– Так ли ценна жизнь? Стоит ли за нее сражаться? Слабый все равно погибнет: он рожден, чтобы быть пищей сильного. Не жестоко ли это – продлевать его мучения? Ведь выходит, что мы идем наперекор предназначенной ему судьбе…

– Да, это так. Звери живут своей судьбой, не видя иного пути. Но с людьми дело обстоит иначе. Человек борется, потому что знает истину. И знанием этим мы свободны. Перестанем бороться, и ничего не останется, кроме чернил на ветхом пергаменте истории.

Вечер расцвел огненными цветами. Искры достигали неба и смешивались со звездами, освещая сухую землю. До Соловки нам пришлось добираться окольными путями, по кустам и оврагам. Несколько раз на тропинке тут и там встретились трупы искаженцев. Это означало, что мои товарищи решились действовать.

Братство Тишины проповедовало противление насилию.

Оно допускало вмешательство лишь в том случае, если жизни смага или его товарищей грозила прямая опасность. И даже так мы не имели права причинять врагу вред, который мог повлечь серьезные увечья или смерть. Терпение и смиренность в абсолюте. Вот только искаженцы не относились к расе людей, и, учитывая их планы, нам неукоснительно следовало избавиться от полукровок.

Когда мы приблизились к заостренным столбам забора, Игор ткнул острым пальцем мне в бок, чтобы привлечь мое внимание.

Юродивый указал на дерево, одна из ветвей которого доставала до крыши ближайшего дома, и начал карабкаться. Я лез следом, морщась от жжения и боли в изувеченной ноге, когда кожа через ткань терлась о кору.

Мы оказались наверху, подползли к краю крыши, и ветер сразу швырнул в лицо горсть пепла. Соседние избы пылали. В центре площади, у забавочного столба, столпились люди. Их было больше, чем членов моего отряда, а значит, кроме смагов, там находились и полукровки.

В громадной фигуре, возвысившейся над остальными, я узнал Щуку, чья борода укоротилась в два раза. За его спиной стоял Радогост с обнаженным двуручным мечом.

– Мы должны помочь, – сказал я, обернувшись к Игору.

– Они перестали драться.

– Что?

Он утер нос и уставился куда‐то вбок. Я проследил за взглядом юродивого и с тупой усталостью понял, что именно сплотило бывших врагов.

Шишигари-рыба скользила вдоль домов, сужая круг вокруг добычи. После нее оставались высохшие тела, застывшие в позах, в которых они встретили смерть. Внутренний взор позволил разглядеть раздувшееся брюхо, томно содрогавшееся в предвкушении пиршества. Огонь не пугал тень: она его попросту не замечала. Зато ее саму, похоже, видели абсолютно все.

– Успела раскинуть сети? – подумал я вслух, прижавшись животом к свободному от соломы скату. – Но как? Ведь нужно время и определенная последовательность… Игор, когда ты увидел эту тварь? Сразу?

– Нет, только когда вошел в пещеру.

Я мучительно улыбнулся.

«Какое же, должно быть, это счастье: не понимать и половины того, что происходит на земле!»

– Да, она хочет перетянуть нас в свои угодья, чтобы легче было питаться. Надо ее отвлечь.

Гибкая девичья фигурка мелькнула среди смагов. Лиса тоже была с ними. Фонарь в руках у девушки зажегся зеленым пламенем.

«Это хорошо: они смогут сражаться наравне с чертовой рыбиной. Но что это?»

Запаниковавший полукровка, похоже, неправильно оценил чужие действия, замахнулся на девушку, и Щука одним рывком свернул нападавшему шею.

Смятение настигло строй и разделило его на две группы.

Когда шишигари напала, она уволокла мужика из кучки искаженцев в горящий дом, где начала сосать кровь. Вопли жертвы огласили округу. Пока смаги пытались разложить ловушки, Щука отбивал вражеские атаки. Обезумившие искаженцы были сильны, они не понимали, как оказались в подобной ситуации, и мешали тем, кто мог бы помочь.

Закончившая с трапезой шишигари вылетела из окна, направившись в сторону тех, кто сражался, ловко обогнув ловцы. Не долетела: Радогост встретил тварь колющим ударом, направив меч в подбрюшье. Она приняла удар на хвост и обвила меч до самой рукояти. Наставник ударил открытой рукой, и, чудеса, шишигари содрогнулась.

«Знать бы, где Мита спрятал мою секиру. Сейчас я должен быть внизу, с братьями!»

