Это потребовало времени, но детективу Кертин все же удалось побеседовать с обоими мальчиками. Она написала мне об этом и предложила обсудить.

«Долго говорить не смогу, – сказала она по телефону. – Что именно вам хочется знать?»

Я думала об этом. Меня бросило в дрожь, и наверное, это было слышно в моем голосе: «Что-нибудь, чтобы я не вообразила, что было еще хуже, чем на самом деле».

Тщательно подбирая слова, Джули рассказала, что один из мальчиков был спокоен и едва ли не дружелюбен. Другой был разъярен. Я предполагала это и в свое время от большого ума посоветовала ей взять с собой мужчину на личную беседу с Риком. Беспокоилась о ее безопасности.

«Кстати, я отметила это в своем рапорте. Что они соответствовали вашему описанию», – сказала Джули. Эта мелкая деталь прозвучала невероятно тепло. Я не сумасшедшая. Я называю вещи своими именами.

«Никто из них ничего не отрицал».

Это требовало осмысления. Я ждала, пока это разрастется, словно пламя костра.

«Они действительно ничего не отрицали?»

«О, они сказали, что все было по обоюдному согласию. То есть все мы были подростками, а вы были заинтересованной стороной». (Стороной!).

«Но ни один не оспаривал, что это было».

Все как будто встало на свои места. То, что они не отрицают факт изнасилования, стало для меня более важным, чем мои собственные воспоминания. Я решила вести себя достойно и не удержалась от «Вау!».

«Но это же признание в преступлении! В уголовном преступлении!»

«Да», – сказала Джули.

«Он дико разозлился, – продолжила она. Она не назвала имени, но я понимала, что речь идет о Рике Бэннере. – То есть „Это было в 1990-м, на дворе 2018-й. Почему именно сейчас?“»

Типичная защитная реакция, которой можно было бы пренебречь, если бы не намек на то, что у меня мог быть какой-то нечистоплотный мотив, объясняющий мою задержку с обращением в правоохранительные органы. Совершенно неведомый мне мотив, и при этом я не судилась и не выдвигала обвинения. Но смысл вопроса был в другом. Этот вопрос пытается изобразить жертву хищником с хитрым планом. Он переворачивает ситуацию с ног на голову.

«Ну да, ну да. Почему-то именно теперь», – сказала я.

Разумеется, я говорила об изнасиловании и в далеком 1991 году. И получила заверения в том, что если дело дойдет до уголовного расследования, то меня исключат из школы и опозорят на все Восточное побережье. Хотелось бы мне, чтобы Джули напомнила ему об этом, но у нее были другие задачи.

Я поблагодарила ее. Раз она не будет заниматься моим делом, возможно, впредь у нас не будет повода поговорить. Было непривычно думать о том, что связь прервется после всего, что я рассказала ей. Чего только я ей не наговорила за последний год! Я извинилась и сказала, что надеюсь, что не слишком загрузила ее.

«Вы никого ничем не загрузили. На самом деле мы с лейтенантом Фордом согласны в том, что вы открыли нам глаза на очень многое, что случается с девочками после подобных вещей», – ответила она.

«Случается с девочками». Не «что делают девочки».

Я наскоро поблагодарила ее еще раз и распрощалась. Мне не хотелось, чтобы она услышала, как я плачу.

Джули сказала, что напишет подробный рапорт с изложением новой информации, собранной за минувший год. Я получу его в основательно сокращенном виде. Мне было понятно, что этот документ будет рожден в недрах системы правосудия и предназначен для нее, но я посчитала удивительным, что его нужно очистить от каких-то подробностей, прежде чем показать мне.

Моя история принадлежала мне, а ее юридическая версия – нет.

Я уже направила официальные запросы на получение материалов этого дела и того, которое велось в 1991 году. Место для них нашлось в белой коробке по соседству с медицинскими картами и записями бесед.

Но я была уверена, что это еще не конец. Я предполагала, что встречусь с детективом Кертин, когда прилечу в Нью-Гэмпшир давать показания перед коллегией присяжных. Как можно будет не вызвать меня, особенно теперь? Мальчики не опровергли мой рассказ об изнасиловании. Ни в школе, ни в прокуратуре штата не смогут утверждать, что его не было. Это не «она сказала», это «они сказали». Это типичный случай неоспоримого свидетельства. Я очень ждала встречи с Джули, хотя и не говорила об этом вслух.

В ожидании я снова погуглила этих мальчиков. Набралась храбрости после встреч Джули с ними. Отважилась после их признаний.

Фото арестованного Тэза нашлись довольно быстро. И не одно. В его досье было несколько арестов и тюремный срок. Впервые его арестовали за ношение пистолета через шесть месяцев после окончания школы Св. Павла.

«А вот и пистолет», – подумала я.

Но вид у мальчика на этих фото был несчастный. Я никогда не смотрела на него в школе – ни в лицо, ни до, ни после. Мы никогда не разговаривали. И вот он передо мной. Разве я знала что-то о мире, в который ему предстояло вернуться после школы Св. Павла? Разве я знала, с чем ему приходилось иметь дело в школе Св. Павла?

Позволив Тэзу спокойно доучиться после изнасилования, школа Св. Павла подвела не только меня.

Я также обратила внимание на то, что Тэз не спросил у Джули: «Почему именно сейчас?» Возможно, для него это не осталось в столь далеком прошлом. Возможно, он понял, насколько долговечными бывают катастрофы.

Я успокоила себя мыслями об ответе на вопрос Рика Бэннера.

«Почему именно сейчас?» – идиотский вопрос, но, обдумывая его, я все же обретала силы. Я дам свой ответ коллегии присяжных. Я буду готова к этому. Почему именно сейчас? Ну, разумеется, потому, что штат ведет расследование в этой школе. Но я также скажу им, что одному из этих молодых людей пришлось провести полжизни в путах системы уголовного правосудия. Я расскажу им о многолетнем аресте, который был наложен на меня – я не нарушала никаких законов, но мне потребовалось два десятилетия, чтобы начать жить. Я расскажу им, каково было читать твердые заявления четы Праутов, а потом узнавать из новостей, что школа пытается опозорить их дочь. Я расскажу им про цепочку зарождения моего феминизма, начало которой положили священнослужительница, предложившая комнату, где я могла спать в безопасности, и чернокожая женщина-психолог, убедившая меня принимать мою беду всерьез. Я расскажу, как миссис Уайнберг поила меня чаем и выкладывала на стол книги, а я боялась, что разговор с ней огорчит мою маму. Я приведу им цитату из работы профессора Сьюзан Брайсон о том, что происходит с пострадавшими, когда им не верят. Я назову всех, чьи слова, чистота помыслов и мужество помогали мне подниматься.

Я готовилась к тому, что будет дальше.