Бойтесь вожделений своих.

Иначе они обретут форму.

Мы прибыли на постоялый двор «Зеленый филин» совершенно разбитые. Оставив лошадей конюху, я приказал проследить, чтобы у моей Зги всегда было много чистой воды. Черная красавица печально фыркнула: ей жуть как понравилось гулять на свежем воздухе, а вот возвращение в стойло не вызвало особого удовольствия.

«Ничего, скоро ты мне снова понадобишься. Совсем скоро».

Пока делили комнаты, я улучил момент, чтобы передать брошь Язрога его ученику. Руслан выдавил из себя благодарную улыбку и попросил дать ему побыть одному. Выглядел рарог изнеможенно. Сломанная рука распухла и онемела.

Лиса, делавшая перевязку, беспокоилась о том, как бы осколки кости не вызвали мясного гниения – неприятной хвори, от которой плоть умирала и ее требовалось отрезать, чтобы предотвратить распространение по телу. Напомнив Руслану следить за раной, я вышел в коридор.

Вот здесь начинались сложности. Предстояло выкрасть проклятый камень у одного из самых умных людей, что я видел, а затем – подобрать в пару к марргасту нужное оружие из обычной, земной стали.

Решиться на кражу сложно лишь в первый раз: страшно, и мысли глупые гуляют. Потом успех зависит уже от мастерства и от того, насколько хорошо получается владеть своими чувствами.

«Как забавно! Выходит, воровство требует тех же качеств, что и работа смага».

Сначала я тайком проник на задний двор, где хозяева держали скотину, и, пока никто не увидел, открыл дверь и пустил животных внутрь трактира. Козы, свиньи, куры – все, кто паслись в загоне, с радостью ринулись сеять хаос и смуту.

Оставалось надеяться, что это отвлечет моих товарищей. Хотя бы на время.

Пока зверье с хрюканьем и квохтанием громило первый этаж, сбивая постояльцев с ног, заскакивая на столы и оставляя вонючие метки, я поднялся по лестнице к комнате хозяев.

Дородный Гиван и его жена пытались навести порядок внизу. А это значило, что я мог беспрепятственно проникнуть в их покои. Каждый порядочный владелец постоялого двора обычно имел при себе хоть какое‐то оружие. И поскольку лазить по карманам отдыхающих я не хотел, оставался последний вариант – комната хозяина.

Внутри царил легкий беспорядок. Под горой из пышных подушек я обнаружил тонкий кинжал с изогнутой рукоятью.

«Сомнительно, что такая вещь сможет остановить жуткое чудище». Но я все же взял его, завернул в тряпицу и сунул за пояс.

Стоило поторопиться: снаружи уже раздавались чьи‐то шаги. Открыв покосившийся шкафчик над умывальником с застоявшейся водой, я увидел самострел. Он висел на крючке: мощный зверь, окованный почерневшим железом. А рядом – с десяток бронебойных болтов.

«Уже лучше! Готов поклясться, что такая штука способна причинить неудобства, особенно если она торчит у тебя из груди или затылка!»

Собрав необходимое и постаравшись сделать так, чтобы пропажа не обнаружилась сразу, я вышел из комнаты. Было бы весьма неловко, успей добрый хозяин схватить жалкого воришку до того, как тот исполнит свою задумку.

Выйдя, я ощутил укол совести, чего прежде за мной не водилось. Кодекс Братства не поощрял воровство, но и прямого запрета на кражи не было. Однако считалось постыдным красть у того, чьи карманы и так почти пустовали.

Разумеется, даже в таких ситуациях предусматривались исключения.

Например, в случае, если на кону стояло большее количество жизней, правилами допускались всяческие вольности и более чем сомнительные действия. Большей гибкостью морали обладали лишь служители богов.

«Дело за малым. Я должен забрать чертов камень у Радогоста!»