Дом под нами потихоньку начинал тлеть. Игор без труда спрыгнул вниз, даже не согнув коленей: прямо, как бревно, хотя и приземлился довольно пружинисто. Я решил последовать за ним, временно упустив из виду товарищей: встал на ставни, затем, уцепившись за щель в досках, повис на руках. Обрывок цепи царапнул по щеке.

– Спустить?

Юродивый хихикал, наблюдая за моей беспомощностью.

– Обойдусь, – пропыхтел я, едва стерпев боль от многочисленных ран и ушибов.

Уже через мгновение земля вновь была подо мной.

Мы поспешили на площадь. Искаженцы в большинстве своем разбежались кто куда. Наставник Радогост по-прежнему сражался с тварью. Теперь к нему присоединилась Лиса. Они бросались на шишигари с двух сторон, отрезая щупы и уворачиваясь от белых лучей, вырывающихся из ее пасти.

Я огляделся в поисках чего‐нибудь увесистого и увидел у тлеющего сарая треугольную поленницу. За ней мелькнул знакомый силуэт.

Вот почему я не видел его среди сражающихся…

…Спустя несколько секунд после нашего разговора я взял расколовшееся полено. Смаги учили, что материальным предметом тень не ранить. Конечно, если не считать оружия, сделанного мастерами Севера. Но что еще можно было использовать в данной ситуации?

Занеся полено над собой, я вышел на открытое пространство.

«Хоть бы план сработал».

«Прочь», – раздался в голове равнодушный голос. Шишигари даже не обернулась в мою сторону.

«Прочь. Или я высосу твою живь», – она говорила со мной, не используя звуки. Слова звучали прямо в ушах, и мое тело переставало слушаться.

Рад пропустил сквозной удар, и через глубокую рану на смуглой щеке показались красноватые десны.

– Пошла вон из моих мыслей, вобла сушеная! – рявкнул я. Остальные услышали мои крики. Лиса чуть не выронила оружие и не кинулась навстречу.

«Умолкни и беги».

Приказ лишал воли, множился, заставлял отступить к темноте леса…

«Нет, соберись. Думай. Действуй…»

Гнев впервые не туманил разум, а очищал его. Словно пробираясь сквозь вязкую жидкость, я взмахнул рукой:

– Попробуй-ка на вкус это! – И бревно полетело в зависшую в пылающем мареве рыбину. С хлопком чурбак врезался в шишигари, провалился внутрь и расщепился на куски, разлетевшиеся в разные стороны.

Ей это не понравилось. Я ощутил отголосок боли, точно лопнула чья‐то водянка. Избежав очередного удара тяжелой дубины Щуки, шишигари улучила момент и наотмашь стеганула воздух перед собой.

Свет из пасти, последовавший незамедлительно, сжег собственный щуп твари, но позволил ей отогнать смагов. Освободившись, она устремилась ко мне. Извиваясь на ветру, шишигари приговаривала: «Отродье! Я пыталась дать тебе шанс, раз уж ты отмечен Навью. Сам виноват! Меня не станут осуждать!»

Стало настолько тихо, что послышался треск пульсирующей светом чешуи. Потусторонняя сила окутывала меня, погружая глубже и глубже в бездну. Я почти увидел те далекие мрачные края, одни мысли о которых могли свести с ума.

– Кто не станет? – Конечности вновь одеревенели. – Что со мной не так, а, чудище? Чего вы все хотите?!

Она ускорилась. Я видел ее точку роста, соединяющую эфемерные материи воедино, видел так близко и ничего не мог сделать. Я был безоружен. Она это знала, чуяла…

Шишигари стала комком шевелящихся отростков, из центра которого выдвигалась, ширилась круглая пасть-присоска с шестью загнутыми клыками. Она рванула к оголенной груди и не дотянулась. Тварь дернулась снова. С тем же результатом.

Все было кончено.

Возжелав убить меня, она не обратила внимания на затаившегося в тени Северянина, который в последний момент подкинул между нами Паучий ловец. Щупы, коснувшиеся веревочной сети, прилипли намертво, лишив шишигари возможности маневрировать.

Охотник сам угодил в сеть.

Незамедлительно последовал удар. Напряглись и ослабли плавники, напоследок скользнув по моей одежде. Деревянный меч наставника прошел сквозь туловище шишигари, выйдя из ее груди прежде, чем та опомнилась.

