Время навеки замерло в жемчужном доме. Красна девица, рожденная явь-птицей, рухнула наземь со стрелой, вонзившейся в нежную грудь. С тех пор Народ Грязи лишился своих крыльев и бродил по земле неприкаянный…

Первое, что я узнал, проснувшись на рассвете, – здесь запрещалось пить хмельное.

В тесной каморке единственным источником света была вделанная в стену труба с медными зеркалами внутри, по задумке заморского мастера переносящая лучи солнца с поверхности в мрачную обитель Братства. В воздухе стоял терпкий пьяный дух. Несколько моих соседей лежали вповалку у дубовой двери. Там же стоял седовласый человечек с непривычно гладким лицом и разочарованно цокал языком.

– Уже второй раз! Ничему вас жизнь не учит.

Я прислушался.

«Каким же будет наказание?»

Не каждый из них сможет доучиться до настоящего охотника на шишигари. Это стало ясно, когда седовласый наконец разбудил нарушителей порядка и объявил, что за еще один такой проступок их отправят наверх, добывать деньги для братьев. Тогда они могут больше не волноваться о получении духовного оружия… А пока пьяниц послали трезветь за мытьем полов.

Пока ученики пытались прийти в себя, старший наставник подошел ко мне и оглядел почти бесцветными глазами рваную одежду и следы краски на запястьях. Я вдруг понял, что он гораздо моложе, чем показалось сначала: лет тридцати, не больше.

– Отлично. Тебя привели вчера, – он не спрашивал, а утверждал. – Возьми в шкафу чистое одеяние и сходи к священному источнику. Тебе необходимо совершить омовение.

Не уточнив, уместно ли мыться в священной воде, я послушно кивнул. Ему‐то лучше знать.

– Как видишь, наш круг не одобряет праздности и пьянства. Это ведет к ослаблению духа, а слабый дух – к потере сосредоточенности. Советую поступить как многие здесь: начать бороться с изъянами души с помощью веры. Она даст покой.

Я снова кивнул.

– Старовер? Или новопрозревший? У нас теперь есть алтарь для подношений. Недавно получили в дар.

– Ни то ни другое. Мошенник.

Он не удивился.

– Что ж, не мне судить. Мы столетиями обманываем людей, говоря, что мир проще, чем он есть на самом деле. Если повезет, ты обернешь слабости в силу.

И седовласый мужчина вышел, оставив меня под впечатлением от этого разговора.

«Странные они тут. Ну да ничего, я уже определился. Я хочу жить».

Не знаю, стало ли ключевым моментом недоверие к словам Радогоста, но я не смог оставить свои идеи, словно ненужный хлам. То, что я видел, не было иллюзией. Ни один человек, даже обрети он нечеловеческие силы, не способен убить целое поселение. А значит, в наш мир пришло нечто новое. Оно готовится нанести удар, набирается сил. Я же должен выяснить, как с этим бороться.

Получив новую одежду взамен старой, я переоделся. Обновки оказались потертыми, но хотя бы чистыми.

Обитель фальшивых колдунов производила своеобразное впечатление. Давящее. Узкие коридоры, в которых было особо не развернуться, голые стены, мало света. Как вскоре выяснилось, это было сделано специально, чтобы подготовить разум новообращенных к постоянному стрессу. Тех, кто был не способен выжить в таких условиях, отправляли наверх. Все просто. Смагом мог стать только человек с железными нервами.

«И все же, – раздумывал я, прогуливаясь по второму этажу, – они могли бы выбрать место поприятнее. Здесь, под землей, мы как похороненные заживо».

Источник с чистой ледяной водой находился в дальнем помещении, между двумя дверьми с крепкими замками. Вода наполняла небольшой бассейн и через разлом медленно утекала куда‐то вниз.

Ножом, лежавшим в выступе, я кое‐как срезал бороду, поглядев на свое отражение в мутном зеркале во всю стену. Ополоснувшись и продрогнув насквозь, вернулся к себе.

Вскоре пришел Щука.

– О тебе уже знают. Ты должен идти.

– Куда? – хмыкнул я, пропустив вопрос о таинственном «знающем».