Спрятав самострел в укромный уголок за лестницей, я пошел к комнате, где остановился наставник. Дойдя до двери, выдохнул, прислушался, как гулко стучит сердце, готовое сорваться с привязи, точно напуганный пес…

Но тут за дубовой дверью раздался зычный голос Щуки:

– Можжевельник тебе в зад! Не стой на пороге, малой брат, заходи!

Это было неожиданно. Как он смог так точно определить, кто стоит за дверью? Видимо, этот вопрос читался у меня на лице, пока я входил, потому что Щука громко расхохотался. Пожалуй, он был единственным из смагов, кто не стеснялся открыто выражать эмоции, а уж смеялся и вовсе так, что стены шатались.

– Да не удивляйся, не удивляйся ты так. У меня же слух лучше, чем у совы. Я ваши походки за версту различу. Ты, например, сейчас хромаешь на левую ногу. Ожоги болят? Ты давай не напрягайся. Здоровье беречь надо, с нашей‐то работенкой, – напомнил он добродушно, оторвав взгляд от письма, которое вертел в руках. – Вот, ждало нашего прихода. Весточка из дома. А ты чего зашел?

– Рус… Руслан, – я постарался выглядеть взволнованным. Это оказалось несложно. – Ему, похоже, нездоровится.

– Знамо дело, с такой‐то рукой. Если б не старина Рад, эти гниды подхвостовые пареньку бы ее оторвали.

– Похоже, ему стало еще хуже.

– Что? Так чего ж ты молчишь, пень дубовый! Зови наставника. Он где‐то внизу, нашим хозяевам помогает. Какой‐то шутник всю их скотину впустил в дом, порезвиться. – Щука вскочил, проворчав под нос: – Одна беда за другой. И надо же, как вовремя Северянин ушел от нас! Где Руслан?

– Отдыхает. Я вернусь, а ты иди к Раду.

Я выждал, пока Щука отойдет, и рысью вернулся в их комнату. Вещи великана пребывали в беспорядке, а вот сторона Рада была убранной и почти пустой: скромные пожитки сложены на колченогой скамье, а на столе у окна, рядом с письмом из столицы, лежал меч.

Лента выглядела настолько потертой, что ей наверняка было больше десяти лет. Выходит, Рад лишился семьи в довольно молодом возрасте. Жена и… дочь, сын?

Не стоило мне гадать на эту тему. Да разве мысль удержишь… Внезапно стало гадко. От того, что лицемерно подумал, как мне повезло не иметь близких, кроме друга-перевертыша. От того, что цинично солгал одному брату и собрался обокрасть другого. От собственной трусости. Но как иначе, если это мой единственный шанс узнать правду? Пусть смаги будут меня презирать, я сделаю все, чтобы избавить собственные сны от тени кошмарной трехрогой твари.

Везение преследовало меня, вероятно воздавая за трудности минувшей недели. Марргаст лежал под истрепанным томом «Сказания про Явь, Правь и Навь». Не знал, что наставник любит сказки.

На первой странице красными чернилами писарь изобразил богатыря, стоящего на спине поверженного чудища. У многоголового змея вид был окрыленно-счастливый, в особенности на фоне противника, который вышел несколько кривоногим и пучеглазым. Но самыми нелепыми на картинке были пропорции: примерно четыре к одному, и не в пользу чудища. Попадись создатель сего творения живому богатырю, получил бы хорошую трепку за насмешку над главными защитниками и гордостью Славии.

Отодвинув в сторону странную книжонку, я набросил на камень платок. Касаться его руками решительно не хотелось. Беляна вон, как и всякое малое дитя, тащила все в рот, да так и проглотила осколок. И что с ней стало?..

«Нет, не думай об этом, не надо».

Завязав платок на узел и сунув сверток за пазуху, я вернулся за самострелом, а потом быстро выскользнул из дома во внешний двор в надежде на то, что меня не заметили другие смаги. В прежние времена побеги из-под носа недовольных покупателей удавались легко и с блеском. Но не сегодня.

