В начале марта 1878 года в школе Св. Павла, которая на тот момент просуществовала чуть меньше четверти века, разразилась эпидемия кори. Несколько десятков мальчиков лежали больными в своих комнатах, а одному было настолько плохо, что «все общежитие наблюдало, как ему давали бренди, чтобы спасти от верной смерти». Об этом рассказывается в книге Огаста Хекшера «История школы Св. Павла в Новой Англии», подробном рассказе обо всем, что происходило в этом учебном заведении от его основания и вплоть до 1980 года. Книгу выпустил издательский дом Скрибнеров, все поколения которых прошли через школу Св. Павла. Те из нас, у кого увесистый том в красной обложке стоял на полке, обычно получали его в подарок от своих наставников. Я никогда не видела, чтобы эту книгу читали. Книгой подпирали открытые двери в теплые дни, она служила подставкой для кофейных кружек или для маленьких аквариумов с бойцовыми рыбками, которые томились на наших столах. Открывая эту книгу сейчас, я готова признать, что даже подростковая напыщенность, которой мы грешили в свое время, не идет ни в какое сравнение с пафосом Хекшера: «Рассказывая о школе Св. Павла, я не могу избавиться от чувства, что на самом деле это целая маленькая страна…»
Если бы будучи школьницей я удосужилась прочитать «Историю школы Св. Павла в Новой Англии», то была бы ошарашена рассказом о мальчике, который весной 1878 года попал в лазарет не с корью, а с больным горлом. Как пишет Хекшер, «в остальном он был, казалось бы, совершенно здоров». Мальчику было лет десять. На следующее утро он скончался.
Родителей остальных учеников письменно известили об этой трагедии, но не рекомендовали забирать их детей домой. В письме за подписью ректора, д-ра Койта, говорилось, что «риск инфекции представляется незначительным». Фамилия ректора была мне знакома – ее носил обеденный зал школы. К своему письму ректор приложил заключение школьного врача и одного из основателей школы, тоже медика. Невзирая на ужасную утрату, они утверждали, что менять ничего не нужно и «ради блага самих мальчиков им лучше оставаться в школе».
И скарлатина продолжила распространяться. Умерли еще два ребенка. После трех смертей «ничего не оставалось, кроме как закрыть школу». Однако при этом, объявляя о закрытии, ректор сообщил, что «лучшие специалисты признали санитарное состояние школы удовлетворительным… и не нашли никаких причин для постигших нас несчастий».
Даже с учетом всех опасностей, подстерегавших детей до появления антибиотиков, это стремление снять с себя ответственность представляется мне очень примечательным. В нем как машинальное яростное отрицание вины, так и какое-то невероятное самомнение. Да, болезнь могла стать следствием хотя бы зимы. И даже такое богоспасаемое учебное заведение, как школа Св. Павла, не избавлено от самых обычных опасностей. Бывало, что дети там умирали. В одном, особенно памятном случае ученик не пришел на завтрак в день своего отъезда на рождественские каникулы и был обнаружен мертвым в своей постели. Но ведь обязанность школы, которая в первую очередь отвечает за заботу о детях, состоит в том, чтобы принять незамедлительные и исчерпывающие меры для предотвращения дальнейшего вреда. Огаст Хекшер не печалится и не сожалеет по поводу того, что его маленькая страна в виде школы оказалась на это неспособна.
Я не пришла в лазарет с больным горлом, а потом взяла да и умерла. Похоже, что я поступила еще хуже. Жила себе, а через несколько месяцев взяла да и рассказала об изнасиловании. Мои родители позвонили в школу. Я не участвовала в этом разговоре, равно как и в любых других разговорах моих родителей с руководством школы, но хорошо представляю себе его тональность. Мама и папа взволнованы и глубоко возмущены. Они исходят из того, что их собеседникам будет отнюдь не безразлично то, что на территории школы произошло изнасилование. Они хотят знать, какие меры будут приняты.
После звонка моей мамы администрация школы провела собственное «внутреннее расследование», о чем впоследствии проинформировала полицейское управление Конкорда. Учебный год еще не закончился, я оставалась в школе, но в рамках этого расследования со мной не побеседовали. Мне пришлось восстанавливать события этих недель по сохранившимся документам – врачебным заключениям и материалам полицейского дела 1991 года. Я готовилась к экзаменам, сознавая, что теперь всем известно, что произошло тем вечером в комнате Рика и Тэза. Учителя, священники, деканы – все они уже узнали об этом. Скрывать больше нечего. Я чувствовала себя уязвимой и измотанной. Считала, что практически со всем покончено.
Руководители школы обсуждали меня с разными людьми. Они побеседовали с учениками, но не из числа моих друзей. Они обратились к школьному психологу, школьному юристу и врачу медпункта. Содержание этих бесед мне неизвестно, но на третьей неделе мая школьный психолог, преподобный С., проректор Билл Мэттьюз, ректор Келли Кларк и юрисконсульт школы посовещались и пришли к официальному заключению о том, что, вопреки моим утверждениям и законодательству штата, физический контакт между мной и мальчиками имел место по взаимному согласию. Они также решили не подчиняться закону и не сообщать об этом инциденте полиции. Органы власти остались в полном неведении.
Узнав об этом совещании несколько десятилетий спустя, я сразу вспомнила, как преподобный С. вяло изображал, что помогает мне собираться. Интересно, что же такого он узнал, чтобы посчитать меня распутницей, жаждавшей быть изнасилованной? Неудивительно, что он ни разу не спросил, как у меня дела. Неудивительно, что он ускорял мой отъезд.
Надругавшиеся надо мной мальчики оскорбили меня в первую очередь тем, что заставили почувствовать себя уничтоженной. И ровно то же самое сделала администрация школы, создав собственную версию событий. На сей раз уничтожение совершили люди, наделенные социальной властью надо мной. Кое-кто из них прежде и не подозревал о моем существовании. Кое-кто не подозревает и до сих пор.
Но тогда я ничего этого не знала. Мне так ничего и не сказали. Правда, администрация школы сочла разумным предупредить моих соучеников кое о чем. Перед отъездом на летние каникулы проректор собрал членов школьной сборной по лакроссу. Он сказал, что не будет задавать вопросов, но те, кто был близок с Лэйси Кроуфорд, обязаны немедленно пройти освидетельствование в медпункте.
Мне рассказывали, что это было то ли на игровой площадке, то ли в квартире учителя. Интересно, а где тогда была я? Уж точно не в медпункте. Я продолжала считать, что мое горло болит потому, что я плохая и совершила ужасный поступок.
Я узнала об этом отеческом совете проректора спустя несколько месяцев, но не додумалась до вывода, к которому пришла проверка, проведенная в школе через двадцать пять лет. «Таким образом, ученики узнали о герпесе раньше, чем вы сами». Так оно и было.
В начале июня, уже в Лэйк-Форесте, мама повела меня к педиатру. Это была женщина, недавно начавшая практику. Я была безумно рада и одному, и другому. Договариваясь о приеме, мама распорядилась сделать запись в моей карте: «В октябре прошлого года ребенок подвергся сексуальному надругательству со стороны двух молодых людей. Ребенок сознался в этом своей матери на прошлой неделе». Глагол «сознаваться» был призван заранее предупредить врача о том, что я испытываю чувство вины.
На тот момент я была буквально переполнена стыдом. Он изводил меня хлесткими безапелляционными замечаниями относительно меня самой и моего будущего. Я считала, что оказалась в той комнате по своей вине, а потом ушла и поступила так, как поступила. Со мной все было ясно и понятно. И если об этом зайдет разговор, я буду обязана подтвердить это.
Доктор Керроу попросила меня рассказать, что именно произошло. Как и положено, ее записи хранились в архиве детской поликлиники до достижения пациентом возраста 27 лет. Каждый раз перечитывая их, я вспоминаю: да, действительно, кончив мне в рот, они сказали «теперь тебе пора». Да, действительно, перед тем как наброситься на меня, они сказали, что я непременно попадусь, если попробую сбежать. Да, действительно, Рик чуть ли не насаживал меня на член Тэза. Вот это все.
А потом эти подробности вновь исчезают. Я забываю их десятилетиями, если слово «забыть» подходит для белого безмолвия, накрывающего сознание подобно подушке безопасности при первом приближении этого воспоминания. Я задавалась вопросом, не потому ли раз за разом утрачиваю эти подробности, что знаю – они существуют в письменном виде, и мне нет нужды печься о них. Но это лишь забавный антропоморфизм. На самом деле той весной и тем летом подробности гибли тысячами. Например, я не помню, каково было поздороваться с мамой по возвращении домой. Я не помню выражение лица моего папы. То, что я помню, порой трудно классифицировать, понять, почему запомнилось именно это, а не то. Так, я запомнила, что мама с кем-то говорила и произнесла имена этих двоих, а на кухне висели календарь с видами природы и старая карикатура из журнала «New Yorker».
