Род спасителей, имя им Налесовы. Они первыми отринули порочную власть, чтобы защитить безвинный люд от безумного Царя-зверя.

В правом бою был сражен он мечом. И воцарился мир.

Предали псы хозяина своего и разрушили его творение, поделив на три части меж братьями Славии мирные земли.

Мальчик выл и дергался на промокшей от пота постели. Ойла склонился над ним с фонарем, попытавшись разглядеть причину страшных мук. Мы стояли полукругом у изголовья и хранили молчание. По стенам в отзвуках боли ползали хищные тени. Но стоило напрячь внутренний взор, как все рассыпалось рваными хлопьями.

– Не похоже, чтобы он был в их власти, – заключил наконец дряхлый смаг. Он отошел прочь и с трудом поставил фонарь на деревянный пол. В этот миг казалось, что духовное орудие весит десять пудов, не меньше.

– Возможно ли, что он один из нас? – спросил Хольд.

– Баранья башка, не видишь, что тени его не касаются?! Нет у него особой чувствительности. Скорее, кто‐то насильственно впихнул его во тьму, к нам и… этим. – Ойла зло покосился на пульсирующие изгибы черноты. – Не особо глубоко, но так, чтобы живым он не выбрался. Еще чуть-чуть, и в этом доме понадобится обряд отпевания, а не услуги братьев.

Я подошел к краю кровати и коснулся запястья мальца. Его кожа была холодной, очень холодной.

– Плохо. Нельзя, чтобы он остывал с такой скоростью. Надо растопить печь и принести сюда теплые шкуры! Надо разогнать кровь по жилам!

Младший из нас, не дождавшись приказа, выскочил за дверь, к волнующимся родственникам. Через минуту он принес целехонькую медвежью шкуру и протянул мне. Я попытался укрыть больного, но не успел.

– Пирожки… странный вкус… пирожки… – вдруг прошептал мальчик, широко распахнув васильковые глаза. Хрупкое тельце изогнулось дугой.

– О каких пирожках речь? – спросила Лушка – болезная девица, отвечавшая за ловушки для шишигари. – Это же не те, что в одной из сказок?

Остальные непонимающе посмотрели на нее, отчего неопытная охотница зарделась.

– Ну как же! – упрямо сказала она, покосившись на Хольда. – Сказка о женщине с пирогами из человечьего мяса. Она ходит по городам и угощает детей бедняков, чтобы потом их могли утащить людоеды. Вам разве ее в детстве не рассказывали?

– Чтобы дети не брали еду у незнакомцев, – вспомнил я. – Но все это выдумки, какое отношение они имеют к нашей задаче?

Хольд вытащил из холщовой сумки потрепанную книгу и начал ее листать.

– Реальные события часто перерождаются через века в виде сказок. Где‐то подобное могло произойти. Брат Ойла, скажи, человек сможет стать зримым для шишигари, если отведает плоти себе подобных?

– Вполне. Человечина – любимое блюдо для всяких тварей. Но мы не можем полагаться на чьи‐то выдумки. Ребенок не доживет до рассвета, если не придумаем способ, как его вытащить.

Мальчику становилось хуже. Он утопал в тенях, высасывающих жизненные силы. Его тянуло туда, вниз, через толщу вязкой воды, куда не пробивались солнечные лучи. Даже раскаленный добела очаг в соседней комнатке не смягчал ледяного дыхания, которое клубами пара вырывалось из маленького рта. Ребенок уходил…

Внезапно забежала мать. К ее юбке цеплялся крохотный напуганный домовой. Трясущимися руками она поставила у двери лик Ярило так, чтобы он был обращен к больному. Скользнув взглядом по обеспокоенному лицу, я вдруг понял, что она не видит ровным счетом ничего из того, что видим мы.

Ни теней, окружавших кровать, ни пугающую зелень свечного пламени. Ни то, как ее первенец превращался в хрупкую фигурку, наполненную талой водой. Мать не переступала за грань и могла узреть лишь странных людей в серых плащах, которые шептались над ее ослабевшим сыном.

Мы словно находились за незримой стороной зеркала, внутри отражения.