Выведя во двор радостно заржавшую Згу, я увидел его.

Радогост стоял у ограждения конюшни, скрестив на груди руки. Я взлетел на чернявку, постаравшись не отводить взгляда от мрачной кромки леса.

У чудищ и героев есть некоторое сходство. Все они стремятся к своей цели.

И это была моя цель. Не его.

– Иван, брат, что ты задумал? – крикнул Радогост и попытался остановить быстро набравшую скорость лошадь. Ему явно было тяжело говорить: жуткую рану на лице скрывала повязка через всю голову. – Ты же ранен, постой! Куда собрался?

Я сжал тонкие щупы Зги, подстегнул бока.

– Иван, остановись! Я приказываю, как твой наставник!

Но я молчал. В ушах свистел ветер, а за спиной, в полотняном мешке, визжал крупный молодой поросенок, отловленный для особого дела. Знахари, учившие меня когда‐то, упоминали, что организм свиней удивительно схож с человеческим. Этим сходством можно было воспользоваться.

Но для начала следовало найти место, где никто не станет мешать.

И где никто не пострадает.

От мелкого ручья, бегущего мимо вековых дубов, Зга пришла в восторг. Никогда не видел, чтобы кто‐то так радовался воде. Она долгое время скакала по камням, падала на спину и крутилась по-собачьи, озаряя воздух сотнями крупных брызг, и все никак не могла насытиться.

– Впервые видишь ручей, да, девочка? – устало спросил я, прислонившись к замшелому стволу. – Эти искаженцы тебя совсем не баловали. Что ж, играйся вволю. А то дальше нам предстоят совсем невеселые дела.

Марргаст, завернутый в платок, словно чуял близость воды и тянулся к ней со схожей страстью. Я не знал, откуда возникли эти ощущения. Они просто приходили в голову, как незваные гости, требующие внимания.

Отдохнув от долгой скачки и набравшись смелости, я приступил к делу. У поваленного дерева ждал привязанный малыш Уродец. Так я окрестил дурную свинью, сумевшую, пока я пытался ее выпустить, через мешок прокусить мне ладонь. Освободившись, свин поднял розовую морду и злобно хрюкнул. Видать, успел проголодаться.

Я достал черный камень и осмотрел его на солнце, а затем протянул ворованному хряку. И, когда тот не пожелал делать то, что нужно, я завернул марргаст в хлебный мякиш и силой запихнул свинье в пасть. Уродец вырывался и верещал носом, так как челюсти его были крепко сжаты. Наконец он сделал глотательное движение. Я разжал руки. Свин тут же отбежал настолько далеко, насколько позволила привязь. Оттуда он принялся бросать злобные взгляды, желая мне всех на свете кар.

Я свистом подозвал Згу и уселся в теньке, положив на колено самострел. Стрелять из него я не умел. Зато нас научили обращаться с луком. А это, в моем представлении, было почти одно и то же. Или нет – но выбирать не приходилось.

Поскольку видоизменение приманки могло затянуться, я открыл прихваченную с собой книгу Радогоста. Если воровать, то по-крупному.

Сейчас око Ярило висело прямо над Срединным миром, хорошо освещая поляну, на которой мы разместились, и я мог спокойно читать. Сложно сказать, что увлекало наставника в этих историях: большинство были попросту вымученными и скучными, а чудища, которых побеждали герои, – тупыми как полено. Никто не пытался противиться судьбе. Они просто следовали отведенным ролям: храбрым спасителям приказывали боги, и герои сломя голову бежали выполнять поручение. Никаких сомнений: сказали – значит, делай. Послушные жертвенные овечки…

Внезапно книга вызвала неприязнь. Дочитав до середины, я отложил потрепанный том и начал поправлять бинты. Кожа под ними потемнела и стала облезать, словно у змеи, которой предстояло сменить шкуру. Слегка знобило, но я надеялся, что это не ослабит мою бдительность и выстрел настигнет цель без промедления.