– На Лысую гору… Тьфу! Наставление слушать, куда же еще? Если все пройдет хорошо, ты станешь одним из нас. И постарайся задружиться с братьями и сестрами.

– Это еще зачем?

Я всегда с трудом сближался с людьми. Да и они со мной тоже.

– Так заведено. Или ты держишься вместе со всеми, или ты мертв. Одиночки редко преуспевают в нашем ремесле.

Я неохотно поднялся с кровати и поплелся за ним. Как давно я не был в роли подмастерья? Стало вдвойне неловко из-за воспоминаний о прошлом опыте. Но тут вряд ли мучили невинных животных и тайком изучали строение нечеловеческих тел.

Это вселяло определенную надежду.

Щука проводил меня до самой двери. Пока шли вдоль спальных комнат, он объяснял основы жизни Братства. Тут до сих пор чтили древние традиции. Верили, что буква «азес», похожая на изогнутую змею, и золотая серьга в ухе могли уберечь от теней и гибели.

В учебной комнате было теснее, чем в залах Сокольской Школы. Увидев свободное место, я втиснулся между двух верзил лет сорока, так называемых рарогов – учеников, еще не получивших клейма смага и не давших обет молчания на золоте.

Наступило время урока. Худой до изможденности юноша хорошо поставленным голосом начал рассказ и заговорил о зарождении Братства во времена смут.

Слепой бродяга спас жену Первого царя от чудовищной твари, поселившейся в ее горле. В благодарность слепцу были пожалованы земля и дом, где он стал обучать талантливых детей со всех концов света. Великий учитель показал, что можно быть слепым – и видеть, а будучи зрячим, не замечать очевидного. Тогда же, с благословения Рода Горохового, было принято решение хранить Знание в узком кругу посвященных.

Мы услышали о величайших достижениях предков, потом – о главных ошибках. После состоялась беседа о самоотречении и дисциплине. И так продолжалось до самой ночи.

Все следующие дни оказались похожи на этот. Нам рассказали и о том, как было придумано идеальное оружие против шишигари. Лучшие мастера вырезали духовные орудия из упавших ветвей Карколиста и закаляли мертвой водой. Единственный родник находился на севере, в Крепости-Улитке, где его охраняли лучшие воины.

Нас пичкали сладкими наставническими речами.

Смаги служат людям. Они не имеют права использовать знания во вред или для того, чтобы возвыситься над другими. Насилие запрещено. Семейные узы запрещены. Раскрытие тайн Братства… само собой, тоже оказалось под строжайшим запретом.

Сначала я пытался выяснить, сколько же будет длиться обучение. Мне было мало одной теории. Я жаждал действовать, но, видимо, наставники как раз пытались отсеять самых нетерпеливых. Никто не говорил всей правды. А когда я захотел отыскать Радогоста, его отсутствие мне объяснили отъездом на новое задание. Выходило так, что у Братства сильно не хватало опытных охотников.

Свободное время рароги проводили в библиотеке, изучая основы анатомии человека. Не умевшие читать были вынуждены обучаться сразу нескольким вещам одновременно. Меня спасал опыт прошлого обучения, но все равно было тяжко.

Нас обязывали заводить дружбу среди равных.

«Уважай братьев, верь наставникам».

Только я – человек, которого называли Душегубом из Фензино, – в новый круг по понятным причинам не вписывался.

Трапезничать приходилось в одиночестве, что, правда, никак не сказывалось на отвратительном вкусе местной похлебки. Нас не баловали: давали ее, воду да подсушенные лепешки – скудный рацион, подходивший тем, кого отравила Тьма.

Жить как прежде смаги не могли.

Через месяц, когда я выучил имена учителей и старших братьев, а также досконально изучил книги о наследии смагов, к лекциям добавились тренировки. На них я вновь встретил Лису и Велеса. Они попали в Братство чуть раньше меня, но уже успели покончить с книгами благодаря тому, что эти двое вроде бы имели предрасположенность к борьбе с шишигари. Везунчики.

Мы – два десятка разнополых рарогов – впервые стояли в освещенном факелами помещении. Было душно. Перед нами стояло с полсотни деревянных чурок, каждая выше любого из присутствующих. Верхушки оснований украшали лица, нарисованные на туго набитых стружкой мешках.