– Что‐нибудь нашел, братец Хольд? – спросил Ойла. Он кружился вокруг постели больного не хуже тени, то и дело ощупывал ему лоб, задирал веки, считал удары сердца на шее.

– Нужны зверобой и соль. Много соли.

Мы принялись за дело.

К восходу солнца были опробованы с полсотни методов и ритуалов. Смаги были истощены, а тени, наоборот, лоснились жирными боками и вальяжно перекатывались по полу от стены к стене, как хозяйские коты. Мальчишка стал прозрачным, почти невесомым. С уст его срывалось неразборчивое бормотание: он с кем‐то спорил, кого‐то умолял. Стоило нам отогнать черноту, как она волной накатывала с другой стороны.

Под конец мы все услышали странное:

– Не надо, дяденька, я не хочу! Не пойду туда… Не буду и не стану, нет, закройте мне глаза! Я не хочу ее видеть! Пусти! Она страшная, как же мерзко улыбается! Хва-а-атит!

На крики сбежались родные мальчонки. Растолкав смагов, мать упала на колени прямо перед кроваткой.

Тени растворялись в щелях стен с чувством глубокого удовлетворения.

– Мама, они хотели, чтобы я на нее смотрел. Она злая, ей нравится, когда другие страдают! – Он схватил бледную мать за подол и подтянул к себе. – Зубы, зубы из хрустальных осколков! Не ходите за ней!

– Солнышко мое, ягодка, кровинушка, как же это? Что с тобою? – залепетала та, схватившись за родовой оберег на шнурке.

– Иглы, сотни игл!.. Они ползают у меня в теле!

Мать не видела, как из глубин черепа в глаза мальчишки хлынула тьма, заполнив собою все. И я готов был поклясться, что остальные смаги тоже не заметили, как нечто белое мелькнуло у радужек и ушло на дно пустых мертвых зрачков.

Все закончилось. Нам заплатили за старания и поскорее выпроводили, чтобы в семейном кругу предаться утрате. Я чувствовал себя опустошенным. Ничтожным. Взбешенным.

Старшие смаги не понимали, где совершили ошибку, и продолжали спорить. Способы из книг должны были помочь или хотя бы ослабить хватку Чернобога. Мне же сейчас не хотелось лезть в спор, где выходило, что единственным, кто не верил в бога смерти и гниения, был я.

Возможно, мы просто не могли исцелить это дитя. Возможно, требовалось мастерство обученных знахарей, а не ритуалы изгнания шишигари. Возможно. Но что значило мое видение и последние слова мальчишки?..

– Иглы – это орудие мистическое. Очень могущественное, – высказал мои опасения Хольд. – Что могло позвать ребенка на ту сторону? Неужели то был?..

Ойла, даже не взглянув, отвесил ему смачную оплеуху.

– Его не интересуют дети, осел. Трухлявому подавай чистых дев, и только их, – загадочно прошипел старик, укутав больные руки в плащ. – Нет, тут дело нечистое. Нельзя оставлять загубленную душу без расплаты. Я доложу Симеону, он подскажет, что надо делать в таких случаях.

Я плелся позади, ощупывая через карман отданный в уплату мешочек с монетами. Они были тяжелыми. Очень.

Во снах к алым рогам и веренице отрубленных голов присоединилось белое лицо. Оно, как хищная рыба, плавало в глянцево-черном мраморе под моими ногами. Нарезало круги, уходило на дно и неотрывно, постоянно следило за рубиновым перстнем на моей руке.

– Следуем за тобой. Слышим твои шаги. Мы будем пожирать слабых, рвать когтями смелых. Мы голодны…

Я стоял спиной к кому‐то, на кого нельзя было смотреть. Оставалось только дрожать, ощущая давление и ужас неминуемой погибели каждой своей частицей. Оно возвышалось над миром, как вулкан.

Трехрогий сидел рядом и улыбался, ковыряя когтем в частоколе зубов. Когда ему попадалась оторванная голова, он хватал ее за волосы и пинком отправлял подальше. Тогда остальные головы с квохтаньем бросались догонять «сестру».

– Ты не скроешься от своих страхов. Не сбежишь от предательства. Понимаешь меня, Иван?