– Живой? – Рад улыбался. Дыра в щеке натянулась, и мне стали видны самые дальние его зубы. – Эх, брат, как же ты нас всех перепугал!

Он помог мне дойти до товарищей, и я поздоровался с остальными. Руслан придерживал сломанную руку, поэтому обошелся без объятий, только устало кивнул. Зато Лиса повисла на мне, закричав от восторга. Радогост пытался ее остановить, но она не успокаивалась.

– Жи-вой! Жи-вой!

– Прости, не успели спасти тебя. Были немного заняты, – сказал Щука, вытащив из бороды чей‐то откушенный палец. Он как раз закончил загонять светящуюся точку в горшок. – Как же ты сумел выбраться?

– Помог паренек, которого мы встретили у поляны. Где он, кстати? – Я огляделся и нашел рыжего юродивого прячущимся в тени. Он нерешительно приблизился, переступив через тела искаженцев.

Радогост неожиданно помрачнел и утер кровь с подбородка.

– Нам надо выбираться, здесь становится жарковато. Северянин следил за Митой: тот уходил к своему тайнику, чтобы забрать деньги и оружие. Полукровки хотят бежать прочь из Соловки. Мы не можем этого допустить.

– Вы хотите навредить моим друзьям? – спросил Игор, закашлявшись.

– Да. Но это не так просто, как хотелось бы.

Огонь распространялся. Мне не сказали, но я сам догадался, кто это сделал. Смаги умело отвлекли внимание полукровок, выманив их из нор.

– …И она просто вышла наружу, распространив свет и ужас. Не понимаю… Мы ведь считали, что в Соловке нет носителей.

– Мита заставлял женщин убивать и избавляться от тел. Такое ломает даже крепких мужчин, что уж говорить о простой крестьянке? Чудовищные действия породили особую шишигари, очень мощную. Мы зовем их «гасителями», – ответил Радогост, выслушав мой подробный рассказ. Мы затаились на скале в ожидании момента, когда вожак искаженцев вернется к кучке выживших, отдыхавших у устья реки.

– Есть еще кое-что…

Рад моргнул.

– Та женщина украла марргаст из твоего кармана, – неохотно выдал я, почувствовав себя слегка навязчивым. – Не отпускала до самой смерти. Он валяется где‐то в темнице. Хочешь, потом его заберем?

– Забудь. Он пришел.

Мита ступил на берег, растолкав грязных напуганных детей. На поясе вожака висела моя секира. Подозвав жену, он отвесил ей пощечину и что‐то приказал. Остальные засуетились. В живых оставалось всего с десяток полукровок, и Мита понимал, что с такими скудными силами он не сможет отбить новую атаку.

Искаженцы хотели жить, вот только мы не могли допустить возникновения новой Соловки.

Я выскользнул из густых кустов орешника, спустился по склону и больше уже не скрывался, а преградил дорогу.

– Кажется, у тебя моя вещь.

– Явился! Проклятый колдун. – Мита стянул шапку, обнажив бугристые наросты на голове. – Вы убили многих моих друзей! Но они будут отомщены. На меня не действует ваш морок, ведь у меня есть это. Смотрите все!

Деревянная секира описала свистящую дугу. Мита перехватил оружие поудобнее, выставил перед собой. Я рассмеялся. Нет, ну каково! Едва стоящий на ногах, покрытый ожогами и синяками, я вызывал у этого могучего существа только одно чувство. Страх.

Боги бывали весьма злыми в своих шутках.

Мита жаждал избавиться от навязчивого наваждения, доказать собратьям, что мы были неопасны. Но не успел. Острая, наспех сделанная стрела вонзилась в глазницу главного искаженца. Северянин с толком воспользовался найденным охотничьим луком. Я подобрал выпавшее из ослабших рук Миты оружие и ударил по обломку, загнав стрелу глубже в череп. Вожак под визг женщин рухнул наземь.

Впервые мне пришлось убить кого‐то, хоть немного похожего на человека. К горлу подкатила тошнота, и я присел на песок. Рядом оказалась Лиса.

– Держись. Потом залечим раны. А пока попей. Тебе это необходимо. – Она протянула флягу с водой, досадливо поглядев на остатки металла на моих запястьях.

Наша помощь смагам не требовалась. Выжившие искаженцы не собирались сражаться вновь. Побросав выданные им топоры и ножи, полукровки рухнули на колени, закрыв головы и склонившись перед озадаченными людьми.

– Не убивайте нас, колдуны, – завопил юнец с зобом, который в пещере предвкушал смерть охотницы. – Не надо! Мы не хотели! Мы сдаемся!

