Их трое, рожденных в пустом чреве отца Чернобога силами самой Нави – многоликой-безликой материи.

Пламя губительное, Мать матерей и Коронованный раб…

Музыка. Визгливая, непрерывная, уводящая из реальности куда‐то в дебри бессознательных и сумбурных эмоций музыка захватила власть над моим телом. Она напоминала море, которое мне доводилось видеть на картинках.

Волны мелодий бились о барабанные перепонки, пытаясь заполнить череп. Неспособные обрести покой музыканты надрывались вовсю. Каш подыгрывал им на окарине, отбивая ногой такт. Намары пустились в пляс, если так вообще можно было называть их судорожные, непонятные рывки. Жители замка растворялись во всеобщем безумии. А я не мог.

Мое единственное оружие – бесполезную секиру, проданную обманщиком‐торгашом, – забрали в тот момент, когда братья покинули неф. Теперь она лежала в куче другого оружия.

Хотя сейчас от нее все равно не было бы никакого толка. Навалившееся бессилие держало крепче самых крепких оков.

Здесь не предусматривалось окон, чтобы увидеть восход солнца, и тут нельзя было устать или умереть. Время совершенно не ощущалось в этом странном и пугающем замке. Мы словно стали заложниками бесконечной ночи.

Поначалу намары пытались втянуть меня в свои игры. Они щипались, толкали меня в центр зала, где находилось темное отверстие, точно слепой глаз, следящий за танцующими. Я отбивался, я кричал. Я не хотел смотреть на то, что находилось там, внизу. Некий животный инстинкт непрерывно твердил: «Не позволь им сделать это».

А остатки моего любопытства умерли в день, когда лицо Беляны треснуло, подобно фарфоровой вазе.

По приказу Данко намары все же оставили меня в покое: подтащив к основанию роскошного трона, усадили на холодные ступени подле ног своего повелителя. В каждом их жесте скользила трусливая угодливость. Отрешенно я подумал: «Что он творил с этим бедным глупым народцем? Какими опытами достиг такой власти над ними?» – эта мысль пугала и завораживала одновременно.

Внезапно музыка утихла.

Сизые и бурые человечки в порванных пыльных одежках расступились, пропустив в центр образовавшегося круга… Ифанку. Точнее, ее часть.

Голова несчастной была насажена на ржавую конструкцию, формами напоминавшую человечий скелет. Такой же, только настоящий, нам когда‐то давно показывали в Сокольской Школе.

Золотые кудри девушки выпрямились и запутались в ребрах каркаса. Она неуклюже переступала с ноги на ногу, как ребенок, который учится ходить. Выглядело это омерзительно: при каждом движении новое тело тряслось и скрежетало, челюсть клацала с глухим щелчком.

Намары встретили появление Ифанки одобрительным визгом. Наступило время нового представления. Каш встал – я ощутил движение ледяного воздуха – и оглушительно, на весь неф хлопнул в ладоши.

Музыка заиграла с новой силой. Теперь это была гротескно-веселая танцевальная мелодия, искаженная звучанием расстроенных и неподходящих для игры инструментов.

Ифанка качнулась, взмахнула тонкими жезлами-руками. Неведомая сила повлекла конструкцию вдоль колонн, закружила в вихре. Эта же сила направляла неуклюжие конечности со злобой бездарного кукольника. Рот несчастной был открыт в немом крике. Несколько намаров взобрались на плечи друг к другу и, сравнявшись с девушкой, запрыгали вокруг.

Я не мог смотреть на эти издевательства.

«Несчастная… Если бы я только прогнал ее, если бы не поверил горю. Тогда бы она, быть может, жила!»

– Нравится? – прохладный голос бессмертного донесся сквозь стену шума.

Я впервые осмелился повернуться и взглянуть в пустые глаза бывшего брата:

– Прекрати. Прошу, перестань. Отпусти ее!

Каш улыбнулся бескровными губами Данко.

