В следующие двадцать четыре года я не обращала никакого внимания на школу Св. Павла, если не считать нескольких трагических случаев, потрясших наше сообщество. Летом перед моим четвертым курсом колледжа в доме своих родителей застрелилась Сара Дивенс – суперзвезда спорта, утешавшая меня на хоккейной тренировке зимой 1991 года. Она была звездной выпускницей Дартмутского колледжа и продолжала показывать блестящие результаты в спорте. Узнав об этом, я вышла на очень долгую вечернюю пробежку по полям и лугам штата Нью-Йорк, где находилась на литературном семинаре. Мне казалось, что на последнем издыхании я смогу встретить дух Сары и понять, почему она сделала это.

Позднее тем же летом я получила письмо от ее ближайших подруг по школе Св. Павла. Они предлагали сделать пожертвование на постройку новой женской хоккейной раздевалки имени Сары. Я вспомнила каток, вспомнила ту конькобежную тренировку под руководством мисс Ройс. Момент запечатлелся в моей памяти так же ясно, как весь тот день – мы только вышли из стылого трейлера, в котором переодевались, и тут ко мне подбегает Сара, чтобы обнять. Мне не хотелось ни возвращать ее в ту раздевалку, ни возвращаться туда самой. Я довольно заносчиво ответила ее подругам, что предпочту пожертвовать деньги на что-то более человечное – например, на именную стипендию или фонду поддержки школьных психологов. Мне хотелось почтить память Сары, но очень не понравилось то, что выглядело еще одним проявлением исключительности: ничем не осложненная приверженность институциям. Эти девушки с их наивной верой. Когда-то так же верила и я. Кто же не захочет выписать чек школе Св. Павла? Кто же откажет девочкам в новой раздевалке? Что может быть плохого в этом?

Подруги Сары ответили, что ее семья приняла решение почтить память усопшей определенным образом, и я вольна решать, участвовать в этом или нет. Я послала чек.

Я уже окончила колледж, когда в автокатастрофе погиб еще один наш однокашник – прекрасный ироничный писатель, только недавно получивший магистерский диплом Стэнфордского университета. За рулем был его лучший друг по школе Св. Павла. Один из моих одноклассников скончался от хронического заболевания, едва разменяв четвертый десяток. Рыжеволосый брат автора картины с Иисусами утонул. Ученица классом старше меня умерла от рака. Богатый наследник Стюарт, дразнивший меня в своем лимузине, подавился в ресторане и умер, оставив сиротами двух маленьких дочерей. Улыбчивая ученица классом младше меня покончила с собой.

Каждую из этих трагедий я рассматривала как урок на будущее и убеждала себя, что мне нечего пенять на эту школу или свою участь. Сама во всем виновата.

Время от времени в национальных медиа появлялись сообщения о каких-то скандалах в школе, но я даже не обратила внимания на то, что одиннадцатого ректора, епископа Крэйга Андерсона, выгнали за финансовые злоупотребления. Двенадцатым ректором стал Билл Мэттьюз. На этом посту он руководил строительством нового хоккейного центра. Попечители решили, что этот центр должен носить его имя. Раздевалка имени Сары Дивенс в хоккейном центре имени Билла Мэттьюза, подумала я. Два замечательных новых катка. Новые трибуны. Я представила себе это место: среди сосен, за столовой и Киттредж-хаузом. Физическое воплощение человека, сказавшего моему отцу: «Она нехорошая девочка, Джим». А внутри залитые светом игровые площадки для таких, как Рик Бэннер.

Я не стала тратить время на чтение газетных сообщений о двух девочках, которых в начале 2000-х годов исключили за издевательства над новенькими. И о том, как в 2014 году девочку изнасиловали на крыше за несколько дней до окончания ее первого учебного года в этой школе. Разумеется, в этом отсутствии интереса был элемент самосохранения: я не только не желала возвращения былых чувств, но и понимала, что ничем не могу помочь. Рискнуть всплеском возмущения или даже сочувствием значило бы заново ощутить себя беспомощной девочкой, которой сообщили, что юристы готовы уничтожить ее.

Но я не по своей воле ничего не знала о том, что в 2000 году группа решительных выпускников семидесятых направила школьной администрации целый список случаев сексуального домогательства и насилия со стороны преподавательского состава с требованием провести расследование и надлежащим образом отреагировать на это. Школа не стала предавать это требование огласке, и о нем никто не знал, кроме адвоката уважаемой бостонской юридической фирмы Ropes & Gray, которой было поручено заниматься этим вопросом. Фирма отклонила все требования о расследовании, кроме трех случаев, да и по этим трем не было предпринято никаких юридических действий. Впоследствии ректор, проректор и председатель попечительского совета пришли к совместному выводу о том, что «открытое признание прошлых прегрешений… нанесет неоправданный ущерб интересам школы».