Я помню теплое отношение доктора Керроу. Она мягко взяла меня за подбородок и сказала: «Держись, сейчас будет больно». Она делала так называемый слепой мазок – просто копалась ватной палочкой в моем горле, потому что не могла заглянуть туда достаточно глубоко, чтобы увидеть что-то достойное целенаправленного соскоба.
«Просто потерпи меня».
Я не рассказала ей, что в меня залезали пальцами, поэтому она не стала обследовать меня еще и там.
Я никак не могла понять, чем же все-таки заразилась. Раз за разом перебирала в уме все, что знала. Я хранила все свои учебники, в том числе и пособие по охране здоровья. При герпесе на пенисе и вагине образуются пузырьки, а у меня ничего подобного не было. При гонорее и хламидиозе бывают выделения. Сифилис – удел наркоманов и композиторов XIX века. Я даже знала такое слово – шанкр. Если бы это был СПИД, я уже умерла бы. Ничего не понятно. Я просто сдалась и была признательна, что доктор предупредила о боли. Потому что действительно было больно.
Я давилась. Меня тошнило. Медсестра протянула мне стакан воды. Результаты будут через неделю, и врач позвонит нам сразу же, как получит. Мне нужно сдать кровь. На ВИЧ и сифилис, но тогда я этого не знала.
Потом она обратилась ко мне, и в ее голосе появилась неожиданная твердость: «Я буду обязана сообщить об этом властям Нью-Гэмпшира».
Я представила себе этот штат, стоящий, словно книга на полке, рядом с Вермонтом.
«В полицию штата. Закон обязывает меня сообщить об этом посягательстве в полицию».
Насколько помню, это был первый раз, когда я услышала слово посягательство. Оно не вмещало это событие. Оно заковывало его в броню и отправляло в мир наносить еще больше вреда.
Я умоляла ее. В горле жгло, из глаз катились слезы. Я умоляла.
«У меня нет выбора, – сказала доктор Керроу. – Прости. Никто не хочет осложнять тебе жизнь еще больше, но это необходимо».
Затем она посмотрела на мою маму и сказала: «Впрочем, я уверена, что школа уже сообщила. Вы с ними говорили?»
«О, да. Они прекрасно знают».
Врач положила руку мне на плечо. Я обратила на это внимание, поскольку этого не сделала моя мама. Тем летом она почти не прикасалась ко мне. В нашей семье не было принято обниматься по любому поводу, но мне казалось, что ее отстраненность вызвана осуждением или страхом.
«Директор школы был обязан сообщить об этом полиции. Он подчиняется тому же закону, что и я. Так что там уже знают все, что сообщу я. Это не станет для них новостью».
«Но тогда вам не обязательно сообщать им», – робко сказала я.
Она была непоколебима и выдала мне еще одну порцию новостей: «Тебе было пятнадцать, то есть ты была несовершеннолетней. На самом деле меня удивляет, что с вами до сих пор не связались ни из полиции, ни из службы охраны детства. Так ведь?»
Мама кивнула.
«Что же, они обязательно это сделают. Мне очень жаль».
Мне казалось, что эта добрая женщина в белом халате предает меня. На ее стетоскопе были наклейки для самых маленьких пациентов. Такое впечатление, что я буду делать ошибки и осложнять себе жизнь до бесконечности. Рассказала матери, запустила этот маховик. Полиция? Власти штата? Все, что кому-либо нужно знать – это то, что я раздавлена. Нечего тут больше узнавать и выяснять.
Путь домой был особенно ужасен. Тем летом наедине с мамой я всегда пылала.
«Ну что же. Я рада, что это сделано», – сказала мама, глядя прямо перед собой на дорогу.
Я не понимала смысла таких замечаний. Как будто она видела во всем этом некую траекторию, какую-то линейную логику. Я же была охвачена огнем.
Мне нечего было сказать в ответ. Горло смертельно болело. Одной ухоженной рукой мама держала руль, а другой провела по своим коричнево-красным волосам, поправляя прическу. Ее красота и не думала увядать. В то лето ей был сорок один год, меньше, чем сейчас мне.
Наша небольшая детская поликлиника располагалась в приземистом здании, построенном в 1970-х годах. Теперь она становилась частью «медицинского комплекса». За забором вгрызались в землю огромные строительные машины. Рядом с домом престарелых авторы проекта разместили искусственное озеро и прогулочные дорожки между пересаженными деревьями. На это обратила внимание мама. Я подумала: «Если стану настолько старой и немощной, что мне придется жить в подобном заведении, хорошо бы оно стояло на лугу». Вполне нормальное желание.
Какой же мрачной я стала. Обсасываю предательство как конфетку в рту. То ли это я предала своих близких, то ли мир предал меня, без разницы. Все едино. Гори оно все огнем. В стройных расчетах полной трудолюбивой протестантской семьи не было места таким катастрофам, как анализы на ЗППП в детской поликлинике, где всего три года назад мне прокалывали уши. Я помнила все случаи, когда меня возили по этой извилистой улочке. И плывущей от температуры, и паникующей в преддверии уколов. Я вспомнила, как мама гнала как сумасшедшая, когда брат порезал палец жестянкой из-под печенья. Его детское одеяльце было залито кровью, а он поедал крекеры, которые мама дала ему, чтобы успокоить. Большие ярко-розовые крекеры казались гвоздиками в его ручках. Я сидела непристегнутой и получала огромное удовольствие, раскачиваясь на поворотах. Сказала об этом маме и получила в ответ ее сердитый взгляд. Брат не плакал, поэтому я не задумывалась о том, почему мы так спешим. Мне просто нравилась такая гонка.
Маме очень понравилось, что полицейским Конкорда должно быть известно, что со мной случилось. Похоже, она и не знала, что школа была обязана уведомить их об этом.
«Посмотрим, как отнесется к их звонку ваш ректор. Хорошо, что этим займутся органы правопорядка, тебе не кажется?»
Я не понимала, что в этом может быть хорошего.
«Ты так не считаешь?»
А что, по-моему, должно было произойти после того, как я ей скажу? Да я просто не подумала об этом. Я не просчитала наперед, а теперь ничего не контролирую. Этим занимаются другие люди. И я не в силах это прекратить.
Сообщение об изнасиловании автоматически влечет за собой анализы крови и требования о возбуждении уголовного дела. Эти юридические процедуры стали следствием того, что я придала огласке это событие, рассказала о том, что со мной произошло единственными словами, которые смогла найти, и в единственный момент, который сочла подходящим. Свидетельство очевидца активирует цепочку реакций. Это значит, что ты чувствуешь ответственность не только за то, что с тобой произошло, но и за все, что будет дальше.
Странным было то, что моим родителям так никто и не перезвонил. Они оставили сообщение моей бывшей наставнице мисс Шэй, поскольку мама всегда испытывала к ней особую симпатию и полагала, что это взаимно. Они звонили моей наставнице миссис Фенн. Они еще раз позвонили преподобному С. Никто из них не перезвонил.
По совету доктора Керроу мама договорилась, что меня примет психолог-консультант. Специалист, работающий с жертвами изнасилования, обнаружился в сорока пяти минутах езды от нашего дома, в Северо-Западном университете в Эванстоне. Я поехала туда одна, на папиной машине с ручной коробкой. Хотя гипса на руке уже не было, держать рычаг переключения передач мне было трудно, и я просто толкала его основанием ладони, как это делал папа.
Офис психолога находился в небольшом коттедже за аккуратной лужайкой. Я припарковалась на улице. При входе я представила себя студенткой колледжа, приехавшей поработать над учебным проектом – что-то о правах женщин или, например, о критике сказок с позиций феминизма. Подумала, кто эти женщины, которые попадаются мне навстречу – может быть, студентки, или психологи, или реальные жертвы изнасилований. Разумеется, я была там чужой, и психолог утвердила меня в этой мысли с первых же минут нашей встречи. Это была цветная дама со сложной прической. Ее подача себя противоречила всем принципам, которым меня учили. Она сидела прямо напротив меня. Неподвижно и прямо. Ступни ног на полу. Я собиралась с духом и, должно быть, казалась ей каким-то поникшим стебельком.
«Не хотите рассказать мне, что произошло?» – спросила она.