– Зачем? Ведь весело.

Тогда я бросился к родной секире, о которой все не переставал думать, и наставил на него. Оружие дрожало в слабых руках. По ощущениям это было сравнимо с попыткой муравья напугать спящего быка. Одно сонное движение – и никакая сила в мире не сможет отскрести меня от зеркального пола.

Изначальное дитя Нави, живущее в теле смага, приподняло брови. Оно хотело увидеть, что я стану делать дальше. Но на большее моих сил не хватило. Мышцы вновь свела парализующая судорога. Я пошатнулся, и тогда Каш дунул на кончик лезвия, и тот начал темнеть и рассыпаться прямо на глазах, пока не осталась одна рукоять.

– К чему бессмысленная ярость? Ты только навредишь себе.

Я оскалился. Он вздохнул.

– А наставник еще спрашивал, почему я не люблю людей. Вы же глупы, как сорняки, невежественны и не способны утихомирить гордыню, даже если от этого зависит будущее ваших родных.

Музыканты остановились, чтобы не мешать хозяину говорить. Каш (или все же Данко?) встал.

– Вы ищете человека, который приходил в Халькард полгода назад. Он принес сюда темное учение, заключил недозволительный договор с кем‐то из крепости. Я учуял течение его живи даже отсюда. Невероятный, ослепительный поток Силы.

– Кто он? – спросил я через силу.

– Языком смертных этого не объяснить, – отмахнулся Каш. – Вы все равно не поймете божественной игры, в которой мы всего‐то-навсего взаимозаменяемые статичные фигуры. Хотя ты, да, ты – отличаешься от других братьев. Твой поток тоже иной. Он словно бы осквернен, но при этом и очень чист. Хотел бы я знать, как так вышло. – Льдинки его зрачков подозрительно сузились.

– Т-твари. Бессмертные твари объявились в Славии. Они связаны с марргастами – камнями, которые находят подле рек. Мы должны знать… – я торопливо пытался пересказать все, что могло быть важным, пока он молчал.

– Как победить бессмертного? – перебил Каш, упоенно разведя руками. – Ну конечно! Это просто, и я отвечу тебе: абсолютно никак! Матрицы, замкнутые в круг, невозможно разрушить извне. Только изнутри. А это значит, что лишь боги способны внести понятие смерти в нестабильную парадигму. Ты понимаешь, человек? Понимаешь, в чем тут подвох?

– Нет.

Да, я не понимал.

«Столько непонятных слов… Он говорит, что мы проиграли, потому что боги хотят, чтобы по земле ходили такие твари, как трехрогий? Жестокость как раз в их духе».

– Но не все потеряно. Убейте пророка, несущего знание нижних миров. Он смертен, так как у его существования иная цель. Убьете его, и перемены придут позже. Матрицы, конечно, никуда не денутся. Но, быть может, вам удастся остановить надвигающуюся лавину.

– Убить Нигола, – прошептал я.

– Попробуйте, мои жалкие глупцы-братья.

Силы утекали сквозь пальцы. Я продрог и вспотел. Голодные взгляды тысяч падших намаров вонзались в спину. Пусть это и было опасно, но я не мог не спросить:

– Ты ведь тоже был смагом. Почему же пошел наперекор? Ты видел, как жестока тьма и что она делает с нами! Зачем ты принял ее? Для чего?

– Глупый комок глины… Кем быть лучше: слепцом или зрящим? Прозябать безногим или стоять на ногах? Я вечен! Я принял судьбу существа более древнего, чем весь ваш Срединный мир Яви! Здесь нет места волнениям живи, а ваши катастрофы ничего для него не значат: в этом замке все останется как было.

Данко слегка наклонился, поманил парочку слуг, указав при этом на меня. Намары с поклонами отошли от трона. На их сморщенных мордочках больше не было прежних отголосков мыслей.