– Это Мита! Все он! Его затея!

– Да, нас заставили. Только не превращайте в лягушек…

– Не зовите ту светящуюся тварь!

Они решили, что это мы призвали шишигари. Значит, прежде полукровки с ними никогда не сталкивались.

Радогост растерялся. В своем неистовом желании пошатнуть равновесие сил искаженцы представлялись крайне опасными. Их потомство вполне могло сдвинуть людей с пьедестала власти.

Но убивать безоружных? Раненых? Напуганных? Нас такому не учили.

Рука с мечом начала опускаться…

Но тут вмешалась судьба в лице одной из жительниц деревни – худощавой женщины, явно на сносях, с разбитым и изможденным лицом. Я подумал, что она сильно недоедала и все силы ее уходили на поддержание жизни в чреве.

– Чего вы ждете, убейте их! Убейте чудовищ! – закричала женщина, прижав к себе чумазого ребенка.

– Они истязали нас каждую ночь, насиловали, били, – поддержала другая. – Пусть те, кто вырезал наших мужей и отцов, подохнут как поганые собаки!

– Да, да! – оживились остальные.

Больше всех старалась та, кого покойник Мита называл женой. Призывы к убийству сыпались со всех сторон. Дети плакали и висли на матерях.

Смаги в ожидании приказа повернулись к наставнику Радогосту.

– Ты слышал. Бабы сами их перебьют, если мы этого не сделаем. Не стоит несчастным женщинам больше пачкать руки. Все и так настрадались, – сказал Щука, покачав отнятым у кого‐то тесаком. Самый юный из полукровок, лежавший у ног бородача, испуганно скулил. – Они не люди, Рад. А нам велено защищать людской Род.

Мы ждали ответа. Радогост сжимал и разжимал в ладони игрушечную лошадку и, казалось, совсем не замечал происходящего. Во взгляде возникла пугающая пустота, а затем смаг с трудом кивнул.

Свистнули пять стрел подряд. Оставшимся искаженцам Щука и Руслан одним махом перерезали глотки. Никто не пытался убегать или сопротивляться. Возможно, это страх перед шишигари до сих пор крепко держал полукровок в когтях. А может, нелюди впервые в жизни ощутили тяжесть своих поступков…

Песок оросило красным. Тонкие ручьи устремились к воде, а звук детского плача поднялся до небес.

– Это еще не все, – медленно заговорил Радогост, оторвавшись от детской игрушки на эфесе своего меча. – Вы!

Он шагнул в сторону раскрасневшихся жительниц деревни. Женщины шарахнулись. В этот момент смаг выглядел жутко и неприятно: весь в гари, ранах и с дырой в лице, сквозь которую проглядывали зубы.

– Вы должны запомнить этот день. Вот что случается с теми, кто желает зла другим. Вы долго жили с чудовищами, впитывая их желания, потому помните: ваши дети получили право на существование только по нашей воле. И мы вернемся, если здесь вновь затеют недоброе. Эти дети должны вырасти в благодарности к людям и земле, на которой живут. Ваша цель – воспитать своих чад достойными жизни среди людей. Или все повторится и кровь вновь хлынет рекой!

Выжившие затихли. Взгляды их обращались к остывающим телам полукровок, затем – к смагам, и так повторялось много раз. На лицах некоторых мальчиков, жавшихся к ногам матерей, я уже мог разглядеть ростки зарождающейся ненависти, жажды мести за убитых отцов, за отнятое детство. Внутри крепла уверенность: все, что сделал мой наставник, было бесполезно.

Спустя пять – десять зим здесь вновь воскреснет культ Холодной мамы – демона вечной зимы и кровосмешения. К чурке из сгоревшего дерева станут нести трофеи и тела чужеземцев. И мы вернемся, а следом придет войско князя.

Щелкнули браслеты. Лиса утерла пот со лба: ей наконец удалось освободить меня от оков.

– Бедный, как же они тебя истязали, – прошептала она, поцеловав в висок. – Теперь можешь отдохнуть. Мы справились. Хотя бы эти… больше не смогут причинять другим боль.

Но сейчас меня меньше всего волновал отдых. Пока остальные смаги сгоняли жителей Соловки к останкам сгоревшей деревни, Радогост оглядывался по сторонам, будто искал кого‐то.

– Где юродивый? – спросил он. – Он вроде шел за нами.

– Похоже, прячется. Вы его сильно напугали.