Трехрогий впервые говорил со мной напрямую. И так легкомысленно, так просто, что хотелось наброситься на него с кулаками. Но я стоял на месте. Стоял как статуя, зная, что только молчание и неподвижность сохраняют мне жизнь.

– Думаешь, тебя спасет жалкое ученье ушедших времен? Глупо. Они не смогли спасти даже безвинное дитя. А ты грешник. Земля дрожит, слышишь? Это идем мы. Время перемен. Так решили боги. С рассветом алым, как кровь, все изменится в вашем мире…

Нечто явно обратило на меня горящий взор. Я ощущал жжение, как муравей, которого соседская ребятня поджигала с помощью стеклышка. Оно пробудилось…

Из жуткого места с громадным чудовищем меня вытащил Радогост. Он внимательно изучал мое лицо, словно я говорил во сне.

«Не хочу думать, что так и было. Слишком неловко».

– В чем дело? У вас тут так принято: периодически будить посреди ночи с загадочным видом? – недовольно просипел я, хоть и обрадовался встрече. Голова болела после очередной битвы в клетке с мавкой. Наверное, именно ее дурман стал причиной продолжающихся кошмаров.

– Я слышал, ты недавно хорошо себя проявил с волком. Нужна помощь.

– Сейчас? Кому вздумалось играть с проклятиями в столь поздний час?

– Княжескому сыну Лучезару, – коротко ответил Рад, дав понять, что уговаривать не намерен.

– Приближенные ко двору знают, что хворает он давно. Его мучает предчувствие беды. Он плохо спит и часто видит то, чего нет.

Все это смуглый смаг рассказывал на ходу, пока мы впотьмах двигались по тропе к княжеским палатам. Иногда нам попадался случайный стражник, но Рад ловко обходил того, скрываясь в тени. Эта легкость, почти на грани привычки, вызывала у меня смутные догадки о его не совсем порядочном прошлом.

– Значит, у Лучезара есть Дар?

– Возможно, слабый отзвук. Но он только мучает княжича. Один из тех, кто не смог стать смагом, служит сейчас в личной охране Борислава. Он‐то и посоветовал княжеской семье обратиться к нам за помощью. Вот почему мне нужны твои навыки.

– Постой. О чем ты говоришь? – Я остановился у расписного забора, за которым возвышалось настоящее произведение искусства – дворец Зимы и Лета. Его еще для дочери Первого построили искусники из-за океана, привезя с собой никому не известные инструменты и умения.

– Ты учился в Сокольской Школе…

– Я не прошел предпоследнюю ступень!

– Тише. – Мне зажали рот и кивком указали на парадные ворота, где расположились стражники с алебардами. – Это наш шанс. Исцелим недуг наследника, и князь станет благоволить Братству Тишины. Мы утвердим позиции наравне с волхвами и служителями Един-бога.

– Но что я сделаю, раз Лучезар видящий? Этого ведь не исправить, сами говорили.

– Придумаем способ. Все братья полагаются на тебя.

«Наверно, не следует сейчас заострять внимание на том, что на меня возложили дело, с которым не справились лучшие знахари трех княжеств. Деваться все равно некуда».

– Хорошо. Если так, почему мы крадемся ночью, словно воры, а не идем через главный вход?

Радогост промолчал, дав мне возможность самому придумать оправдание. Скорее всего, князь просто не хотел, чтобы придворные знали о том, что он обращался за помощью к опозорившим себя колдунам. Но болезнь сына страшила владыку сильнее.

Служанка в черном одеянии встретила нас у тайного хода и провела в обход охраны. Я на миг пожалел, что мы попали внутрь дворца под покровом темноты и не получилось увидеть всех чудес и красот, какие описывали судачившие на крылечках старухи.

Пройдя по очередному душному коридору и добравшись до укромной лестницы, мы неожиданно столкнулись с весьма странной особой. Она была облачена в белый сарафан и увясло с крупными жемчугами, какие могли принадлежать только знатной особе.

– Ваша милость, – охнула служанка. – Вы же должны быть в своей опочивальне!

Такое обращение показалось странным. Все знали, что, овдовев, князь больше не помышлял о браке. А из детей у него был лишь хворый сын.