Боже, как же мне хотелось изложить ей совершенно другую историю: что-нибудь заманчиво-дихотомическое, возможно, с участием темного переулка или заброшенного проселка. Рычащего полусумасшедшего белого мужчины. Что-то, что оправдывало бы мое присутствие здесь.
Не помню, что я ей ответила.
«Возможно, это потому, что вы пока не готовы об этом говорить», – предположила психолог.
«Ерунда какая. Я уже наговорилась об этом вдоволь, – подумала я. – Я рассказала моим родителям, педиатру, а сейчас расскажу и этой доброй женщине».
Я убеждала ее в том, что понимаю: случилось нечто из ряда вон выходящее, и важно понимать, как это влияет на мои мысли и чувства. Я покивала в ответ на ее настойчивые утверждения о необходимости самопомощи. Да, мне стоит завести дневник. Конечно, я обязательно подумаю о длительной работе с психологом.
Я убедилась, что она просто не понимает: я учусь в элитарной частной школе, где ты либо получаешь помощь психолога, либо считаешься безупречной. Либо одно, либо другое. А небезупречность внушает опасения. Люди поймут, что ты не совсем в порядке. Раз в неделю в школу приезжал психиатр. Я никогда не записывалась к нему на прием, но знала многих, кто это делал. Понятие успеха в школе Св. Павла основывалось не на твоей стойкости или способности к преодолению, но на твоем изначальном предназначении. Иначе говоря, поражения исключены раз и навсегда. В любом случае эти мальчики уже окончили школу. Кроме того, я вежливо и снисходительно объяснила, что очень близка с моими родителями, что у меня есть отличные подруги и прекрасный бойфренд, так что поддержки мне более чем хватает. Чтобы продемонстрировать самое серьезное отношение к восстановлению, сразу после приема я поехала в большой книжный магазин покупать практическое руководство под названием «Мужество исцелиться», которое мне рекомендовала психолог. Практическое руководство. До сих пор вспоминаю свою презрительную усмешку. Книжку я забросила под недавно поставленную банкетку у окна в моей комнате, на которую, впрочем, никогда не садилась. Мне больше нравилось сидеть на подоконнике и размышлять, что будет, если выпасть наружу.
Праздные мысли. Оконная сетка была достаточно прочной.
«Польза была?» – поинтересовалась мама. Я ответила утвердительно, и она не стала развивать эту тему из уважения к врачебной тайне.
Мама заполнила эти первые дни исправлением явных недоработок. Я сходила в парикмахерскую, побывала на приеме у дерматолога по поводу угрей и проверила зрение. Хирург обследовал сухожилие моей правой кисти на предмет необходимости операции. Для этого мне пришлось принять лежачее положение, потому что процедура была очень болезненной, и пациенты часто теряли сознание. Виски ломило от боли, но я вытерпела.
Полноватый хирург был жизнерадостен и разговорчив. Он сказал, что мой большой палец двигается более или менее свободно и со временем, несомненно, придет в норму.
К этому времени учебный год в школе Св. Павла уже закончился официально, и все разъехались по домам. Цапля у водопада будет ловить рыбу в полном одиночестве. Футбольные поля будут потихоньку зарастать, луг опустеет.
Однажды вечером нам позвонила моя подружка по начальной школе. Мама ринулась вверх по лестнице в мою комнату, чтобы сообщить об этом. Она сделала большие глаза – это же подруга звонит! Старая подруга! Не упусти из виду, какое это благое дело.
Натали только что вернулась домой из Дирфилда, аристократической частной школы, в которой недавно ввели совместное обучение. Ее хвалили за самостоятельность и уверенность в себе, с которыми она стремилась к новым достижениям. Дирфилд находился в центральной части Массачусетса. Обычно мы не соревновались с ними в спорте и встречались только в играх на региональном уровне.
«Приветик!» – сказала Натали. Я симпатизировала ей. Она была невероятно добра.
Мы обменялись неловкими шутками по поводу приезда на каникулы. Ее братья уже сводили ее с ума. Я сказала, что мой свихнулся на бейсбольных открытках. Спросила, как поживают ее собаки, а она поинтересовалась моими. Я слушала ее как во сне. Частные школы разъединили нас. Она ничего не знала обо мне, а я о ней. Было больше похоже, как будто нам все еще девять лет, и мы забавляемся обменом стикеров и рисованием фломастерами в наших красивых блокнотах.
«Ну, ладно, – сказала Натали, немного помолчав. – Я тут кое-что слышала про школу Св. Павла».
Мое сердце заколотилось: «А что такое?»
«Что там у тебя что-то случилось».
«Да ничего не случилось».
«Да нет, говорят, тебе пришлось уехать домой».
«Лето на дворе. Все домой уезжают».
«А мне сказали, что там было что-то связанное с сексом. Венерическая болезнь?»
«Да не было ничего такого, – сказала я. – Со мной все в порядке. Слушай, мне пора, я побежала».
«Нет уж, – сказала она. – Народ говорит, что…»
Я повесила трубку и спустилась вниз.
«Как поживает Натали?» – спросила мама.
«Нормально».
«Вы будете встречаться?»
«Она уезжает».
«А, понятно. Ну что же, было мило с ее стороны позвонить. Девочками вы были так дружны».
Значит, теперь это дошло и до Лэйк-Фореста. Я не понимала, как сюда добрался этот ужас, и пока не знала, что слухи уже пошли. Но скорость распространения этой тайны невероятно напрягала. Укрыться от этого некуда. Что они собрались сделать со мной, сжечь на костре?
Вот где пригодилась жесткость девочек из нашей школы: я была уже очень опытной добровольной изгнанницей. С моей старой подружкой Натали мы больше не разговаривали ни разу.
На второй неделе июня нам позвонила доктор Керроу. Посев из моего горла показал наличие вируса простого герпеса. Ей очень жаль.
Мама прислонилась спиной к кухонному шкафу и сползла на пол, словно ее кости обратились в пыль. Я посмотрела на нее, взяла у нее трубку и поговорила с доктором Керроу сама. На кухне у нас был беспроводной телефон, так что я быстро и решительно перешла в другую комнату.
«Объясните мне, пожалуйста», – попросила я врача.
Доктор Керроу объяснила. Это никогда не пройдет, но через десять-двенадцать лет у подавляющего большинства пациентов рецидивы прекращаются. Со временем я научусь поддерживать здоровье и минимизировать возможности недомогания. Хорошая новость состояла в том, что все остальные анализы ничего не показали, так что можно больше не беспокоиться на этот счет.
«И из-за этого я и температурила? – спросила я. – Из-за этого есть не могла?»
Все так, сказала она. Но мне вряд ли снова будет так же плохо. Это были первые проявления инфекции. Вирус скроется в нервных окончаниях моего организма и время от времени будет активизироваться, но ни в коем случае не настолько же соматично и, скорее всего, не настолько же болезненно.
Я мерила шагами края прабабушкиного ковра в столовой. Стена, стена, стена, окно. Стена, стена, стена, окно.
«А это может передаться от меня другим людям?» – спросила я врача. Задавая вопрос, я представляла себе Скотти и ложку с мороженым.
Она помедлила с ответом: «Да, конечно это заразное заболевание. Но, честно говоря, инфекция у тебя в таком труднодоступном месте, что я не уверена, сможешь ли ты передать ее кому-то. Для этого нужно очень постараться, в смысле, чтобы забраться настолько глубоко. И я не очень понимаю…»
Стена, стена, стена, окно.
«Не думаю, что в данный момент тебе стоит волноваться по этому поводу», – сказала она.
«А мне нужно говорить об этом людям?»
Она опять помедлила: «Единственный, кому следует сказать, это, наверное, твой муж».
У меня навернулись слезы. Доктор произнесла это слово с такой искренней уверенностью.
«Но, боюсь, мне будет необходимо кое-кому сказать об этом. Я должна позвонить и добавить эту информацию к своему сообщению».
«В школу?» – пискнула я.
«Нет, нет. В полицию. Что касается школы, то ты сама решаешь, что сообщить им о своем здоровье. Это личная информация. Но на самом деле, мне кажется, тебе не нужно скрывать это от них. Они должны знать, что творится у них в кампусе».
Раздражение, с которым она произнесла «школа» и «кампус», показалось мне знакомым. Уже давно мне не давало покоя, почему люди произносят эти слова с такой интонацией, и в конечном итоге решила, что они считают школу Св. Павла сборищем снобов. Помимо всего прочего, так оно и было.