На жутко улыбавшихся столбах было надето по несколько железных ободков с закрепленными на них жердями и лезвиями разного количества и формы. Видимо, чтобы сделать врагов более самобытными, а сами тренировки – сложными.

Конструкция казалась одновременно пугающей и нелепой.

«Как они работают, где скрывается источник энергии?»

Старый смаг в рубашке с пустым рукавом на том месте, где должна была находиться правая рука, коротко обрисовал задачу. От нас ждали сущей мелочи: требовалось пройти через Лес Смерти.

Сквозь поле этих чучел.

– Мы покажем вам, что не каждый способен стать смагом, – добавил наставник загадочно.

Казалось бы, что сложного? Гибкость, терпение, и все получится. Но стоило парочке учеников приблизиться, как чурки ожили. А мы приступили к «прогулке».

Старые деревянные жерди крутились вдоль своей оси, желая больно врезаться в самое уязвимое место. Лес танцевал с нами танец смерти. Одному несчастному атакой напрочь срезало ухо. Мы почти сразу вывалились обратно, запыхавшиеся и напуганные. Однорукий наставник не торопился нас жалеть.

– Вы станете светом, пугающим тень, лишь тогда, когда пройдете этот путь до конца.

– Это невозможно! – возразил кто‐то.

– Тогда тебе не стоило и начинать. Дальше будет только хуже.

Он указал, как хрупкая Лиса скользит мимо крутящихся чурок, пока те скрипят в бессильной злобе. Она дошла до половины, но особо хитрый удар все же отбросил ее к стене. Девушка мгновенно вскочила на ноги, отряхнулась и, постаравшись не подать виду, что раздосадована неудачей, вернулась на место.

Наставник одобряюще потрепал девушку по плечу.

– Еще рано. Дух не усмирила. Потерпи, – произнеся это, он направился к крайним столбам. Мы затаили дыхание. Однорукий смаг неспешно преодолел расстояние до ближайшей преграды и возложил единственную ладонь на гладкий ствол. Чудное сооружение не шелохнулось.

– Да ну…

– Это как же так?!

Я разделял негодование остальных, и не понимал, зачем нас пытаются обвести вокруг пальца, и пристально вглядывался в сочленения деревянного механизма, надеясь понять, где крылся секрет. Тут определенно была какая‐то уловка: рычаг или типа того.

Но внезапно случилось то же, что и при охоте на многоногую шишигари. От напряжения заболели глаза, а мир дрогнул и раскололся на фрагменты…

Обычное зрение показывало привычную картину. А вот внутренний взор открыл запрятанное внутри чурок свечение – крохотные точки в каждой из фигур Леса Смерти.

«Смаги смогли их запечатать…» – это открытие лишило дара речи. Смаги додумались использовать тени для своих целей и заперли остатки тварей в тренировочных механизмах!

Смаг, стоящий рядом, испускал слабое пульсирующее тепло. Оно достигало точек, и те съеживались. Что бы он там ни делал, шишигари явно не были в восторге.

Не только мне, но и другим новеньким приходилось нелегко. Кодекс Братства Тишины запрещал своеволие и требовал полностью раствориться в общей цели. Конечно, из нас не пытались слепить безликих существ, которым были неведомы желания. Просто требовалось максимально усмирить плоть. А это, скажу я, не самая простая задача.

Много времени мы проводили, застывая на месте. Старшие считали, что так легче получалось услышать голос своих пороков. В свободные часы нас выводили наружу под присмотром какого‐нибудь наставника и заставляли обтираться снегом; потом уводили к окраине, где мы долго бегали. Рароги учились бороться друг с другом. Выходить в город по своей воле до окончания обучения запрещалось.

Пару раз меня пытались задирать. Каждая из попыток заканчивалась провалом. После трехрогого чудища люди не особо‐то и пугали. Правда, старших моя «нелюдимость» беспокоила, словно проблема была именно в ней, а не в отношении остальных учеников.

Большинство рарогов-мужчин старательно избегали того, кто уничтожил целую деревню. А малое количество обучавшихся здесь женщин давно образовали отдельную шайку, отгородившись от остальных учеников прочной завесой равнодушия.