Одним из учителей, в отношении которых никаких расследований не проводилось, был мой преподаватель современной прозы мистер Катценбах. Он умер через пять лет после моего окончания школы. За эти пять лет его по меньшей мере трижды обоснованно подозревали в противоправном сексуальном поведении. За долгие годы работы в школе он не только хватал девочек за грудь, но и обнажался перед ними, предлагал провести с ним выходные и как минимум один раз вступил в половую связь с ученицей. Я знала, что он допускает крайне неприличные высказывания, но была в полном неведении относительно его хищнического поведения. Уже после моего выпуска женщина-проректор довела до сведения ректора и попечительского совета рассказы очевидцев и собственные опасения, предложив убрать Катценбаха из школы. В результате уволили ее саму.

Катцебах все же уволился, но по собственному желанию, сославшись на проблемы со здоровьем. «Скала» Гиллеспи написал для него блестящее рекомендательное письмо, и он до конца своих дней преподавал в другой школе в Вирджинии.

Единственным, что я узнала за эти годы, было то, что бедный мистер Катценбах умер.

Школа Св. Павла завершила свое расследование стандартными извинительными письмами выпускникам, которые на нем настаивали. Им написали, что «попечители удовлетворены тем, что администрация школы предприняла срочные, беспристрастные, решительные и надлежащие меры».

Группа выпускников продолжала упорствовать, предложив открыто призвать откликнуться всех, кто был виктимизирован в школе. Им было отказано.

Как могла бы измениться моя жизнь, если бы этот призыв тогда состоялся?

В первые годы своей взрослой жизни я была опустошена. Мне казалось, что я по-прежнему живу с кляпом во рту. Через три недели после начала занятий на первом курсе колледжа в общежитиях младших курсов заговорили о вечеринке на выезде, которую устраивают старшекурсники. Первокурсниц приглашали на нее, исходя исключительно из сексапильности их фото в студенческом справочнике. Я слышала поговорку о том, что Принстон – это мужской университет, куда принимают и женщин, и мне это даже нравилось. Но когда той осенью ко мне подошла полудремотная блондинка-однокурсница с бокалом пива в руке и спросила: «Говорят, ты считаешь, что женщины тут неравноправны. А почему?», я не нашлась, что ей ответить. Вопрос задала девушка, которая встречалась с одним из устроителей той самой вечеринки. Меня тоже пригласили, и я съездила. Это казалось триумфом. Я была благодарна совершенно незнакомым мне студентам за то, что они проигнорировали слухи о моем герпесе. Я все еще переживала по поводу рейтингов фото, которые составляли в школе. И разве я могла четко и сочувственно объяснить моей поддатой подруге, что равенство состоит вовсе не в этом?

Мне могли помочь знания, и отчасти так оно и было. Я прочитала «Болезнь как метафора» Сьюзен Зонтаг и нашла слова для решения проректора сообщить группе мальчиков, что я могла заразить их.

«Нет ничего более жестокого, чем привнесение в болезнь моралистического „смысла“», – пишет Зонтаг. Но культура кампуса Принстона, по меньшей мере та, в которой я жаждала утвердиться, не появлялась из знаний, полученных мной на занятиях. Скорее, она отвергала их. Я написала о Зонтаг и пошла ужинать в клуб, куда меня недавно приняли. Мужчины в пиджаках и галстуках пили виски и шумно костерили какую-то отсутствующую девушку за ее молочницу. Слушать их было противно, но я была рада, что костерят не меня.

На втором курсе мне посчастливилось познакомиться с преподавательницей философии Сьюзен Брайсон, которая завершала стипендиальную программу. Брайсон была жертвой изнасилования с попыткой убийства. В Принстоне она занималась философскими аспектами катастрофических переживаний психологически травмированных людей, чьим рассказам о случившемся не верят. Я рассказала ей о своем опыте, не особенно вдаваясь в подробности. Случившееся со мной не шло ни в какое сравнение с тем, что довелось пережить ей, и кроме того, тогда я еще не осознала, что глубочайшим кризисом было то, как школа заставляла меня молчать. Но это наверняка поняла Сьюзен, поскольку она дала мне копию своей статьи о том, насколько важно быть услышанной. Она предназначалась для публикации в серьезном научном журнале. Я получила ее в виде рукописи, и мне показалось, что эти страницы на скрепке хранят в себе какую-то тайну.