– Крепостью своею мы сильны, – пробормотал я строку из баллады об Алексее Нерушимой Твердыне, и эти слова пришлись как никогда кстати. – И хоть упрямы, как ослы, зато смелы, зато горды…

К вечеру поросенок ослаб и перестал хрюкать, еще через час и вовсе сдох. Пытаясь понять, что пошло не так, я какое‐то время тыкал его в раздувшийся живот. Там ощущалось некое затвердение, которое могло возникнуть от разрыва кишок. Если тварь – подобие трехрогого – не вылезет этой ночью, я вскрою тельце утром и посмотрю, что сделал проклятый камень с Уродцем и его плотью. Пока же следовало успокоиться.

Все вдруг показалось жалким и поддельным: идеи – надуманными, жизнь – пустой. Словно я оказался на берегу быстро высыхающего источника, воды которого уходили в песок, оставляя меня наедине с невыносимой жаждой. И как бы я ни старался, нагнать мираж не получалось.

Все это время я хотел обманываться?

Я не видел алую тварь с безумной улыбкой и венцом из трех острых рогов. Следы были моими. Никто не вынуждал меня надеть перстень: одержимый жадностью, я сам его натянул. Обычная шишигари заставила всех, кто был в Фензино, перебить друг друга. А мои иллюзии строились с одной-единственной целью – оправдать собственную слабость.

«Жалкий человечишко, охочий до наживы и загнавший в могилу родного отца…

Ты просто не захотел видеть правду: чудище, стоявшее перед тобой, было лишь отражением, порождением зеркальных миров, как выразился когда‐то Симеон».

Ты перебил их всех.

– И какую знатную выдумку я под это дело придумал, загляденье!

– Какую выдумку, выдумку! – издевательски повторили с еловой ветки.

Зга боднула меня в шею – явно не поняла, почему ее человек так смешно скривил лицо.

– Камень, превращающий людей в чудовищ!

Из тени показалась огромная жаборона – жирная серая падальщица с пупырчатыми крыльями нетопыря и бородавками по всему телу. Жабороны всегда появлялись там, где поджидала смерть. Выпученные глазки над клювом косились на меня и свинью с горячим голодом, шейный пузырь надувался и опадал.

«Квар-квар!»

Она переступила с лапы на лапу. Острые когти были созданы для того, чтобы сдирать с костей гниющее мясо.

– Проваливай! – рявкнул я, замахнувшись рукой. Жаборона равнодушно отозвалась:

– Квар-смерть! Квар!

Не выдержав, я схватился за оружие. Выстрелил до того, как она успела расправить крылья. Самострельный болт прибил тушу к стволу дерева. Вниз закапали гнойно-желтые капли. От тошнотворного зрелища ко мне внезапно стали возвращаться силы.

Следовало сразу разозлиться. Обратного пути не осталось. Я предал доверие товарищей и оставил Братство, лишь бы найти способ убить вымышленного врага.

Ведь неспроста свин погиб? Он мог, конечно, подавиться несъедобным куском каменной породы, но тогда гибель постигла бы его сразу, а не к вечеру. Стоило продолжить наблюдение. К тому же теперь меня никто не ждал, и я с чистой совестью мог потратить пару ночей на это сочное безумство.

Мы стояли, разделенные гладью речной воды. Между нами резвились мальки и головастики, проплывали мимо обрывки листьев и мелкий сор. Красная тварь лежала на дне и прожигала меня немигающим светящимся взглядом, в котором не было ничего живого.

Она казалась самим воплощением нежизни, всего мерзкого и богохульного. Она не была мной.

Я поднял руку, и тварь также подняла. Я улыбнулся, заметив, как машинально растянулся грубый разрез, состоящий из сплошных клыков. Вода начинала бурлить.