– Интересно, сможешь ли ты, как прежде, верить в сказки Братства, столкнувшись с жестокостью света? Не проклятых камней вам стоит сейчас бояться. Есть вещи куда страшнее обратной стороны справедливости.

Я закричал, когда цепкие лапки сизых карликов облепили со всех сторон. Они окутывали, словно кокон из острых ноготков. Меня тащили к краю дыры в полу. Каш-Данко смотрел на нас равнодушно и будто бы устало.

– Сын грязи, твоя живь говорит о многом. Не принимай судьбу. Она сулит лишь мучения.

Это последнее, что я услышал из уст древнего чудища перед тем, как намары скинули меня в бездонную яму.

Ничто. Теплое убаюкивающее ничто. Быть никем, не мыслить, не чувствовать, не являться, не воплощать. Прекрасное ощущение. Уютнее, чем в утробе матери. Вдоль пустоты скользили продолговатые тени умерших, и их мягкие обрывки трепетали на несуществующем ветру.

«Я счастлив? Хотя нет, здесь нет места для подобного…»

В нематериальной колыбели, подвешенной над бездной, не было ничего, кроме равнодушного вечного покоя.

Боги существуют. Я ведь говорила тебе. А ты не слушал…

Тихий шепот. Он нарушает гармонию смерти. У меня нет голоса, поэтому отвечаю мыслями: «Раньше их не было».

Раньше?

«Когда я был жив».

Ближайшая тень нежно коснулась висков, словно поощрив такое признание: верно-верно.

Голос, напротив, был удивлен.

Ты и сейчас жив, глупый.

«Странно. Тогда почему сейчас мне не страшно? Я боялся всю жизнь. Постоянно, ежесекундно. Сначала грома, буки, наказания. Потом отца, который мог ударить в приступе нездоровой ярости. Возможности ошибиться и попасться на обмане. И так было, пока я не встретил краснорогого, который показал, что такое настоящий ужас. Из-за него меня больше нет».

Ты устал. Пойми: все, что происходило, делало из тебя «тебя». Того тебя, что нужен нашему миру. Твоя живь говорит с тобой через сны, так начни уже ее слушать. Боги существуют. И они… напуганы. Они не такие, какими их видите вы. Скоро поймешь.

«Пойму что?»

Твоя участь взывает к тебе, – равнодушно ответил голос.

«И что мне делать с ее зовом? Я слаб. Есть смаги куда сильнее меня. А я просто жалкий обманщик и вор».

Ты не вор. Но ты и не смаг. Смаги всего лишь искры от трения колес судьбы. Тебе же уготовано стать пожаром.

Внезапно уютность этого места показалась мне напускной. Мысли потихоньку приходили в порядок, разум прояснялся.

«Постой, о чем ты говоришь? Что значит пожаром?..»

Мои сравнения сложны для твоего закостеневшего ума? Ты слишком долго спал, Агниса. Время выполнять обещания.

«Но я не хочу! Куда‐то идти, бежать от кошмаров, нести важную миссию. Почему другие, будь то боги или смертные, могут решать мою судьбу? Я устал… Отпустите меня!»

Бедное глупое дитя. Ты так устал от бездействия. Возможно, покой будет наилучшим для тебя исходом?

Мягкий кокон, проникнувший в мое естество, внезапно стал сжиматься, точно удавка. Или, скорее, как блестящие кольца бесшумно подкравшейся змеи. Мрак треснул. Боль пронзила то, что оставалось от тела и сознания, и я беззвучно закричал. Со всех сторон было совершенное Ничто.

Потом это прекратилось. Так же внезапно, как и началось.

Довольно. Нельзя повернуть вспять Их решение. Все фигуры собраны. Все ждут своего часа. Не кори себя: на любое действие уготована обратная реакция. Ты тот, кто ты есть, об этом говорят поступки. А люди не могут перестать быть людьми. Даже если до конца будут отрицать себя.