– Конечно, куда же птичке без клетки? – горько усмехнулась прекрасная особа, сверкнув изумрудными глазищами. – Мне положено сидеть без дела да подпевать задумкам вашего хозяина! И куда ты ведешь этих незнакомцев? А впрочем, не важно. Затевайте заговоры, плетите интриги, я не стану мешать. Пускай нить прядется… Только и ты, Анка, будешь молчать и не расскажешь князю о нашей встрече.

Тут я наконец понял, кто же стоял перед нами: не-царевна София – последний потомок Гороха.

Приглядевшись, можно было разглядеть на подоле и рукавах ее сарафана зеленые стручки, вышитые с вызывающей гордостью. И глаза, видимо, у нее были такие же зеленые, как у великого предка.

Она пережила раскол царства в утробе матери. Никто из Налесовых не стал брать грех на душу, позволив невинному ребенку родиться в срок. Затем мать Софии повесили, а малышку заперли в хоромах и растили, как зверюшку на потеху.

Со временем к сироте прилепилась обидная кличка «не-царевна», подчеркнувшая отсутствие статуса и свободы. Вечная пленница прекраснейшего места Славии. Сплетники утверждали, что единственным ее утешением служило написание стихов сомнительного качества.

Прошептав слова благодарности, служанка пропустила безразличную к нам Софию и посеменила дальше. У покоев Лучезара нас ждал человек в красном кафтане княжеского стражника.

– Это вы те самые умельцы, о которых говорил Гришка? – в лоб спросил он, неодобрительно посмотрев на нас из-под кустистых бровей. Радогост незаметно стукнул меня по спине и низко поклонился.

– Здравствуй, светлый князь.

«Вот те на! Плохой из меня предсказатель. Нас решил встретить сам Борислав».

– Да уж не захвораю, колдун. Гриша вас весьма хвалил. Правда, что ль, способны сотворить чудо, какое не под силу моим знахарям?

– Можете не сомневаться, светлый князь, – не разогнувшись, сказал Рад.

– Посмотрим. – Князь покосился на нас. – Лучезар всегда здоровьем не радовал, а со дня смерти матери и вовсе размяк. Все ему что‐то мерещится: видится, как за ним следят из темных углов, зеркал. Пришлось прогнать домовых с этого этажа, чтобы сын не пугался лишний раз. До девиц и выпивки ему и дела нету. Быть может, это проклятие Первого, не знаю… – Он вздохнул, как мне показалось, вполне искренне. – А в последние дни совсем плох стал. Из покоев не выходит. Требует, чтобы пищу приносили прямо к дверям. Совсем измучился. Надеюсь, вы не разочаруете меня, а то, сами понимаете… Встряхните Зара и дурь из башки выбейте!

Борислав отошел в сторону, чтобы мы смогли пройти в опочивальню княжича. Внутри везде горели свечи, кучно понатыканные на полу и столах. Роскошная постель с балдахином пустовала. Сам княжич, укутавшись в ткани, прятался за тяжелым стулом и сжимал в тощей руке кинжал с самоцветами. Увидев нас, он заметно оживился. Кинжал указал в мою сторону.

– Кто такие, какой должности? – нервно спросил Лучезар, подтянув ткань к подбородку.

Он был худощав – то ли из-за недоедания, то ли пошел фигурой в покойную мать, – с вытянутым лицом и безумными темными глазами. Длинные, почти белые волосы липли к шее.

– Вас прислал Он? ОН?! Чего молчите?.. А я ведь знал, мне не дадут покоя, чуял!

– Успокойтесь, ваша светлость. Нас пригласил светлый князь. Он обеспокоен вашим состоянием. – Рад предостерегающе вытянул ладони и подтолкнул меня вперед. Княжич глазел на нас диким хорьком, ожидая подвоха.

И похоже, не зря.

Когда я приблизился, перетянув его внимание на себя, наставник вытащил из кармана веревку. Лучезар завыл, догадавшись, что́ последует дальше. А я получил от Рада мощный пинок чуть ниже спины, отправивший меня прямо в цепкие ноготки наследника трона. Он вцепился в меня, я – в него, и все это под подбадривающее: «Держи его покрепче».