«Отказ услышать наносит последний фатальный удар», – пишет Брайсон. Если тебе не верят, часть тебя неизбежно погибает. Инстинктивно я это понимала. Я положила эту статью в сумку и таскала с собой повсюду наряду с расписанием занятий, блокнотами и студенческим билетом.

При этом мне казалось, что я не заслуживаю внимания Брайсон. В основном она базировалась на свидетельствах холокоста, а по сравнению с этим опыт, подобный моему, становится исчезающе ничтожным, за исключением своей банальной жестокости. Это произошло в школе? В церковной школе? В тихом и благополучном интернате в Новой Англии? Это не вселенское зло, это будничное зло – грубое, бессмысленное и беспощадное.

Я ничего не могла поделать с тем, что со мной произошло. Я прочитала все, что только можно. Я хранила в памяти эссе Зонтаг, я хранила в памяти статью Брайсон. Я не понимала, как изменить свою жизнь на основе того, что я нашла в них.

Два раза в год школа Св. Павла просила у меня денег (имеются в виду пожертвования от выпускников. – Прим. пер.). Меня приглашали на приемы в Гонконге и во Флориде. Получив увесистый пастельных тонов конверт с журналом «Жизнь выпускника», я немедленно отправляла его в мусорное ведро. Примерно раз в два года я переезжала в другой город. По окончании колледжа я, дрожа от волнения, проходила собеседование на позицию преподавателя литературы в старших классах. Меня взяли, но посоветовали впредь стараться отзываться о своем собственном школьном опыте хотя бы нейтрально.

Наряду с преподаванием я пробовала работать на общественном радио, но мне не понравилось, что репортеру нужно выуживать из людей то, о чем они не хотят говорить. Я написала магистерскую диссертацию о метафоре в показаниях детей, переживших сексуальное насилие, и начала готовиться к работе над докторской. Мне стукнуло двадцать четыре, потом двадцать пять. Я увлеклась лживым мужчиной, который хорошо смотрелся на телеэкране, и последовала за ним в Лондон. Там я сидела на полу в душном офисе благотворительной организации, у которой кончились стулья, и сводила в отчеты информацию, поступавшую от полевых сотрудников. С использованием новейших информационных технологий они выявляли незаконные вырубки лесов на тайско-камбоджийской границе, незаконные алмазные копи в Конго и незаконные выплаты агентам американских нефтяных компаний в Нигере.

Но денег за это мне не платили, и я устроилась на работу в канцелярию британского лорда. Когда звучный голос вызывал меня вести запись беседы, я ковыляла на обязательных каблуках вниз по лестнице и обнаруживала в приемной каких-нибудь жуликоватых бизнесменов, которые фигурировали в моих отчетах для благотворительной организации. В отсутствие лживого мужчины, который отбыл освещать зарубежную войну, я познакомилась с английским военным летчиком, пригласившим меня в свое такси во время проливного дождя. На следующий день он позвонил мне в офис лорда в Уайтхолле и предложил пропустить по рюмочке. За этим последовала целая зима дружеских выпивок с последующими ужинами и прогулками по парку. Все это под покровом лондонских ночей, поскольку он, разумеется, был женат. Таким вот образом мне удавалось делать вид, что я не одна, хотя на самом деле ни в каких отношениях я не состояла. Ни один мужчина ко мне даже не прикасался.

Все пестрело, но ничего не вырастало. Я жила одна со своей устрашающего вида бельгийской овчаркой и год за годом терпела неудачи в попытках устроить свою жизнь. Все шло к тому, чтобы утопиться в Темзе, но я предоставляла ее воды другим актерам. Было бы упрощенчеством сказать, что виной всему было случившееся в школе Св. Павла. Но корни проблемы лежали именно там.

Незадолго до тридцатилетия мне позвонили с незнакомого номера. Это был парень, с которым у нас десятилетие назад случился короткий невинный роман после литературного семинара в штате Нью-Йорк. Тем летом он жил в арендованном доме с пятью приятелями и ящерицей, которая ругалась и шипела в отдельной комнате. Раз в день кто-нибудь из этих студентов приоткрывал дверь и бросал ей пакет замороженных овощей. Я работала в кафе, куда приезжала ни свет ни заря, чтобы встретить грузовичок кондитера и принять свежую выпечку. Тед работал ночным парковщиком. Мы придумывали истории про людей, чьи машины он ставил на стоянку. Об их жизни можно было судить по салону. Связка ключей, стаканчик из-под кофе, запахи. Все это было десять лет назад.