Как‐то я попытался заговорить с Лисой, которую считал косвенной знакомой, а она напряженно замерла и, не повернувшись, предупредила:

– Еще хоть раз приблизишься, и я вырежу тебе кадык.

Вот тебе и единство смагов.

Слушать про священный долг давно приелось. От синяков, поставленных чурками, на теле живого места не было, сплошные ссадины и порезы. Мышцы ныли, налитые свинцовой тяжестью, и болела голова.

А ночью приходили сны, которым не было конца. В них багровая тварь пожирала детей, а я стоял, словно окаменевший, сжимая в руках серебряное зеркало и свиток Вахбагра Нозиза. Там мертвецы всегда оказывались рядом. И смеялись, смеялись, смеялись…

Иногда я слышал, как посреди ночи кто‐то из моих часто сменяющихся соседей плакал в подушку.

Люди легко ломаются. Стоит только вырвать их из привычной теплой почвы и лишить света.

К концу отсева рарогов осталось всего восемь. Нас собрали в особом месте – в покоях Верховного наставника Симеона.

Вот уж кто не отказывал себе в комфорте, так это он. Светлую благодаря зеркальным трубам комнату украшали картины, изображающие победы отважных смагов. Сбоку – огромная кровать, застеленная дорогими тканями, в центре стоял заваленный письменными принадлежностями стол. А рядом с ним разместилась статуя ястреба из цельного куска золотисто-черного янтаря, так и кричащая о богатстве владельца комнаты.

В этом обилии красок ветхий маленький человечек – мудрейший-из-смагов – смотрелся чужеродно, как фрагмент другой мозаики.

Говорили, что глаз этот смаг лишился в битве. Теперь его голову украшала расписная повязка, обязанная скрывать уродство. Он сидел на подушках, хрупкий, как веточник, и вокруг него будто бы распространялся покой.

Никакого волшебства, ничего подобного. Просто мы знали, кто находился перед нами и сколько он сделал за свой век.

– Не люблю высокопарные слова. В моей молодости люди знали, как хрупок мир и сколько камней заготовлено, дабы разбить его на мелкие осколки. Шишигари. Тени из золоченых чертогов Чернобога. Тьма. Это всего лишь прозвища. Следствие наших поступков – слабая рябь человечьих деяний на глади озера времени. – Симеон подкинул вверх ритуальный камень волхва и без усилий поймал его у самого пола. Поднял перед закрытыми тканью глазами, будто рассматривая. – Или страшилка, предостерегающая от ошибок, если угодно. Люди страшнее, братья мои. Люди будут ненавидеть вас и презирать без причины. А искать спасения во Тьме… Вы почти прошли обучение. Осталось последнее. – Он остановился, выдержав паузу. – Вы были ранены в день своей печали. Теперь необходимо умереть.

Рароги зашептались, хотя это считалось ужасным непочтением. Симеон слишком уверенно для слепца поднялся с места и приблизился к напряженным ученикам. Впился в них взглядом отсутствующих глаз так, что каждого взяла оторопь.

– Живой не сможет побороть саму смерть. У вас не будет семьи, вы не продолжите Род и не обессмертите себя в потомках. Когда осознаете, что значит быть смагом, вы продолжите обучение.

Нас отпустили, но я замешкался, продолжив разглядывать картины на стенах. Одна спряталась в самом дальнем углу, занавешенная бархатом, как раз за ястребом, поставленным так, что сразу и не разберешь, что находилось за ним. Я отодвинул край ткани, позволив свету проникнуть внутрь.

Мне открылось изображение совсем молодого юноши с шапкой смоляных кудрей и пронзительными синими глазами. Он был хорош. Отталкивающая красота, какая по нраву дворянским девкам: томная, печальная, будто болезненная. В руках он крепко сжимал деревянный меч, похожий на узкую иглу с зазубриной на конце.

За какие такие заслуги его портрет спрятали от любопытных глаз?

– Величайший из братьев. Данко Бледный – удивительный талант, глубокий, пытливый ум. Он в одиночку мог выстоять в битве с сотней врагов.

Верховный наставник стоял за моей спиной. Оказалось, я задержался у рисунка дольше необходимого. Остальные рароги уже ушли.

– Почему вы его закрыли? – поинтересовался я прямо.

Симеон беззубо улыбнулся и коснулся рукой старого рисунка.