Почему‐то мне показалось, что невидимая собеседница в этот момент говорила именно про Данко. Говорила с жестокой насмешкой.

Твоя участь, твой долг – гореть ярко. Пусть твое пламя покроет землю! Мир должен измениться. Пока не поздно, пока не стало слишком поздно!

«Не слишком поздно для чего?..»

Иди к началу.

«О чем ты? Да о чем же вы все мне талдычите?!»

Тишина и мрак.

«Ма…»

…Они нашли меня на лестнице, прямо перед открытыми воротами, когда я лежал без сознания. Каш принял жертву и прогнал смагов, сказав, что я уже получил необходимые ответы. Ойла недовольно хмурился в сторонке, пока остальные помогали мне прийти в себя. Его такой расклад наверняка не устраивал. Но что ж поделать, ведь я не напрашивался.

Выбравшись наружу, я постарался пересказать наш с Данко разговор, умолчав лишь про падение в бездонный колодец и разговор с давно умершим человеком.

Темнело.

Братья сказали, что я провел внутри проклятого замка несколько дней. Даже не верилось. Сейчас это место, казалось, готовилось закрыться, точно раковина хищного моллюска. Новая жертва усыпила древнее чудище еще на несколько лет. И все благодаря нам. Нам и нашей беспомощности.

Мы – всадники в серых плащах – повернули назад и направились прочь от проклятой башни, выраставшей из земли. Прочь от провала в мир Безмерной Мертвости.

Вжавшись в крепкую лошадиную шею, я оглянулся и в последний раз посмотрел туда, где сгнило само понятие жизни, а на дне колодца продолжили звучать голоса ушедших. Неужели это действительно произошло? Я мог ошибаться. В конце концов, я уже и не помнил, как звучал ее голос…

Да, я хотел оправдать случившееся страшным сном или какой‐то особенной способностью Изначального. Мертвецам ни к чему говорить с живыми. Вот только странность уже имела место быть: сначала в катакомбах под Каменновысью, потом в подвале с мавкой.

Этот голос снова спас мою жизнь. Голос матери.

Веленика ждала нас снаружи, за стенами крепости. У ног белой кобылицы кучно валялись полудохлые жвылы с обломками стрел, торчащими из отвердевших тел. Когда я спешился и поравнялся с наставницей, она крепко меня обняла.

– Вы узнали?.. – спросила она, едва сдержав волнение.

Ойла ответил быстрее, чем я открыл рот:

– Вот он узнал, – и звучало это почти как: «Какое совпадение! Снова этот доходяга в центре внимания».

– Каш говорил с ним, пока мы делали необходимое. – Фес так и не смог произнести правду о работе, которую каждые пять лет были вынуждены выполнять наши братья с Севера.

Мы решили вернуться в Крепость-Улитку. Там могли остаться следы пребывания Нигола. Если Каш не соврал, то лжепророк заключил с кем‐то договор и, возможно, создал еще одного бессмертного трехрогого. Подтверждением нашим догадкам служили недавние смерти.

– Но что будет, если мы столкнемся с очередным немертвием? – вяло поинтересовался я у Феса, дав ему пищу для размышления.

«Мы не готовы к схватке, как ни крути. Так еще и убить порождение лжепророка невозможно!»

– Надо рассказать братьям правду. Они достойны знать, что происходит прямо у них под носом. Вместе мы найдем выход. Если надо, вызовем помощь из столицы. Нельзя бросать их и Халькард беспомощными.

– Я уважаю твое мнение, брат. Допустим, мы найдем того, кто вступил в заговор с отступником. Надо будет привезти его в столицу и допросить. Сможет ли Индрик обеспечить нам незаметное отступление? Предателем может оказаться кто угодно. – Веленика настороженно водила луком по сторонам, пытаясь уловить мимолетное движение снега на нашем пути. Жвылы могли атаковать в любой момент.

Я постарался разложить подсказки Каша-Данко по полочкам памяти.