А пока что я думала, что сама решаю, что именно говорить о моем горле. Звонок Натали был слишком гадок и поразителен, чтобы принимать его в расчет. Я удалила его из сознания и отставила в сторону, как какую-нибудь диковинную музейную диораму. А что, если об этом узнали все подряд в частных школах Новой Англии? А что, если саблезубые тигры все еще существуют. Бррр. Но здесь, в реальном мире, никто ничего не знает, поскольку я сама только что об этом узнала! Доктор Керроу предложила еще раз встретиться, чтобы обсудить мое горло поподробнее. Если я захочу. Она выпишет мне рецептурный препарат для профилактики рецидивов. Велела мне беречь себя и звонить в любое время.
Я вернулась на кухню. Мама все еще сидела на полу. Ее лицо пошло красными пятнами.
«Дай-ка мне телефон, – сказала она, глядя прямо перед собой. – Мне нужно позвонить твоему отцу. Сейчас такое начнется…»
Но то ли в понимании моих родителей такое не было столь уж ужасным, то ли они не слишком понимали, с чего начинать. У нас даже адвоката не было. Папа проследовал по коридору в свой домашний офис, чтобы позвонить проректору и сообщить ему последние новости.
«А откуда известно, что это не она заразила мальчиков?» – спокойно ответил Билл Мэттьюз.
Тогда я не услышала этих слов, но увидела папину реакцию. Он застыл всем телом, а такого выражения лица я у него никогда не видела. Губы сжались в струнку, на шее вздулись желваки, глаза сузились и потемнели. Пару десятилетий спустя я увидела такое же выражение снова. Тогда папа пытался совладать с крупной и крайне встревоженной собакой. Он обожал этого пса, вырастил его, а тот без всякого повода развернулся на поводке и вцепился папе в руку. На моих глазах папа скривился от боли. Он не издал ни звука. Он не наказал этого пса, не стал защищаться и даже не разозлился. Именно так он и выглядел после сказанного Биллом Мэттьюзом.
Этим Мэттьюз не ограничился: «Не стоит копаться в этом, Джим. Уж поверь мне. Она недостойная девочка».
Прежде они не были на «ты».
Папа повесил трубку.
У себя в комнате я писала Скотти в Пенсильванию. Мне всегда хотелось иметь поклонника, которому я могла бы писать, и для меня не имело особого значения то, что Скотти не относился к числу любителей эпистолярного жанра. Вполне возможно, мои письма лежали стопочкой где-нибудь на кухне, собирая пыль и хлебные крошки. Думаю, меня даже как-то раскрепощало его несерьезное отношение к моей позерской писанине о лете, сверчках и шестнадцатилетнем возрасте. Наверное, он и не видел в ней позерства, поскольку я совершенно не притворялась. Я всего лишь позволяла образам из прочитанных мной книг воплотиться в явь, а потом писала как бы от лица этих женщин. Писала смешно, беспечно, нежно или подавленно, но всегда с самообладанием персонажа, чья релевантность не вызывает ни малейших сомнений.
Весной девочки увлекались неувядаемыми книгами Тома Роббинса «Даже девушки-ковбои иногда грустят», «Джазовый аромат», и дома я заканчивала их читать. Ну как мы могли не полюбить бесшабашные упоминания о жарком безнаказанном сексе и взаправдашних менструациях? Эти книги были тарзанками над теологической тундрой Пауля Тиллиха: смотрите, вот это – страдание, вот это – смерть, вот это – вера! В каноне Тома Роббинса значение имело все и вся, и я старалась распространить этот калейдоскоп смыслов на целый мир. К примеру, героиня «Джазового аромата» получает курьезные посылки со свеклой, а на уроках литературы мы проходили «Свекольную королеву» Луизы Эрдрич. Следовательно, свекла. Мелкое совпадение должно было что-то значить для писателя – будь то посевы, сахар, сладость, солнце, важность земли или что-то совершенно другое. Я не задавала вопросов, мне было все равно. Идеи уводили прочь отсюда. Куда теперь?
Я ездила повсюду одна. Старалась поменьше находиться дома, чтобы не видеть терзаний мамы. Ухватилась за возможность смотаться за двумя луковицами к ужину и поехала покупать их за тридевять земель. Записалась на большой теннисный турнир, в котором очень неплохо выступила годом раньше. Его проводили на бетонных кортах позади школы, стоявшей в чистом поле в двух часах езды от города. Чтобы ветер не сносил мячи, корты были огорожены четырехметровым забором, сразу за которым начинались заросли сорняка. Остальные участники играли там регулярно. В первом туре мой матч начинался в восемь утра. Я познакомилась с соперницей, разложила свои ракетки и бутылку с водой и проиграла бросок монетки. Она сделала подачу. Не слишком мощную первую подачу, жесткую и низкую. Стоило мячу коснуться моей ракетки, как рука отказала. Ракетка улетела и брякнулась на бетон покрытия. Мяч валялся у моих ног.
Я подняла его, подошла к сетке и подождала соперницу. Когда я пожимала ей руку, мой большой палец трясся так сильно, что она отшатнулась, как от укуса.
«И все?» – спросила она. Длинноногая девушка из южного пригорода с невысоким игровым рейтингом.
«Поздравляю», – сказала я.
«И вы совсем не хотите…»
«Я не могу».
У нее были две косички, волосы на голове были забраны заколками-невидимками. Напульсники на запястьях. На шее поблескивал какой-то талисман. «Вы здорово играли», – сказала она скорее с любопытством, чем язвительно.
«Вы победили. Удачи».
Я собрала вещи и пошла к машине.
Однажды я натолкнулась в нашем городке на мать одной из моих одноклассниц в начальной школе. Финикс Уайнберг пришла в наш класс незадолго до того, как мы разбежались по средним школам, но и она, и ее мама мне очень нравились. Как и моя мать, до появления на свет дочери миссис Уайнберг была фотомоделью. В отличие от моей матери, она вышла замуж за еврея-архитектора и переехала в фермерский дом в сельской местности. О ее прошлом в модельном бизнесе напоминали фотографии, украшавшие стены их дома, в том числе одна, на которой ее единственной одеждой был питон. Моя мама ее не видела, но это и к лучшему. Миссис Уайнберг говорила, что ограничилась только одним ребенком, потому что хочет «попробовать все один раз». До рождения Финикс она победила рак в поздней стадии, и ее дочь росла с пониманием того, что рецидив возможен в любое время. Фи спешила жить. Она первой обзавелась бойфрендом. Она первой стала флиртовать и кокетничать. И она была готова первой рассмеяться в любой момент. К фермерскому дому отец Фи пристроил высоченную гостиную с шарообразными светильниками и прорезями в потолке, сквозь которые было видно небо. Под стропилами их кухни на насесте сидел попугай и дразнил собаку. Сохранившаяся от первых хозяев разрубочная колода пестрела следами ударов топора.
«Вот сюда клали голову курицы», – говорила нам мисс Уайнберг, указывая на них.
Еще более фантастичными на мой одиннадцатилетний взгляд выглядели многочисленные гирлянды разноцветных матовых лампочек в комнате Фи.
«Но зачем? Они разве празднуют Рождество?» – хмурилась моя мама.
Папа предположил, что они пожароопасны. Я не стала рассказывать про свисавшие до самого пола подвесные декоративные конструкции, сквозь которые Фи скользила как рыбка в волнах.
Как всегда элегантная миссис Уайнберг была в городе по делам и сразу же направилась ко мне. В равной мере мне захотелось и обнять ее, и скрыться из виду.
«Пожалуйста, зови меня Барбара!» – сказала она. На ней были ее обычные массивные темные очки на кожаном шнурке, как будто позаимствованные у военного пилота. Ее ярко накрашенные губы излучали все ту же улыбку, которой я в свое время тщательно, но безуспешно пыталась подражать. Похоже, она действительно рада меня видеть. Должно быть, ничего не знает.
«А как там Фи?» – спросила я.
В отъезде с отцом. У Финикс все нормально. У Финикс все прекрасно. А как дела у меня? Как учеба? Уже в выпускном классе? Да не может быть!
Наверное, у меня был какой-то странный вид, потому что она сняла свои темные очки и наклонилась ко мне. Вблизи ее красота была какой-то непривычной – размер губ, поверхность щек.
«Что-то случилось?» – спросила она.
«Нечто на самом деле ужасное, – почти непроизвольно выпалила я. – В школе со мной случилась действительно ужасная вещь, и теперь этим занимаются полицейские, а я не знаю, как мне разговаривать обо всем этом с родителями».
Мы стояли перед банком. Миссис Уайнберг не вздрогнула и не посмотрела в сторону.
«Не хочешь как-нибудь заехать? Попьем чаю и поговорим об этом?» – предложила она.
Я поехала к ним, не сказав об этом маме.