Княжич, слава богам, уронил кинжал, но лишь для того, чтобы удобнее было кусаться. Он успел расцарапать мне подбородок и плюнуть в ухо, после чего наконец удалось расцепить липкие пальцы. С удовлетворенным хрюканьем Лучезар бросился к дверям, где его скрутил Радогост. Вдвоем мы подняли ошарашенного юношу и отволокли обратно к постели.

Украдкой я даже дал ему в отместку по ребрам, чем сильно удивил княжича.

– Не волнуйтесь, это для вашего же блага, – сказал Рад, вытерев рот. – Теперь дело за тобой, – обратился он уже ко мне. Я без особого интереса склонился над спеленатым Лучезаром.

– Может, знаете, кто вас преследует? Мы поможем.

– Они ждут, когда я ослабну, чтобы выйти из леса и всех нас вырезать, – прошептал княжич, задрожав всем телом. – Знаю, знаю, они хотят погубить отца! Вы тоже с ними заодно?

– Нет. Мы на вашей стороне.

– Только я могу их остановить! Развяжите, если вы на моей стороне. Они уже близко!

– Кто – они? – озадаченно спросил Радогост, невольно оглядевшись. А я уже догадывался, каким будет ответ.

– Нечисть!

– Малые народцы?

– Они жаждут сменить нас, людей. Понимаете? Отобрать наши земли, девиц, металлы… Все давно сговорено!.. Никто не хочет слушать. Они говорят, что это ерунда, но скоро станет совсем поздно. Поздно! – Лучезар всхлипывал и косился на завешенное окно, за которым шумели Родовые дубы.

Княжича сжирало предчувствие одному ему понятной беды. Я остро сочувствовал ему в тот момент, так как сам страдал от схожего недуга. После Фензино было нелегко прийти в себя. Но, в отличие от страхов княжича, мои кошмары были реальны.

– Отец не слушает, но вы должны ему сказать! Слышите? Скоро мы не сможем им противиться! Они уже проникли в наши дома и реки, заполонили леса!..

Пока он продолжал стенать, я померил температуру и понял, что она ненормально высока. Отвел наставника подальше, чтобы обсудить нашу задачу. Рад изумленно хмурил брови.

– Клянусь, Иван, у него нет и крупицы Дара. Он слеп к любым воздействиям теней, – шепотом воскликнул он, потерев переносицу. – Я ничего не вижу. Как быть?

– Никак. Это болезнь, а не проклятие.

Я вспомнил. В Сокольской Школе Знахарей нам описывали различные душевные недуги, в том числе тот, благодаря которому возникало предчувствие дурного. Он подтачивал больного изнутри, точно червь, нарастал, шептал об опасности внешнего мира, заставляя готовиться к атаке несуществующих врагов.

Вот только попробуй сказать повелителю о чем‐то подобном… Со свету сживет.

– Гнетница, осложненная простудой. Вероятно, он мучился ею с детства, и никто не лечил болезнь, пока та не стала привлекать слишком много внимания.

Наставник понимающе кивнул.

– Ты сможешь это вылечить?

– Вы считаете, что я вру?! – напомнил о себе княжич. – Стража! Стража! Здесь слуги оборотней, они хотят украсть вашего правителя!

Мы синхронно подбежали к выходу, но топот тяжелых сапог по коридору так и не зазвучал.

«Видимо, Борислав предупредил всех о возможном шуме из комнат сына. Умно».

Я вернулся к дрожащему юноше.

– Ваша светлость в безопасности. Веревки нужны, чтобы вы себе не навредили.

Он окрысился и выплюнул:

– Еще припомню тебе эту дерзость! В следующий раз встретимся, когда ваши головы будут лежать в корзине палача. Тогда‐то лесные хозяева и поймут, что меня так просто не взять.

– Угу, хорошо. Отлично.

Я кивал в такт его словам, одновременно копаясь в сумке с лекарственными травами и настойками, взятыми из запасов Братства. Нашел отвар горицвета, полынь, жемчужный порошок, добавил туда ягоды Засоницы Белой – сильного усыпляющего средства, как следует взболтал в бутыльке и поднес полученную жижу к лицу княжича. Лучезар демонстративно отвернулся.

– Вы должны это выпить, ваша светлость.

– Там отрава.

– Нет.

– Да!