«Привет, как ты? – спросил Тед. – Как поживала все это время? Да, забавно, черт возьми. Столько времени прошло!».

Оказалось, что он живет в Лос-Анджелесе. Там же живет и его сестра-киносценаристка, которая услышала от кого-то в баре, что у меня герпес, и нужно ли теперь ему беспокоиться?

«Тед, ты это серьезно?» – я пришла в ярость.

«Вполне».

«У тебя что, герпес?»

«Нет».

«Ты плохо себя чувствуешь?»

«Нет, все прекрасно, правда».

«А тогда зачем ты мне звонишь?»

«Потому что моя сестра сказала, что тот парень в баре сказал, что герпес был у тебя еще в школе, а я просто не помню, что у нас с тобой было. Может, я его подцепил и просто пока не знаю…»

Я утоплюсь на рассвете. Как только найду, кому пристроить моего пса.

«Тед, если ты заболел, то позвони своему врачу. А меня оставь в покое, пожалуйста».

«А, ну хорошо».

«Спасибо».

Наступила пауза. Я собралась вешать трубку.

«Прости, просто дело в том, что я влюбился, – сказал он. – Встретил ту… ну, ты понимаешь. И я не хочу, чтобы она заразилась».

Минул еще один год. Дождливым весенним утром я вернулась домой в свою маленькую квартирку и обнаружила письмо от женщины, с которой был помолвлен мой тогдашний жених. Я вспомнила Кэндис со Шкафом и набрала номер автора. Женщина поведала, что пока я сидела у себя в Лондоне с его помолвочным кольцом на пальце, сам он летал в Израиль, чтобы получить благословение на их брак у своего отца, который лежит при смерти. Аккурат в этот момент наши сотовые телефоны пискнули. Мы обе получили идентичные эсэмэски от лживого мужчины, сообщавшие о том, как он скучает по каждой из нас. Сам он все еще был в Ираке – освещал ход войны, поводом к которой тоже была ложь. По его возвращении мы с этой женщиной устроили ему очную ставку. Еще через полтора месяца он уже был помолвлен с третьей дамой, о которой мы слыхом ни слыхивали.

Как же умело я отказывала себе в правде, дружбе, будущем. Над всем довлела моя готовность стыдиться. Я была такой, какой меня изобразила школа Св. Павла.

Я продала кольцо, подаренное мне лживым мужчиной, и потратила вырученные деньги на аренду квартиры в цокольном этаже, в которой с незапамятных времен сохранился даже ящик для угля. Встреча с людьми, которые помогли мне начать жить, близилась, но тогда я этого не знала. Мы с собакой шли через весь Лондон к нашему новому жилищу. На мне был рюкзак с самым ценным, что у меня было. Как будто мне было пятнадцать. Как будто я шла в учебный корпус, на каток, домой от Рика с Тэзом.

Поступив со мной так, как они поступили, эти мальчики отрицали, что на этой постели трое. Я не была человеком. Со временем воздействие этого надругательства лишь усиливалось. Мое тщательное различение вреда и ответственности – выдуманная мной разница между «что они сделали» и «изнасилованием», между ужасами, которые можно оставить в прошлом, и поистине отвратительными вещами, которые кажутся невыносимыми, – многие годы позволяло мне мысленно возвращаться к этому третьему человеку в комнате. Я могла притворяться, что разрешение не снимать джинсы во время пропихивания двух членов в глотку было чем-то вроде признания моей агентности, означало, что они хотя бы видят и слышат распростертую под их телами девочку. Я старалась – и все еще стараюсь – вернуть этим мальчикам человеческий облик с целью вернуть себе мой: они были симптомами больного общества, орудиями патриархата, они были одурачены порнографией.

Но ведь затем ровно то же самое сделала школа. Мне было отказано в принадлежности к роду человеческому, мой образ переписали, а все мои тайны слили однокашникам, чтобы склонить их отвернуться от меня. Учителя, ректоры, юристы и священнослужители школы Св. Павла лгали, чтобы сохранить наследие минувших времен. Им понадобились десятилетия, чтобы научиться не питать ненависти к девочке, которую они унизили, и сказать ей слова, которые она заслужила.

Я не могла – не могу – совладать именно с бесчеловечностью этой школы. Потому что столкнулась с учреждением, которое поглощает человеческие создания и выставляет гладкую стену из риторики, апломба и ледяного бесстрастия там, где должно быть мыслям и чувствам. Так же устроен и этот мир.

Я встречалась с этим повсюду.