Езда за рулем по улицам и шоссе, которые я прежде видела только из пассажирского окна, напоминала чем-то мои пробежки в окрестностях школы. Я осваивала местность, училась быть одной в неизведанном мире. На свеженанесенной двойной сплошной Вокиген-роуд я увидела мертвого енота. Я проехала мимо кондитерской фабрики, построенной вплотную к ограде старого церковного кладбища. Как-то раз, когда мы были маленькими, папа сказал, что там хоронят тех, кто объедается тортами. Только сейчас, в шестнадцать лет, до меня дошло, что это была шутка. Что он посмотрел в зеркало заднего вида и сказал это своим детям, потому что от усталости или раздражения его настигло мимолетное ожесточение.
Дверь мне открыла миссис Уайнберг. На ней были узкие джинсы и полусапожки на низком каблуке. «Мистер Уайнберг у себя в мастерской вместе с попугаем», – объяснила она. Собака дремала на дощатом полу. Миссис У. вручила мне кружку с чаем.
Я рассказала ей про Рика и Тэза.
«Вот ведь подонки, – сказала она. – Как только посмели».
Мне захотелось убедиться в том, что я не ошибаюсь, и я поднажала: «А потом я по собственной инициативе лишилась девственности с парнем, которому и пары слов-то не сказала. И после этого наделала еще немало глупостей».
«Ну, это нормально».
У нее были огромные глаза, прямо-таки мультяшные.
«Нормально?»
«Конечно. Ты же в разобранном состоянии. Они лишили тебя чувства собственного достоинства и растоптали твои личные границы. Естественно, нужно время, чтобы восстановить все это».
Я глотнула чаю. На вкус он отдавал опаленным садом.
«А сколько примерно?»
Она внимательно смотрела на меня. Она посчитала хорошим знаком то, что я рассказала ей о случившемся, но сейчас видела полный хаос.
«Думаю, много. И еще я думаю, что ты можешь как-то помогать себе».
Я подождала.
«Тебе нужно заниматься собой, Лэйси», – сказала она.
«Я не умею».
Она улыбнулась: «Во-первых. Где ты собираешься учиться дальше?»
«Вернусь туда же», – поспешно сказала я.
Она делано улыбнулась с беспощадно ироничным видом.
«Нет, действительно, так будет лучше. Правда. Мне остался год, у меня там подруги, есть бойфренд», – я понимала, что про зачисление в колледж лучше не упоминать, потому что в отличие от моих родителей миссис Уайнберг не парилась по этому поводу.
«Ты наверняка сможешь получить все это где-то еще».
«Не смогу. Больше негде».
«Понимаю. Что ж, тогда тебе придется стать немного креативнее, согласна?»
Я подумала о книгах Тома Роббинса. Да, я понимала, что они достаточно бестолковые. Но это чтение вводило меня в какой-то нереальный транс, благодаря которому я могла некоторое время считать, что окружающий мир шире, ярче и безопаснее, чем я думаю. Мой кайф мог длиться целый час и даже дольше. Она имела в виду вот это?
«Я занимаюсь независимым научным исследованием с преподавательницей, которая мне очень нравится».
Она кивнула: «Расскажи мне про своего бойфренда».
«А, да это Скотти, – как будто про всем известного человека. – Ну, он очень милый. Мягкий. Раньше он встречался с моей подругой, но она ушла из школы, и мы с ним типа сблизились».
«Еще чайку?»
Я подводила ее. Целебный эликсир оказался слишком крепким. Она проявила заботу, которую я была еще не готова принимать. И у меня складывалось странное ощущение, что своим приездом сюда я предала маму. С ней я обо всем этом не говорила. Мне казалось, что это попросту невозможно.
«А он знает? Твой бойфренд?»
«О случившемся? Да. Ну, в самых общих чертах».
Она опять кивнула: «Школьное начальство, должно быть, просто обалдело, когда выяснилось, что эти сволочи тебя заразили. Не иначе, они были в шоке, да?»
Мне не хотелось признаваться в том, о чем я на тот момент не задумывалась. В том, что на самом деле мистер Мэттьюз отнюдь не был шокирован.
«Да», – еле слышно сказала я.
«Ну вот. И как ты будешь справляться с этим?»
Я сказала, что не очень понимаю, но все обязательно будет нормально.
«Ты читаешь?»
«Да. Много».
«Дневник ведешь?»
«Нет», – век бы не слышать собственного голоса.
«Молишься?»
Ммм.
«Медитируешь?»
Я помотала головой.
«Работа с энергией? Работа со снами?»
Я поставила свою кружку.
«Погоди-ка, – сказала она, постучав пальцами по кухонному столу. – Сейчас вернусь».
Я осталась наедине со старинными створчатыми окнами. Необрабатываемые угодья пока еще не нарезали под жилую застройку, и сквозь неровное стекло были видны только бескрайние поля и голубое небо. Над полями кружили скворцы. Так мне сказала в свое время Финикс.
Миссис Уайнберг вернулась с несколькими потрепанными книжками карманного формата. Браслеты на ее руках и пряжки сапог позвякивали. Я не бывала на Манхэттене и не читала «Vogue», так что не очень понимала, как следует отнестись к ее манере одеваться и коротко остриженным волосам. Она вполне могла сойти за террористку.
«Понимаешь, я в каком-то смысле хиппи, – сказала она. – Это, конечно, слегка зашкаливает, но, раз уж ты собралась туда возвращаться, тебе потребуется немного веры».
Она положила книжки на стол.
«Карлос Кастанеда», – прочитала я, исковеркав фамилию.
Она поправила меня.
«Простите».
Она коснулась моей руки: «Знать все невозможно».
«Хорошо».
«Никогда не встречала шамана?»
Я покачала головой.
«Уверена?»
«Вполне».
«Бери их. Если будут в помощь, отлично. Если нет, просто отложи в сторону. Но я поняла, что некоторые из его идей кое-когда оказываются очень к месту».
В ее «кое-когда» мне послышалось воспоминание о раке. На секунду я задумалась, не больно ли ей расставаться с этими книгами, верит ли она, что я верну их. Может быть, они нужны ей для собственной дочери? Или моя старая подруга Фи уже преодолела подобные вызовы и повзрослела окончательно?
«Вы уверены?» – спросила я.
«Абсолютно. Не торопись. Вкушай их».
Яркая улыбка накрашенных губ.
Ее запястье обвивали четки из прозрачных бусинок, которые она задумчиво перебирала, разговаривая со мной. Я испугалась, что миссис Уайнберг зачем-то отдаст мне еще и этот браслет, но она оставила его себе.
После разговора с Биллом Мэттьюзом родители начали вести телефонные беседы относительно школы Св. Павла из папиного кабинета в конце коридора. Телефон работал в режиме громкой связи, папа делал заметки в своих блокнотах в клеточку. Он писал автоматическим карандашом с серебристой кнопочкой, под которой был ластик. Таких карандашей у него было два – черный и красный. И грифель, и ластик, и даже кнопочка были заменяемыми, и он годами пользовался одними и теми же принадлежностями. Он был левшой, и бумага в клеточку помогала ему выравнивать его мелкий почерк.
Я не должна была присутствовать на этих телефонных обсуждениях. Мама и папа старались оберегать меня. Но поскольку предмет был слишком уж личным, каждый раз, когда они уединялись для беседы, мне становилось не по себе. Я усаживалась на окно в своей комнате или мерила шагами края ковра в столовой. Либо им не составит труда найти меня, либо мне вообще ничего не скажут. Проблема не оставляла нас ни на минуту. Мои наставники не возвращали звонки, и родители ходили с красными глазами. Мама утверждала, что школа занимается укрывательством, но я так не думала. Какое там укрывательство! Меня же просто выставили на всеобщее обозрение. Мамина ярость пугала. Папа вроде бы соглашался со мной.
«Давай хотя бы дождемся их реакции, – увещевал он ее. – Давай посмотрим, что они будут делать».
Вдобавок я еще не понимала, как школа занимается нашим делом. Никто не проинформировал меня о том, к чему их обязывает закон, а в то, что они постараются компенсировать моральный ущерб, я не верила изначально.
«Поверь, они скорее похоронят нашу дочь, чем позволят этому выйти наружу», – пророчила мама.
Я не понимала. Что значит выйти наружу? Как это – похоронят меня?
Родители считали, что щадят меня, не сообщая всех подробностей. Я считала, что щажу их, ничего не рассказывая о том, как пережила все это. Было совершенно очевидно, что очень скоро первое неизбежно вступит в противоречие со вторым. И как бы я ни страшилась этого, мне хотелось, чтобы наступила расплата, которую полагала заслуженной.