– Это лекарство, – терпеливо объяснил я. – Оно снимет жар и позволит вам поспать. Сколько вы уже бодрствуете? Неделю? Скоро не сможете управлять телом, настолько оно ослабнет. Нужно отдохнуть.

– Вы все только и ждете, когда я засну. А сами впустите их! Я не буду пить эту отраву! Стража!

«Впустим?.. А, понятно».

Я позвал Радогоста, догадавшись, что́ следует сделать:

– Раскрой ставни. Пусть подышит свежим воздухом.

Лучезар заворочался на мягкой постели. Глаза медленно расширились до размеров царских пятаков.

– О предки всемогущие! Тогда они точно зайдут сюда… Нет. Нет! Нет-нет-нет-нет!..

Едва удалось унять буйствующего княжича, пока тот себе не навредил. Я снова сунул злополучную настойку к его длинному носу и процедил с натянутой улыбкой:

– Пейте, светлость, если не хотите, чтобы вас нашли домовые с виллами. Это волшебный эликсир. Он поможет, я обещаю.

– Правда поможет? – спросил Рад шепотом, когда Лучезар торопливо проглотил лекарство.

Я пожал плечами. Эту смесь описывали как средство, помогавшее воинам очистить разум после боя и привнести в душу покой. Редкие ягоды должны были настаиваться в течение долгих месяцев, чтобы напиток дал результат.

Несколько минут Лучезар хмурил брови и икал, сосредоточенно разглядывая точку на потолке. Потом его развезло: конечности медленно расслабились, смягчилось выражение неприятного лица.

Наконец он обернулся к нам и, запнувшись, сообщил:

– Хорошее вы пойло гоните, колдуны… Пусть отец выдаст вам коня и мешок денег из казны за рецепт… Стража! Скорее принесите своему княжичу мешок коней и самые быстрые деньги в конюшне! Ик!

Когда его сморил сон, мы сняли путы, укрыли тело, подоткнув одеяло со всех сторон, и осторожно вышли наружу. Оказалось, Борислав все время стоял в коридоре, дожидаясь результата. Достав мешочек с остатками засушенных ягод, я отдал их князю и объяснил, что́ надо делать. Они хоть и не исцелят княжича, но позволят контролировать приступы.

– Значит, он будет молчать, когда приедут посланцы из Кумельган? – выразил надежду светлый князь.

– Скажите ему, что необходимо подыгрывать врагам, пока не придуман план по их уничтожению, – подсказал Радогост, и мне показалось, что он едва сдержал гнев. Отца княжича интересовал только День Шести, а не состояние сына, чья болезнь усугублялась с каждым днем.

О нашем существовании забыли в тот же миг.

Борислав торопливо ушел, не поблагодарив и ничего не заплатив. Мы через потайной ход вышли на улицы города. В этот раз можно было не бояться быть узнанными и освистанными, неспешно шагая к убежищу смагов: мы не надевали положенные по чину серые плащи, а татуировки легко скрывались под отросшими волосами.

Я потер лицо. Следовало бы опять сбрить докучливую растительность. Все равно не грозило когда‐нибудь стать таким же внушительным, как Щука.

Когда мы спустились под землю, к Раду бросился взъерошенный юнец, которого я раньше не видал среди братьев. Он бухнулся к ногам наставника и что‐то простонал, схватив его за длинную рубаху.

– Руслан, успокойся и скажи, в чем дело.

Тот глухо шмыгнул носом и пролепетал:

– Учитель Язро́г нашел ее… И больше я его не видел. Он не вернулся в условленное место!

– Понятно. – Смаг покосился на меня. – Поговорим позже, младший брат. Иди отдохни.

– Нет, нельзя! А если он в беде, если его хотят сожрать? Вы же знаете, оттуда еще никто не возвращался!

– Что за чудище? – навострил уши я.

– В одном из селений пропало несколько смагов, – отмахнулся Радогост, явно раздосадованный тем, что я это услышал. – Ничего серьезного, мы разберемся.

– А если там схоронилась тварь из Фензино, которую вы отказались искать?