– Данко был лучшим среди братьев. Какая несправедливость! Впасть в гордыню в столь юном возрасте… К сожалению, подобная участь была неизбежна. Знаешь, что он говорил про шишигари?

– В ваших книгах про это нет ни слова.

– Ну конечно. Мы скрываем от молодежи, чем окончилось его служение. Ведь всем нужны достойные примеры, люди без промахов. Так вот, Данко часто говорил, что шишигари просто иные. Не Тьма или абсолютное зло, но нечто неподвластное простому пониманию. Порождения зеркальных земель. Думаю, шишигари восхищали Данко.

– Как это возможно? – Я не поверил ушам. Симеон пожал плечами.

– Великие люди полны странностей.

– Почему же вы тогда оставили его изображение?

– Смаг украшает эти стены в трех случаях: когда он умирает в неравной борьбе с великой Тьмой или когда растворяется в ней при жизни. Иначе никак. Другие умерли прежде, чем успели разочаровать Братство.

Трех? Но я решил не указывать на очевидную оговорку. Верховный наставник был стар, как высохший колодец. Что ж, выходило, что итогом для каждого из нас была смерть: физическая или духовная, но абсолютно неизбежная.

«Спасибо богам за щедрость!»

Перед отбоем ко мне внезапно постучался Мечеслав – юркий румяный парень на год младше. Многие из отсеянных рарогов вынуждены были переехать: кто начинал работать в лавке, добывая деньги для смагов, кто – помогать с готовкой на кухне. Из-за того, что большинство комнат опустели, Мечеслав захотел поселиться ко мне.

– Да ну его, этот покой, одному скучно. Думаю, чего медлить? Все равно вместе охотиться будем. Ты как думаешь?.. – Он широко улыбнулся.

А думать тут было не о чем. Комната пустует, чего за нее цепляться? Личных вещей смаги не держали, считая это делом пустым. Поэтому Мечеслав, считай, перебрался ко мне сразу, как закинул ноги на соседнюю кровать.

С того момента мы начали общаться, и понемногу напряжение среди учеников стало спадать. Нам больше нечего было делить, ведь каждый получал соразмерно заслугам.

– Как ты попал в смаги? – спросил я однажды соседа по комнате.

Он сразу же насупился.

«Черт, глупый вопрос. Никто не приходит сюда добровольно, у каждого за пазухой есть свои раны».

– У нас бабку конем задавили. Ну, мы и решили дом обидчиков проклясть, – все же решил открыться Мечеслав. – Кость висельника достали, кровью на нее покапали и тому коню в корм подкинули. Тот, конечно, издох. А затем вернулся! В смысле, к нам вернулся, сизый весь, без зубов. И главное, видел его только я. Говорю, лошадь дохлая в огороде, а родные лишь пальцами у висков крутят. Ну а потом мы все болеть начали. Сильно. В общем, пришлось смагов звать: они пришли и увели тварину. И меня заодно, раз я зрячий оказался.

– То есть никто в тебя не вселялся? – удивился я.

– Тут вроде не все так просто. Есть те, кому силой глаза открывают, а у некоторых взгляд с рождения такой.

– Допустим. Но разве это похоже на шишигари?

– Так оно ж не шишигарью было, – простецки усмехнулся сосед, удивившись моей недогадливости. – Так, морок… От злого деяния над невинной гадиной. Они разные, эти сущности.

Вскоре после этого разговора оставшихся рарогов собрали в скрытой части библиотеки, где умещались лишь пара столов и книжная полка с древними фолиантами, ради нового витка обучения.

Здесь хранили бесценный опыт сражений смагов прошлого. На ветхих страницах описывались тонкости выслеживания шишигари и определения тяжести ее внедрения в носителя. А редкие иллюстрации вполне могли напугать даже самого стойкого богатыря. Жуткие, богомерзкие твари из Нави, результаты их слияния с людьми… А ведь кто‐то сражался с ними. Сражался – и побеждал.

Мы с жадностью кинулись на новую подачку. Как сразить врага, заманить в ловушку, найти слабое место или особый подход – мы желали знать всё. И хотя правды стало больше, чувствовалось, что наставники по-прежнему не открыли нам всех карт.