Как-то раз мама ворвалась в столовую и возвестила, как будто все только этого и ждали: «Окружной прокурор сказал, что школа Св. Павла его достала».
Летом мы не пользовались столовой. Серебряные подсвечники переставлялись со стола в горку, все остальное рассовывали по полкам буфета. В побуревшем зеркале из дома моей прабабушки отражался наш задний дворик. Пригородная идиллия.
Я перестала мерить комнату ногами: «Что это значит?»
«Это значит, что он хочет выдвинуть обвинения против этих… мальчиков. Потому что они были совершеннолетними, а тебе было пятнадцать, и еще потому, что подобные вещи творились в этой школе годами, а начальство занималось укрывательством. Он десять лет ждал возможности заняться школой Св. Павла. Так и сказал. А ты теперь явная улика».
Я не удивилась, что мама использует такие слова, как «укрывательство» или «явная улика». Метать гром и молнии было для нее естественным делом, особенно когда она считала себя обманутой. Так что я машинально сделала скидку на риторику и не оценила эту новость по достоинству.
Но сейчас у мамы появился новый серьезный довод.
«Окружной прокурор, Лэйси», – повторила она с нажимом. Он стал ладьей за королевой. В детстве папа учил меня играть в шахматы. Такой комбинацией можно очистить доску.
Мой голос прозвучал тихо. Я еще не отошла от явной улики.
«Значит, вернуться я не смогу?»
«Они прижмут эту школу. Нет, ты туда не вернешься».
Это было в конце июня.
«Но куда я поеду?»
«Не знаю. Салли Лэйн говорит, что в Тэчер просто замечательно. Это в Калифорнии. Говорит, что это совсем другое дело по сравнению со Св. Павлом. Можем позвонить туда ближе к вечеру и узнать, есть ли у них места».
«Я вернусь. Я cобираюсь заканчивать эту школу», – сказала я маме.
Она всплеснула руками и выпалила: «Да как же я смогу отправить тебя туда! Да я же не вынесу этого!»
Она заплакала, а я тут же обратилась в камень. Она уткнулась лбом в стену столовой и плакала, то и дело причитая: «Не знаю, как я это переживу!»
Мне хотелось встряхнуть ее, сказать: «Такова жизнь, видишь ли».
Она отвернулась от стены, чтобы попытаться еще раз: «Лэйси».
«Что?»
«Школьное начальство так ничего и не сообщило полиции. Ты понимаешь? Они так и не сообщили. Они позволили этим мальчикам спокойно получить дипломы. Они дали им уехать. Ты это понимаешь?»
Разумеется, я это понимала. Что в этом такого нового для нее? Что такого удивительного? Рик получил награду за достижения в спорте. В день вручения он наверняка стоял прямо у флагштока, гордо держа свою серебряную табличку над головой.
«Они собираются начать учебный год как будто ничего не случилось».
«Ну и слава богу», – подумала я.
«Полиция Конкорда хочет провести расследование с прицелом на возбуждение дела. Это требование закона, и, похоже, есть некоторые разногласия относительно того, как… ммм, все было. Ну, то есть, что они делали», – она сжала себе горло, чтобы показать.
Я немного приободрилась. С тех пор, как доктор Керроу рассказала мне о возрасте согласия, я вцепилась в эту идею как в феерической красоты драгоценность. Она слишком ценная, чтобы выставлять ее напоказ, немного вульгарная, чтобы носить, но это ресурс, который может помочь мне спастись на войне. Оказывается, закон заранее предполагает невиновность ребенка или по меньшей мере допускает ее в случае полового контакта со взрослым. Сила вторгается на территорию страсти (если, конечно, таковая вообще имеет место) так глубоко, что желание становится фальшивкой. Согласие невозможно. Неважно, что утверждает кто угодно еще. Закон говорит, что это не моя вина.
«Ну, ладно. Что мне нужно будет сделать? – спросила я маму. – Я буду рада сказать правду».
«Тебя вызовут в суд и попросят дать показания против этих мальчиков. И, возможно, против школы. Я пока не знаю. Нам придется нанять адвоката».
«А зачем мне понадобится адвокат?»
«Для защиты твоих интересов. Окружной прокурор сказал мне, что это происходило не раз и не два. Что в этом кампусе насиловали детей, а школьное начальство это покрывало».
Другие дети не интересовали меня ни разу. Я знать их не знала и подумала, что раз я решала свои проблемы сама, то и им стоило бы поступать точно так же.
Она преисполнилась какой-то восторженной решимостью: «Ангел мой, по-моему, настало время покончить с этими делами раз и навсегда. Я действительно так считаю».
Для кого именно настало время? Они отправили меня в эту школу, заставили остаться, и будь я проклята, если теперь брошу все это. Смотреть, как школа превращается в нечто не просто проблемное, а враждебное, способное бросить тень на мое будущее? Нет уж, мэм. Я закончу эту школу, хоть умри.
«Мне не хочется всем этим заниматься. Я просто хочу вернуться», – сказала я.
«Обдумай это. Ну, пожалуйста, может быть, все же подумаешь?» – взмолилась мама.
Я сказала ей, что подумаю.
Затем у папы состоялся тяжелый разговор с ректором. Отец гордился своей восприимчивостью и спокойствием. Ему были несвойственны импульсивность и горячность, и переубедить его было нелегко. Он достал свой блокнот, приготовил автоматический карандаш и сказал преподобному Кларку, что не видит никакого прогресса. Разве школа известила колледжи этих мальчиков? Разве школа переговорила с их родителями? Почему ничего из этого не сделано?
И да, сказал папа, его дочь хочет вернуться к учебе, как, собственно, и планировалось, и они с мамой уверены, что школа сделает все возможное, чтобы радушно ее встретить. Как и положено сообществу священнослужителей и педагогов. Она отличная ученица, которая вносит свою лепту в спортивную и общественную жизнь школы. Об этом свидетельствуют все без исключения отчеты и ведомости успеваемости.
Ректор и не собирался идти навстречу. С окончанием школы мальчики вышли из сферы ответственности администрации. По словам всех, кроме меня самой, это произошло по взаимному согласию. Я слишком долго молчала. Если я была настолько расстроена, то почему сразу же не обратилась к кому-то из учителей или наставников? Многие преподаватели знали меня и смогли бы помочь. У меня были буквально сотни возможностей сказать об этом. А я решила сделать это только сейчас? Наверное, лучше оставить это на усмотрение подростков. Наверное, нам, взрослым, следует признать, что, к глубокому сожалению, на самом деле здесь нечего обсуждать.
Ректор не сознался, что юридическая обязанность сообщить об изнасиловании в полицию лежит только на одной стороне, и не на моей. Школа провалила этот первый экзамен. Полиция Конкорда ничего не знала до звонка моего врача. Получается, что из-за этого полицейские просто опоздали допросить мальчиков прежде, чем те покинули пределы штата.
По существу, ректор говорил одно: «Почему Лэйси никому не сказала?»
На что папа отвечал: «Она сказала. Именно поэтому мы сейчас и беседуем».
Даже папа, который всегда верил в лучшее до самого последнего момента, начал думать, что окружной прокурор на верном пути.
«Думаю, нам следует вчинить школе иск. Это единственный способ заставить их признать факт случившегося», – сказала мама за ужином.
«Похоже, ты права», – вздохнул папа.
Брат, которому тем летом шел двенадцатый год, оторвался от еды и спросил: «А что значит вчинить иск?»
Где он был весь июнь с июлем? Понятия не имею. Ходил в походы, гостил у друзей, перебирал свои бейсбольные открытки.
«Это значит дать нагоняй», – сказала мама.
«Мама имеет в виду судебный процесс, к которому прибегают в случае неразрешимых другими способами противоречий сторон», – уточнил папа.
«А-аа».
«Но тогда я не смогу вернуться», – сказала я.
«Нет», – сказала мама.
«Нет», – сказал папа.
«Ты останешься дома?» – спросил брат.
Я ответила отрицательно.
«Ну, может быть», – неуверенно сказал папа.
«А как же Принстон?»
Папа сжал губы и слегка скривился. Словно маленький мальчик, который вот-вот заплачет: «Постараемся объяснить это в твоей заявке на поступление».
«То есть мне нужно будет обо всем об этом написать? И пусть все знают?»