Когда его позвали, Игор вышел из-за дерева, спрятав за спиной левую руку. Огненно-рыжие волосы потускнели и сосульками прилипли к щекам. Радогост сделал шаг навстречу, но паренек шарахнулся от смага, как от чумного.

– Заберите, это ваше, – пролепетал он, кинув мне под ноги нечто темное и блестящее.

– Что ты задумал? – окрикнул я наставника, продолжившего пружинистым шагом наступать на мальца. Нагнав его, схватил за плечо. – Радогост, все закончилось. Он не с ними!

– Мне жаль, Иван.

Смаг острием меча прижал часто дышащего Игора к стволу дерева и резко отодвинул рыжие пряди с лица. Левый глаз юродивого оказался насыщенно-фиолетового цвета, с узким, как у ящериц, зрачком. Игор тоже был искаженцем.

В памяти всплыл щелчок лопнувших от натяжения звеньев цепи. Ее просто порвали с чудовищной силой.

– Но это… Постой, он же не виновен в поступках остальных!

– Ты повышаешь голос, брат.

– Послушай… – Я хотел защитить этого странного хнычущего ребенка, запертого в теле взрослой нечисти. – Пусть идет. Он не совершал зла, более того, помог мне бежать. Те, кто убивал смагов, уже наказаны.

– Но он и не мешал им. Мы не можем быть уверены, что он не захочет отомстить за сородичей.

– Я больше не буду шалить! Не надо! – выл Игор, испуганно пялясь на оружие. Тощая грудь под дерюжкой ходила ходуном.

– Он неспособен на такое. Убьем его – оправдаем ожидания детей Соловки. Они уже считают нас воплощением людской беспощадности. Не стоит закреплять это представление в беззащитных умах.

Как я и думал, упоминание детей отрезвило наставника, и он опустил меч. Рад долго с холодным прищуром рассматривал свои грязные мозолистые руки. Игор, воспользовавшись шансом, мешкать не стал, а сразу бросился к лесу и скрылся в его тенях.

Я вернулся к Лисавете, понадеявшись, что она поможет перевязать раны. Но сейчас дочь торговца редкостями была занята: она брезгливо вылавливала платком из реки подарок Игора – злополучный марргаст. Черные выемки, похожие на рты, наполнились водой. Камень будто пульсировал.

– Шевелится, – забрав находку, заметил Рад.

Я наконец сумел оторвать взгляд от камня и попытался сам обработать ожоги мякотью целебного растения из запасов Лисы.

– Ничего удивительного. Это их стихия. Марргасты – речные камни, их всегда находят около воды, – пожала плечами охотница, выжав мутно-розовый от крови платок.

Лекарство чуть не выскользнуло из рук прямо в воду.

– Повтори. – Я утер пересохший рот. – Повтори, что ты сказала?

– Марргаст можно найти на дне водоемов, на берегу рек. Он очень любит воду.

«Этот камень… Беляна!»

Части разбитого зеркала продолжали собираться воедино. Я схватился за золотой перстень, вгрызавшийся в безымянный палец. Возможно, это было случайностью, глупым совпадением. А может, я нашел истинную причину появления трехрогой твари. В любом случае смагам пока не стоило знать о догадке, как и о словах шишигари-рыбины. Сначала я должен был сам во всем убедиться.

Радогост выглядел обеспокоенным, когда я, с трудом сдерживаясь, умолял отдать камень мне на хранение. И, несмотря на все уговоры, наставник почему‐то отказался.

– Да, жаль, мы не нашли того, что ты хотел, – словно прочитав мои мысли, прибавил он. – Постарайся думать, что так будет лучше для нашей несчастной родины. Здесь хватает чудовищ.

«Да, хватает. Но вскоре станет на одно меньше…»

Среди коней, возвращенных жительницами Соловки, своего я не нашел. Видимо, он сбежал от искаженцев и так обрадовался обретенной свободе, что теперь носился где‐то по округе, и не вспоминая о хозяине. Руслан предложил ехать вдвоем, но меня такая идея не вдохновила. Лиса вспомнила: когда ее вели к пещерам, она слышала переливистое ржание.

– Их там много. Возьми одного, – предложила охотница, направив своего гнедого жеребца в сторону сокровищницы и одновременно темницы. Быстро найдя нужный проход, мы спешились и осторожно вошли внутрь.