Пока я бесцельно гримасничал, занимая себя новой забавой, позади рушились горы. Земля тряслась, словно ломалось нечто важное. Нечто, что сдерживало напор. Я слышал рев. Я слышал…

Разрушив плен зеркал, из другого мира ко мне рванула длиннопалая лапа и, схватив за шиворот, силой приблизила и почти уткнулась в лицо. Теперь трехрогий улыбался сам, без моей помощи.

– Ты думаешь, мы похожи? Такой, как ты, смеет сравнивать себя со мной?!

Казалось, что ему безумно весело, но это было напускное веселье. Как маска, предназначенная скрывать самое главное. Чудище злилось. Он чего‐то хотел, но я не понимал чего, и он злился сильнее.

– Ты не видишь, а должен видеть! Открой, открой глаза!

– Глаза всегда лгут, – прошептал я как во сне, так и в реальности.

– Не-ет! Ложь дороже правды, но вы не хотите этого признавать. Жалкие отбросы низшей расы, отхватившие лучший кусок мира. Что ты знаешь? Тебя не вырезали из живой плоти для единственной цели, – Трехрогий перекрикивал ураган. – Смотри на меня! Что ты видишь?

– Мрак. И конец. Конец всего.

Когтистая длань, перерезанная на две части зеркальной поверхностью, ослабила хватку.

– Верно. Нас не остановить, особенно слепцу. Ты все равно исполнишь их волю. Беги от…

Кто‐то с другой стороны трепал меня, пытаясь вытащить из сна. Я отбивался всеми конечностями, надеясь дослушать тварь.

Он должен был сказать нечто важное. Что‐то обо мне. Собирался объяснить, почему шишигари знали больше, чем я сам.

Для чего тени выходят на охоту? Откуда им известно мое истинное имя?

Что будет дальше?

Зеленый свет вырывался из-под земли. Это конец…

– Беги!!!

Тяжелая рука врезалась мне в щеку, и я наконец удосужился проснуться. Во рту стоял привкус свинца. Затекшие ноги готовы были оторваться и сбежать от источника ноющей боли, которая рождалась где‐то на кончиках онемевших пальцев.

– Ну, ты, братец, дела затеял, – сказал Щука с укоризной, прислонив к плечу украденный мною самострел.

Все пришли. Стояли полукругом, как в нашу первую встречу, и разглядывали меня с видом людей, которые давно поняли смысл жизни. А вот я был глиняным болванчиком, наивным существом, послушно выполнявшим свою роль, не ведая о свободных пространствах за нею. Они не злились, они жалели меня!

И это было самым неприятным.

Выражения их лиц и сочувственное сопение сливались в единый хор усталости: «Бедолага, сорвался, с кем не бывает? Я видел такое тысячи раз. Это пройдет. У всех прошло. Ты почувствуешь, мы точно знаем. Испугался боли, не выдержал ответственности. Какая неженка!.. Ему нужен отдых».

– Вань… – Лиса подошла ко мне и коснулась виска тонкими мозолистыми пальцами. – Ты горячий. Пошли домой, а?

– Нет, моя свинья, она… – Я кое‐как поднялся, подбежал туда, где оставил раздувшееся тело, но там уже ничего не было.

Они спрятали его. Убрали, будто я был капризным ребенком, не способным отпустить свою игрушку!

– Где она? Что вы с ней сделали?!

– Почему ты сбежал?

Это уже Радогост. На него я не хотел смотреть больше всего, поэтому стоял и пялился в лужу свиной крови, как последний трус. И мне было стыдно! По-настоящему стыдно, быть может, в первый раз в жизни, из-за того что я не надеялся когда‐нибудь снова их увидеть.

А теперь они были здесь: стояли над душой и ждали объяснений.

– Как вы меня нашли?

Лучший способ отвлечь от себя смагов – увести разговор в другое русло.

– Здешний леший подсказал.

Тогда неудивительно. Эта договоренность с малыми народцами существовала еще со времен первого поколения смагов и была весьма полезна. Нелюди помогают нам, мы не даем им столкнуться с бичом людского племени и шишигари. Понятно, почему заказчики в той или иной мере, но все же выплачивали долг Братству. С такой‐то сетью доносчиков: считай, свои глаза и уши почти в каждом доме.