Я представила себе будущее, в котором я обычная новенькая без скандального прошлого. Но школа Св. Павла уже сделала свое дело. Я попала в капкан. Собрать всех моих однокашников, объявить им, что я больна, и распустить на летние каникулы по домам – просто гениальная мысль. Как же быстро разошлись слухи! На первом курсе колледжа второкурсница, которую я знать не знала, крикнула с другой стороны улицы моему спутнику: «А ты в курсе, что у нее герпес?» Через много лет мужчина, с которым я встречалась в Калифорнии, поехал в Нью-Йорк на премьеру спектакля, который поставил его близкий друг. Помимо режиссуры этот человек преподавал в университете, и на премьере были некоторые из его студентов. Когда мой бойфренд упомянул мое имя, один из них мгновенно отозвался: «А, да, она классная. Но только у нее герпес».
Я навсегда обречена оставаться той, кому нужно потрясенно соображать, что ответить. Да, но это не моя вина? Да, но вы ни в коем случае не заразитесь от меня, если только не полезете туда?
Мой брат Джеймс Эллис Кроуфорд III перешел в шестой класс, и родители уже подумывали о том, чтобы отправить его в частную школу. Одним из вариантов была школа в Гротоне – она была единственной, которую можно было считать своего рода эквивалентом школы Св. Павла. Андовер и Эксетер тоже давали прекрасное образование, но были уж слишком громадными. Все остальные были просто замечательными. Но гротонская школа была уютной, имела долгую историю, и, помимо прочего, в ней отучились все Лэйны, включая Джеда. Моему брату нужно было почувствовать себя на своем месте в этой новой для него благородной и загадочной среде. А все мои проблемы должны были стать его проблемами, и он уже понимал это.
«А зачем вы хотите вчинить иск школе Св. Павла?» – спросил он.
«Чтобы заставить их сказать правду, мой дорогой», – ответила мама.
«О том, как обошлись с Лэйси?»
«Да. О том, как обошлись с Лэйси».
«Те два мальчика».
«Мужчины», – сказал папа.
«Да», – подтвердила мама.
«И очень плохо обошлись», – сказал брат.
«Да», – сказал папа.
«Это было сексуальное посягательство», – сказал Джеймс. Слышать такие слова от него было по меньшей мере непривычно.
Родители переглянулись.
«Именно так», – сказал папа.
Брат понял, что дальнейшие расспросы неуместны, и кивнул. После чего в чисто отцовской манере посмотрел на меня с сочувственным вздохом и сказал: «Понятно».
Мама опять заплакала, извинилась и ушла в спальню.
У себя в комнате я мысленно представила себе зал суда. В панелях темного дерева, чем-то напоминающий трапезную Койта в школе. Скамьи как в церкви. Образы расхаживающих туда-сюда адвокатов обеих сторон я позаимствовала из телесериалов. Меня спрашивают, как все было. Рик и Тэз сидят с другой стороны. Сутулясь, повесив головы. Изображают смиренность. Где-то вне поля моего зрения плачет моя мама. Адвокаты спрашивают меня: «Но это же вы пришли к ним, не так ли? В нарушение школьных правил? Правильно ли я понимаю, что вы не попытались убежать, не закричали и не отбивались? Да или нет, мисс Кроуфорд. Да или нет».
И далее к Шкафу. Вон он сидит, в задних рядах. Дурацкая прическа слегка выцвела под летним солнцем, рядом с ним его вечный прихвостень. Чуть подальше – Джонни Деверо. Еще дальше – милейший Тимоти Макалистер, этот улыбчивый простодушный хиппи. Все они показывают мне, какой я была и до чего дошла. Словно духи Скруджу (имеется в виду главный герой «Рождественской песни» Чарлза Диккенса. – Прим. пер.). Родители понимают, что вырастили потаскушку. Я примиряюсь с этим – ведь была практически уверена, что это неизбежно откроется им. Однако венцом моих страданий того лета было даже не представление родителей обо мне, а бесконечные логические построения, из которых следовало, что мое поведение после изнасилования доказывает, что никакого изнасилования на самом деле не было. «Ты хотела этого. Даже если ты так не считаешь и утверждаешь обратное, ты хотела этого», – вот что они говорят.
«Заберите у меня все, – думала я. – Отнимите у меня мою школу, моих подруг, любовь родителей. Но не смейте рассказывать мне, чего я хотела и кем была в тот вечер, когда поговорила с вами по телефону и решила, что вам тяжело».
Вот почему воспоминание о Рике, несущем меня на руках после несчастного случая с великом, вызвало во мне такую бурю эмоций. Я увидела себя девочкой, которой больно, девочкой, нуждающейся в помощи. Никто не сможет это отрицать. И он, даже он, понимал это. Вот почему он взял меня на руки и понес в медпункт.
И при воспоминании о ней, той, которую я целый год изгоняла из памяти, во мне что-то вспыхнуло.
В июле нас официально известили, что администрация школы совместно с адвокатом из авторитетной юридической фирмы Orr&Reno хочет кое о чем сообщить.
Отец достал свой блокнот в клеточку. Меня не позвали в библиотеку, где происходил тот телефонный разговор, и я сидела в своей комнате за закрытой дверью и смотрела из окна на короткую подъездную дорожку к нашему дому. Она выходила на главную транспортную артерию городка – двухполосное шоссе, обсаженное старыми деревьями. Летом оно превращалось в настоящий зеленый туннель. Я слушала шуршание шин и смотрела, как колышется листва.
В дверь постучали. Вошли родители. Вид у них был бледный.
Я переместилась с окна на свою кровать и устроилась ровно посередине. Передо мной бок о бок стояли родители.
«Что там?» – упавшим голосом спросила я.
Заговорил только папа: «Адвокат школы сказал, что твое возвращение в кампус нежелательно».
«Что? Почему?»
«Ну, у них целый список вещей, которые они готовы тебе предъявить. То есть если ты готова выдвинуть обвинения против этих мальчиков, то будешь давать показания в суде, и вот что они собираются тебе предъявить».
Он взял свой блокнот в клеточку и стал читать: «Первое. Лэйси употребляет наркотики. Второе. Лэйси торгует наркотиками. Она продавала прозак и другие рецептурные препараты ученикам, тем самым подвергая их опасности. Третье. Лэйси регулярно злоупотребляет правами и нарушает установленные правила. Четвертое. Лэйси – распутница, вступавшая в интимные отношения с целым рядом школьников, включая обвиняемых. Пятое. Лэйси не место в школе Св. Павла».
Папа опустил блокнот и устремил на меня свой недовольный суровый взгляд. Мама отвела глаза. Момент, когда он мог бы посмеяться по поводу наркоторговли, миновал. Момент, когда мы могли бы начать крушить все вокруг, тоже миновал. Они просто стояли с непроницаемым видом, словно осовремененная версия пары с картины «Американская готика» (знаменитая картина американского художника Гранта Вуда. – Прим. пер.), только с блокнотом в папиной руке вместо вил.
Я не могла пройти мимо упоминания о прозаке. Я зациклилась на этом слове. Оно изначально отталкивало своей пошлой неестественностью, а сейчас мне пришлось вникать, почему я его слышу. Никто не знал, что я принимала это лекарство. Кто им сказал? Что они выдумывают? Я не потеряла ни одной таблетки и никому их не давала. Помыслить о том, что я могла торговать этим или каким-нибудь другим лекарством, было чистым безумием. Для этого не было ни малейших оснований.
Если, конечно, вы не собрались откровенно лгать. Если вы не копаетесь в медицинских документах девочки без ее согласия и не сообщаете о том, что обнаружили, администрации школы (и всем школьникам тоже). Если вы не готовы пойти на фальсификацию обвинений с целью отравить этой девочке жизнь. Тогда вы можете говорить что угодно.
Кто это был, деканы? Врачи? Юристы? Священники? Кто эти люди?
«О, боже», – сказала я, отчаянно борясь с рвотным позывом.
«В общем, они обещают уничтожить тебя», – сказал отец с дребезжанием в голосе. Это дребезжание ужаснуло меня. Папа зазвучал как старик.
Вплоть до этого момента я не хотела относиться к школе Св. Павла как к «ним». Сопротивлялась превращению зеленых лужаек, учебных занятий и знакомых мне людей в безликое учреждение, монолитное и безжалостное. Это казалось мне слишком простым, чересчур дихотомическим для человека, который там учится. Но я оказалась в дураках. Вопреки моим представлениям, эта игра не подразумевала ни честности, ни благоразумия. Я осторожничала и переживала. А они не спеша прицеливались.
Теперь мама смотрела на меня умоляющим взглядом. Я пыталась понять, что ей нужно. Это ссора или все же нет?
Папа продолжил: «Лэйси, они говорят, что у тебя были половые партнеры».
От мысли о подпольной торговле прозаком я перешла к гораздо менее занятному обвинению в подростковом сексе. Неужели именно это напрягает его в первую очередь?