Когда Игор выводил меня на свободу, я не очень‐то смотрел по сторонам, поэтому не заметил, насколько обширными оказались местные пещеры, а ходы между ними – извилистыми и запутанными. Словно лабиринт.

Щука громко цокнул языком, будто подзывал к себе лошадь, и сбоку раздался нетерпеливый цокот копыт. В самом светлом из гротов расположилась конюшня. В стойлах за перекладинами беспокойно дергались массивные силуэты. Нас громко приветствовали то ли ржанием, то ли воем, то ли… рычанием?..

Я приблизился к ограждению, чтобы рассмотреть косматого жеребца, но внезапно ощутил резкое движение в мою сторону и едва успел отпрыгнуть назад, чуть не лишившись носа.

«Роскошные клыки, ничего не скажешь! Таким и Селио бы позавидовал».

Ругнувшись, я повернулся к смеющимся смагам.

– Не обижайся, брат. – Щука почесал затылок. – Ну кто ж мог знать, что у этих гадов и кони нечистокровные?

Искаженцы и здесь были верны себе. Конь, что чуть не обглодал мне лицо, был полукровкой. Мать его явно покрыл кумельганский плотоядный жеребец, которых называли медвежьей угрозой за яростный нрав и прожорливость. Ездить на таком звере рискнул бы только очень богатый (ибо разоришься на мясе) и очень глупый человек. Тот, которому не жаль пальцев.

Рядом было стойло хрупкой длинноногой кобылы-гинмы. Поговаривали, подобные ей возили на спинах прекрасных вилл. Но было видно, что взрослого человека такая кобыла точно не выдержит.

В буйном великолепии всевозможных окрасов, шипов и чешуи было лишь одно светлое пятно. Скромная кобылка, темная, как небо зимней ночью, с белой и густой, будто снежная шапка, гривой, стояла в самом конце ряда. И пока у соседей в кормушках лежали овес, куски несвежего мяса или обглоданные куриные тушки, перед этой лошадью обнаружилась лишь крохотная поилка.

– Вроде обычная, – сказала Лиса.

– Ее, получается, и кормить не надо? – удивился Щука, а я отодвинул запор и выпустил чернявку на свет.

Кобылица робко вышла, ткнулась носом мне в шею и попыталась пожевать похожие на солому волосы. Я поймал морду и раздвинул губы, удостоверившись, что зубы у кобылы самые что ни на есть лошадиные, правда, слишком белые, с голубым отливом… Но в сравнении с особенностями ее соседей это было сущей мелочью.

Найдя висевшие на гвоздике седло и уздечку, я попытался надеть их на чернявку, но та резко запротестовала. Я потянулся потрепать ее за ухом, чтобы успокоить, но с удивлением обнаружил еще одно отличие. Уха не было.

Покопавшись в гриве, удалось нащупать тонкую мембрану, которая расправлялась, стоило нажать на нее пальцем. Оказалось, мембраны плотно закрывали ушные проемы, а когда кобыла волновалась – выдвигались по бокам головы, как плавники заморских рыб.

От каждой мембраны, будто из самой глубины черепа, тянулись длинные перламутровые щупы толщиной не больше шнурка, которые легко терялись в густой гриве.

– Похожа на жеребенка морского коня. Большая редкость в наших краях. – Радогост потянул пальцами за щуп, и чернявка повернула морду в ту же сторону. – Поводья с удилами тут не подойдут. Но вот им подходящая замена.

Смаги с интересом наблюдали, как я с трудом забираюсь на изящную кобылицу, осторожно беру в обе руки по волоску и пытаюсь ее подстегнуть.

– Как назовешь? – спросил Руслан.

– Хорошая масть. Может, Ночкой али Маревной? – предложил Щука и освободил остальных «пленников» из надоевших им стойл.

Но мне на ум пришло другое, куда более серьезное имя, достойное прошлой битвы.

– Зга. Пусть будет Згой.

Северянин, стоящий в проходе, суеверно коснулся лба. Остальные потупились.

– Твоя лошадь – твое дело. Хотя называть кобылу именем забытой богини… Ну, как пожелаешь. – Щука шлепнул Згу по крупу, и она направилась к выходу.

Удивительно, но ее спина оказалась удобной и без седла. Лекарство Лисы, заботливо размазанное по моим ногам, прикрытым повязками, уже начало действовать. Довольно быстро меня сморило. Зарывшись в шелковую гриву, я обнял Згу за широкую лошадиную шею. Она послушно следовала за остальными лошадьми, давая мне время отдохнуть перед серьезными делами.