Руслан жег мою спину холодным взглядом. С ним все ясно. В своих бедах он винит исключительно меня. Слишком уж удобный повод. Я и в плен попался, и его подставил, вынудив всех сорваться для обхода окрестностей.

– Чего молчишь, Иван? – спросил Радогост. – Ты хоть знаешь, как мы волновались? Всю ночь не спали, пытаясь тебя отыскать.

– Зачем?

Спрашивать было глупо, но вопрос все равно сорвался с языка.

– Думали, тебе болезнь в голову ударила, – ответила Лиса, но ее перебил Щука:

– Скорее, что ты сломался и решил сбежать по-тихому.

Я покосился на труп жабороны, все еще свисающий с самострельного болта. Серо-зеленые конечности колыхались на ветру.

– А теперь что же?

– Теперь, – великан навис надо мной, закрыв головой огненное око, – теперь мы видим, что тебе в голову другой вид мочи ударил, еж мне в портки. Удумал чудить? Кого вызвать хотел, а? Иль за бессмертие страдаешь?!

Он готов был меня раздавить, этот могучий человек с кулаками из камня. Никогда прежде не видел, чтобы он так злился. Но вместо страха пришла обыкновенная усталость.

– Думал, марргаст – ключ к кровопролитию в Фензино. Он должен был создать тварь наподобие той, что изувечила меня. И тогда бы вы мне поверили и помогли ее искать. – Я на ходу смешивал правду с ложью. Пока получалось толково. – Думал, успею вернуться до заката. Но, похоже, чаяния не оправдались.

Было заметно, как сходит напряжение – медленно, точно дешевая краска с крыши дома одинокого скряги. Они поверили. Да и как иначе: отказавшись верить своему брату, они должны были разрушить единство, связавшее нас.

– Мы все перенервничали там, в Соловке. Не вини себя, – посоветовал Радогост. – Но есть и хорошая сторона. Твоя свинья сдохла! Видать, лгут торговцы о волшебных свойствах камня. Мы ее выкинули. Нет повода для новых тревог.

Лиса встала на цыпочки и поцеловала меня в щеку, мягко и обеспокоенно. Так целуют человека, затерявшегося в собственных снах.

Мы возвращались к главному тракту в полном молчании. Зга выглядела отдохнувшей и полностью довольной нашим маленьким приключением. Она успела наиграться всласть, пока я бредил идеей создать собственное чудище из подручных материалов. Я как‐то и думать забыл о судьбе марргаста, который остался внутри свиной туши…

Радогост поравнялся со мной, немного проехал рядом с невозмутимым видом, а потом вдруг достал знакомое письмо:

– Ты еще не слышал? Хорошие новости: пришел указ князя. Он желает видеть нас на празднике Шести в рядах почетной охраны. Мы возвращаем былое величие! С твоей помощью, между прочим. Ты горд?

Он явно хотел поднять мой боевой дух.

– Я надеюсь, княжича нам сторожить не придется?

– Надейся, – натужно рассмеялся наставник. – Повезет, если хоть к праздничному столу от него отпустят!

Сколь мимолетно время.

«Уже через месяц наступит первый день осени и новый цикл времен», – подумал я.

Князь Борислав, похоже, хотел, чтобы встреча с правителями прошла гладко, а болезный духом сын мог стать помехой в этом деле.

«Если нет нужды ждать возвращения красной твари, почему бы не выторговать участь послаще? Пусть род Налесовых станет зависим от моих „волшебных“ навыков. Личный знахарь князя – звучит солидно. Думаю, такая работенка подойдет мне гораздо больше труда охотника, топчущего пыль богом забытых мест».

Тьма постепенно рассеивалась, а голова прояснялась. Я глядел вперед, словно сквозь дорогу, предаваясь фантазиям о сытой жизни.