«Они утверждают, что эти двое были не единственными. Это правда?»
Я ничего не ответила, и мама залилась слезами. Отец повернулся и обнял ее. Он посмотрел на меня поверх ее плеча и покачал головой.
Я попросила прощения.
Мама рыдала в папиных объятиях.
«Это не то, чего мы хотели для нашей дочери», – сказал он мне. Они ушли.
В тот вечер мама не вышла к ужину. Она приготовила его и оставила на плите. Брат был неестественно оживлен, отчасти в порядке самозащиты, отчасти претендуя на преимущество. Папа был холодно-учтив.
Я вновь и вновь мысленно возвращалась к его словам: «Это не то, чего мы хотели для нашей дочери». Мне казалось, что я только и делала, что пыталась дать им то, чего они хотели. Взаимное разочарование предоставляло возможность обсудить все это друг с другом. Но никто не начал этот разговор, и мы так и не поговорили.
То, что администрация школы выставила меня в роли наркоторговки, стало самой наглой ложью, с которой я когда-либо сталкивалась в моей жизни. Как и любая ложь, в которой нет ни намека на правду, она стала жестоким ударом. Разговаривать стало не о чем. Общение со школой прекратилось. Весь последующий дискурс был умело выстроенным, каждая фраза либо парировала удар, либо наносила ответный. Думаю, я смогла бы убедить суд в том, что никогда не торговала наркотиками. Любой школьник, попавшийся на этом, был бы немедленно исключен. Кроме того, запрещенными веществами занимался очень узкий круг учеников, ни один из которых не подтвердил бы мою принадлежность к нему. Утверждение о том, что я продавала прозак, а не кокаин, например, было просто смехотворным. Но задача этого обвинения и не состояла в том, чтобы предъявить факт. Это была угроза в мой адрес.
И, конечно же, они подменили предмет. Об этих мальчиках и том, что они сделали, уже и речи не было. Они прекрасно понимали, что теперь я должна направить все свои силы на избавление от репутации распутной нерадивой девицы с криминальными наклонностями, которую школа была вынуждена выбросить за борт своего корабля. Они боролись не за справедливость, они боролись за свою репутацию. А это значит, что в ход идут не факты, а инсинуации.
Какой колледж станет благожелательно рассматривать заявку на поступление абитуриентки, которую ее школа обвинила в торговле наркотиками? В то же время мои родители, как порождения своего времени и культуры, предпочли бы наркоторговку шлюхе. Как-никак, наркоманку можно вылечить.
Несколько десятилетий спустя, перечитывая свой собственный рассказ об изнасиловании в изложении моего педиатра, я с удивлением поняла, что читаю историю, принадлежащую к определенному жанру. Это был прямо-таки синопсис сценария порнофильма. Школьницей я не смотрела порно, поэтому тогда мне так не казалось, но сейчас это было очевидно. Незнакомые мужчины звонят девушке и рассказывают смехотворную ложь, на которую она покупается. Она приходит, и они сразу же берутся за дело. Один член, потом другой. Она ничего не спрашивает, они ничего не объясняют. Ей нужно вести себя тихо, чтобы не попасться. Побывав в ее горле так глубоко, что она едва не задохнулась, они говорят: «Теперь ты». Вот только я отказалась, вылезла в окно и была такова. А в фильме они бы трахали меня снова, а я изображала бы множественные громкие оргазмы.
Как взрослый человек в поисках смысла, я задалась вопросами. Действительно ли мальчики верили, что это на самом деле возможно? Решили воплотить порно в реальность, а я с самого начала повелась на эту ложь? Действительно ли они думали, что у нас есть что-то общее?
Разумеется, секс в порнографии не имеет ничего общего с близостью. И история про наркотики была выдумана школьным начальством в точном соответствии с законами этого жанра. Откровенное, оглушительно беспардонное вранье. Это понимали все – и мы, и они. Мои возражения («Да что вы, я не торговала наркотиками!») можно было бы счесть не более чем предварительными ласками. Их ложь должна была не убеждать, а принуждать. Так и было задумано. Вот в чем состоял весь смысл. Никому нет дела до того, как ты туда попала. Подробности – пустая трата времени. У истории может быть один-единственный финал – при любом раскладе девочка сдастся.
Мои родители больше не говорили со мной о том, что произошло в школе Св. Павла. Тема была закрыта.
Мы решали оргвопросы, примерно так же, как люди, которые собираются в путешествие – учитывают возможные проблемы вроде погоды или опозданий. На каком-то этапе я официально заявила, что не хочу, чтобы полиция продолжала заниматься этим делом. Пытаться помогать их расследованию без поддержки со стороны родителей было бы бессмысленно.
Как только стало понятно, что уголовного дела не будет, администрация школы, которая только что уверенно называла меня наркоторговкой, подтвердила мое зачисление в выпускной класс. Меня ждали с распростертыми объятиями. Как я понимала, договоренность состояла в следующем: я помалкиваю об изнасиловании, а они не мешают мне окончить школу и поступить в колледж. Отец ясно дал понять юристу школы, что ожидает именно этого.
Школа была в полном порядке. Они сделали меня. Моя бывшая подруга Натали узнала об этом раньше, чем я сама.
Отец вырвал листы с записями бесед из своего блокнота, положил их в красную папочку и куда-то убрал.
Спустя почти десять лет я приехала к родителям на выходные из Чикаго, где училась в аспирантуре. Они не так давно переехали, и папа приводил в порядок домашние архивы.
«Не вижу смысла хранить все это дальше, – сказал он, показывая на красную папку. – Возьми себе, если хочешь, или я отправляю это в шредер».
Я открыла папку и увидела пять пунктов обвинения, собственноручно записанных папой. Меня затрясло. Это было удивительно – я никак не ожидала, что сила воздействия сохранится так надолго. Я закрыла папку. Мне даже в голову не приходило, что этот документ все еще существует, и на тебе – вот он. Наркоторговка. Более дерзкая и взрослая версия меня рассмеялась бы.
«Наверное, мне было бы куда веселее, если бы я покуривала травку, – сказала бы она. – Может, стоит прямо сейчас свернуть себе нехилый косяк из этой бумаги в клеточку».
Я оставила эту красную папку себе. Положила ее в сумку и захватила с собой на очередной прием у психотерапевта. Маргарет специализировалась на юнгианском психоанализе. Вместе с мужем, тоже психоаналитиком, они занимались гендерными архетипами и ролями в отношениях. Он опубликовал несколько книг о маскулинности и вел семинары по проблемам возмужания. Считалось, что Маргарет очень успешно работает с жертвами сексуализированного насилия. Пара практиковала в своем доме неподалеку от кампуса Чикагского университета, где я работала на факультете филологии. Несмотря на мою склонность к нарративам, я была не в восторге от юнгианского подхода Маргарет. Мы то и дело экстраполировали мой личный опыт на что-нибудь универсальное, что, с одной стороны, губительно сказывалось на деталях, а с другой – слишком хорошо увязывалось с моим собственным безотчетным стремлением к отрицанию. В то время я уже довольно давно имела саморазрушительные наклонности, хотя внешне это было практически незаметно. (Аспирантура – отличная маскировка для самоненавистничества.)
Я рассказала Маргарет об этой папке. Она предложила оставить ее у нее. Надежное нейтральное место. Если мне захочется вернуть ее себе – нет проблем, а если не захочется, то и делать ничего не нужно. Это меня устроило.
По окончании наших встреч с Маргарет она время от времени напоминала мне об этой папке электронными письмами. Но я была все еще не готова. Перебралась в Европу, полностью изменила свою жизнь, встретила мужа. Обзавелась детьми.
Через много лет следователям понадобилось подкрепить фактами мой рассказ о том, что юристы школы сказали моим родителям. Они изучали возможность квалифицировать это как препятствование правосудию и попытку оказания давления на свидетелей. Можно ли вернуть эту папку?
Ну, разумеется, можно. Перед звонком Маргарет я захотела убедиться, что она живет все там же. Незадолго до того, как я загуглила фамилию Маргарет, муж убил ее выстрелом в голову. А потом и сам застрелился. Я прочитала ее некролог. Детей у них не было, сведения о душеприказчике отсутствовали.
Я позвонила в окружное управление юстиции, но там, по понятным причинам, хватало дел и без того, чтобы помогать мне в розысках красной папки. На протяжении часа меня перебрасывали из отдела в отдел. Потом какая-то женщина сказала: «А, это же бытовое насилие. Сейчас я вас переключу на нужного человека». В трубке что-то щелкнуло, и связь оборвалась.