– Каш сказал, что был заключен договор. И что в Халькард принесено темное учение. Возможно ли, что Нигол искал себе ученика? Выходит, один он не справляется?

– Или он готовится к чему‐то, что может помешать его деятельности, – прохрипел Ойла.

В лапах старого ворона сверкал серебром грубоватый клинок из доброй стали, который тот любовно протирал тряпицей. Мне не нравилась его сосредоточенность. Старики первыми чувствовали дрожь земли, готовящейся к кровопролитию.

– Вы не задумывались, зачем кому‐то бесконтрольно плодить неубиваемых чудовищ? Не пустая же прихоть. Подобными силами просто так не раскидываются, кхе.

– Бесконтрольно ли? – заметил Фес. – Все упирается в причину возникновения тьмы и способ борьбы с ней. Остальное – пустые догадки.

– Нет ни одного доказательства, что существ, подобных трехрогому немертвию, нельзя уничтожить. Мы пока просто не нашли способ, как это сделать, – добавила Веленика. – Да, Каш говорит иное. Но он не желает облегчать нашу работу. Для него, как для истинно-Изначального дитя, наши жизни – пустяк. Вереница забавных фигур, не более. Он мог солгать.

– Зачем? – спросил я.

– Для развлечения. Или черви в его гнилой башке могли до конца пожрать остатки единственной извилины. – Лицо Ойлы заострилось, он внимательно посмотрел на свой меч единственным глазом. – Срединный мир не выдержит такого обилия бессмертных. Равновесие будет нарушено.

Я вспомнил слова из пустоты, но промолчал. Боги не такие, как вы думаете. Те, что допустили гибель невинной девочки ради создания трехрогого, вполне могли сотворить нечто подобное. И плевать им на равновесие.

– Каш все же подтвердил, что убийство Нигола приостановит бедствие. Если мы найдем ученика, то, выходит, надо будет избавиться и от него? – подключился к размышлениям я.

– Осторожно!

Стрела Веленики сбила жвылу в прыжке. Она пролетела мимо меня и с хлюпаньем исчезла в сугробе.

– Чертово семя, – следом за жвылой полетел плевок старика. – Когда‐нибудь я доберусь до той дыры в Кумельганах, что производит на свет всех этих уродов. И в руках у меня будет отнюдь не сталь, нет. Что‐нибудь горючее и в огромных количествах!

– Ты зря поддаешься гневу. Жители Кумельган не виновны в наших бедах. Они не врали, говоря, что не могут создать существо, подобное тому, которое резвилось во дворце. Эта сила, – Фес качнул головой, словно спал и не мог заставить себя проснуться, – сила не из нашего мира.

– Хочешь сказать, что здесь действительно могут быть замешаны боги? – осторожно спросил я, попытавшись подобраться к интересующей теме.

– Ты же не верил в них? Каш был так красноречив? – удивился Фес.

– Раньше не хотел верить. Но только глупец всегда остается непреклонен.

– И то верно, – согласился наставник. – Нет, не думаю, что это они. В книгах Братства нет упоминаний о встрече с богами. Всегда были лишь люди и окружавшие их тени. Мы одни с нашей бедой.

– Однако вы говорили мне, что шишигари – порождения Чернобога. Раз так, он мог выпустить из низших миров что‐то новое.

– Как в некоторых предсказаниях? Придут звери Тьмы и будут рвать всех, не разбирая, под какими богами те ходят? Вот уж не уверен.

– А Чернобог для многих из нас – это скорее символ бесконечной людской греховности, которая и порождает всех чудовищ, – печально улыбнулась Веленика.

Что ж, объяснила вполне доступно. Я и сам раньше не хотел принимать существования всемогущих персонажей с головами животных, имеющих сто рук и стреляющих огнем из божественных пупов. Не могли же все выдумки на свете оказаться правдой.

Но все же… все же зерно сомнений было посеяно, и притом весьма удачно.