ведь юрист, написавший это письмо, все еще жив и процветает.

«Не гуглите его», – сказала Джули (мне это и в голову не приходило). Она понимала, что я обнаружу известного и респектабельного адвоката.

Я все равно ничего не понимала: «И что?»

«Получается, что он написал письмо, в котором рекомендовал оказать давление на свидетелей и ничего не сообщать следствию по факту сексуального насилия над пятнадцатилетней девочкой».

Я спросила, не думают ли они, что мое дело и прекращено для того, чтобы это письмо не всплыло и не навредило юристу, написавшему его много лет назад.

«Мы не можем этого утверждать», – осторожно сказали они. Они не знают, о чем ведутся все эти беседы в прокуратуре.

«Нам претит эта кухня», – сказал лейтенант Форд.

Казалось немыслимым, что наконец-то мы нашли неоспоримое свидетельство того, что целая куча людей старалась заткнуть мне рот в подростковом возрасте, и ничего не можем с ним сделать. Я спросила, не могу ли предпринять что-нибудь сама. Конкретнее, я спросила, не стоит ли мне поднять шум, например, выйти на улицу и проорать об этом во всеуслышание.

«О нет, не делайте этого, прошу вас», – сказала Джули. Я пошутила, а она была совершенно серьезна.

«А почему?» – спросила я.

«Потому что пострадавшие в школе Св. Павла все еще откликаются на призыв дать показания».

И если что-то плохо скажется на представлении людей об объективности расследования, то «они перестанут откликаться».

За полтора месяца до этого разговора в социальных сетях стал набирать силу хэштег МеТоо. Движение Тараны Берк (в 2006 году основала движение «Me Too» для повышения осведомленности о сексуализированном насилии в обществе. – Прим. пер.) воспользовалось возможностями новых медиа, чтобы открыто высказаться против шейминга, и получило феноменальную поддержку. Давайте, расскажите об этом – мы вам верим. По всему миру жертвы рассказывали свои истории, чтобы придать смелости другим жертвам. А меня просили продолжать помалкивать о моей, чтобы не обескураживать их.

Мое молчание требовалось очень многим людям. Их список возглавляю я сама с моим запирательством. Но на фоне всех этих манипуляций, оговоров и отказов меня больше всего расстроила разумная просьба доброжелательной сотрудницы полиции.

Я ознакомилась с документами из клиники в Конкорде, в которую приезжала лечить горло. Амбулаторного диагноза, который упоминал школьный врач, среди них не оказалось. Он просто исчез с концами. Остальные документы были прискорбно скудными.

Однако нашлось нечто, что прозвучало громко и отчетливо. Всего лишь небольшая деталь, но она била точно в яблочко. Запись о телефонном звонке, принятом в середине лета 1991 года, то есть спустя пару недель после инструктивного письма юристов ректору школы. Я принимала зовиракс, писала письма Скотти, разъезжала по дорогам Северо-Запада с неутоленными желаниями и заживающей рукой. А проректор школы Св. Павла Джон Бакстон позвонил врачу из Конкорда, чтобы поговорить обо мне.

«Хочет поговорить с вами о пациентке», – гласит запись. Ему пошли навстречу – другой рукой сделана приписка: «Разговор состоялся. Деликатный вопрос».

Проректор Джон Бакстон, с которым я и словом не обмолвилась за все время учебы, знал, что я ездила в город к этому врачу, и позвонил ему, чтобы обсудить мою конфиденциальную медицинскую информацию.

Чуть позже из архивных документов, которые мне зачитает Джули, я узнаю, что юрист школы проинформировал полицию Конкорда о том, что эта клиника поставила мне диагноз «язвенный стоматит».

«У нее не герпес», – сказал он полицейским летом того года, в котором мне стукнуло шестнадцать.

Невозможно найти более яркое проявление хищной патерналистской уверенности этой школы в том, что ей можно все. Не говоря мне ни слова, с моим врачом связываются и попирают мое право на неприкосновенность личной жизни. Сначала меня трахают в рот, а потом появляется чистильщик.

На исходе 2017 года мне позвонил Джим Кинни, следователь прокуратуры штата Нью-Гэмпшир. Он не попросил меня дать повторные показания об изнасиловании. Его интересовала реакция администрации школы – кому и что я рассказала и что было сделано. Мое дело к нему не поступило, поэтому он не видел ни медицинских документов, ни справок. Тем не менее он опередил меня с выводом, сказав в какой-то момент: «Получается, что школьники узнали о герпесе прежде, чем вы».

Именно так. И теперь я могу доказать это. Администрация школы изучила мои конфиденциальные медицинские документы. Предала их огласке среди учеников. Не сообщила об изнасиловании властям. Привлекла юристов, чтобы они посоветовали, как заставить меня молчать. Беспочвенно назвала меня наркоторговкой. Сказала, что я не смогу вернуться в школу, если не заявлю полицейским, что ничего не было. Я рассказывала почти два часа.

Когда я закончила, Кинни сказал: «Не хочу ранить ваши чувства. Не сомневаюсь, что вам пришлось нелегко. Но ваш случай один из сотен подобных случаев. Все началось еще в сороковых годах прошлого века. Этому расследованию нет конца и края».

Я поняла, что он уклоняется от прямого ответа, и не позволила ему сделать это.

«Очень печально, что коснулось многих других», – сказала я.

«Да, действительно».

«Вот поэтому-то и представляется важным включить в состав расследования документальное свидетельство того, что школа давила на свидетеля и не сообщила о преступлении властям. Я говорю о письме, которое нашли полицейские из Конкорда. Это именно то, что позволит вам выдвинуть обвинения против школы».

«Да, я понимаю. Но мы обязаны поступать по правилам. Даже если мне это не нравится, в данном случае это единственно верный подход».

«Мне известно о существовании этого письма», – сказала я.

«Мне тоже».

«И его исключили из состава доказательств, чтобы выгородить юриста, который его написал? А юристы на государственной службе действительно так плотно общаются с юристами школы?»

«Кое-какие пересечения есть».

«И что, на этом все? Снова тишина?»

«Я не могу использовать это письмо в расследовании без соблюдения установленных процедур».

«Каких именно?»

Он рассказал о назначении присяжных заседателей. О рассылке судебных запросов. Тогда никто не знал, что через несколько месяцев в рамках расследования будет арестован учитель, вступивший в половую связь с ученицей, а затем подстрекавший ее лжесвидетельствовать. Я прочитала об этом в газетах. До того, как об этом узнали полицейские, школа Св. Павла обеспечила учителю запасной аэродром в виде другой частной школы в Нью-Гэмпшире. Ректор Билл Мэттьюз написал ему блестящее рекомендательное письмо. Этот факт вошел в доклад юридической фирмы Casner&Edwards.

Впоследствии я также прочитала, что заместитель прокурора штата Джейн Янг завила о своей глубокой озабоченности в связи тем, что фирма Casner&Edwards продолжает контактировать с потерпевшими и свидетелями.

«И школе, и нанятой ей фирме прекрасно известно о том, что идет официальное расследование. И то, что они продолжают опрашивать свидетелей, озадачивает и вызывает серьезную тревогу», – сказала она репортерам.

Следователь Кинни уверил меня в том, что в интересах расследования обязан соблюдать установленные процедуры. По его словам, это было единственной причиной отстранения полицейских из Конкорда. Все должно делаться надлежащим образом. Я прислала ему документы, которые собрала сама, в том числе медицинские справки и записку, подтверждающую факт телефонного разговора проректора с моим врачом. Присяжные узнают о моем случае, заверил меня Кинни. Я решила, что он меня убедил.