– Перестань! Ты хорошо сегодня постарался. Поэтому и голова не варит. Иди спать. – Он предупреждающе поднял палец, прервав любые попытки оспорить приказ. – Когда мы поймем, что делать с селением, куда ушел Язрог, я тебе скажу.

– Я хочу поехать с остальными!

– Твои умения могут потребоваться здесь. Верховный наставник Симеон сам решит, где тебе быть.

Мы упрямо бодались взглядами, пока я не сдался. Спорить бесполезно: смаги прекрасно дрессировали новичков, в первую очередь отбивая у них желание противиться воле старших. Пусть так.

Но еще я знал, что теперь все в Братстве были моими должниками.

– Только не забывай, кто помог вам с княжеской бедой.

Сказав это, я шутливо поклонился и ушел к себе, чтобы позже рассказать о случившемся Мечеславу и Лисе.

Она ударила меня ложкой. Затем еще, и еще, и еще… Я пытался увернуться, но Лиса была ловчее и крепко держала за шею, прижимаясь всем телом и пылая праведным гневом.

– Дурррак! Ты не веришь наставникам? Не веришь Радогосту? Да я тебя!.. – рыкнула она, прицелившись к моему многострадальному уху. На звуки борьбы подошла Веленика и укоризненно зацокала языком. Пристально поглядев на любимую ученицу, наставница высвободила ложку из вмиг ослабевших пальцев и положила на стол.

– Извините, наставница, – ойкнула Лиса.

Все в обеденной зале теперь смотрели в нашу сторону.

– Гнев и шум – любимое лакомство бесов. Не забывай об этом, дитя.

Девушка смиренно кивнула, уткнувшись взглядом в тарелку с жидкой похлебкой, безвкусной и серой.

«Надо же, как быстро меняется характер, стоит появиться старшим».

Меня так и тянуло сказать это вслух. Но Мечеслав сделал круглые глаза, и я продолжил есть, благополучно избежав драки перед новым путешествием.

Наставники согласились меня взять. Симеон одобрил поездку, сказав, что держать на привязи голодного пса перед куском мяса бессмысленно. Мол, вырвется, но укусит уже за ногу.

Собрался я быстро, но основательно. Еще и тайком от остальных вытащил из запасов нашего оружейного мастера пару взрывных шаров. При ударе о землю такие обычно лопались и искрились синим огнем, уничтожая все, что было поблизости.

Путь предстоял долгий: по Главному тракту, через Митинский лес и город кузнецов Альму до Холодных гор, принадлежащих Горному царю и его дочерям-шепчуньям. У подножья тех гор расположилась нелюдимая деревня Соловка. Слыхали о ней многие, кто жил в округе, да вот попадалась она не всем. Уж больно хитро была спрятана.

Меня пробила заметная дрожь, когда я сел на коня. Встреча с красной тварью пугала и будоражила одновременно. И неизвестно еще, что сильнее.

Я готов был рискнуть жизнью и не собирался позволить наставникам и старшим братьям взять трехрогого живым.

Неделю и три дня наша команда скакала до Альмы: я, Радогост с Лисой, Щука, звероподобный Тима́ш – изгой клана Медведей, дикарей-безбожников, живущих подле Великого Древа, рарог Руслан и некий смаг-одиночка Северянин. Последнего я видел лишь раз, когда нас обучали искусству сражения на мечах. Он молчаливо следил за тренировками рарогов, изредка переговариваясь с наставником Фесом.

Как и прежде, старшие смаги игнорировали юнцов практически в открытую. В гостевом дворе «Золотые подковы» нас с Русланом определили в одну комнату. И хотя мне не хотелось следить за неопытным рарогом, особого выбора не было.

Братство Тишины имело большие виды на талант парнишки. Он чувствовал шишигари за многие сажени вокруг, вдобавок мог сказать, насколько тот силен и глубоко ли засел в человеке. Для развития этого дара было решено выделить Руслану личного наставника, учителя Язрога, о котором рарог прожужжал мне все уши.

Не выдержав нескончаемой болтовни, я вышел во двор прогуляться. Подойдя к колодцу, взял ведро воды, искрящейся в закатных лучах, и умылся, убрав дорожную пыль. Вокруг стояла благоговейная тишина. Лишь едва заметно шелестели листвой стройные березы у границы поселения.

Налюбовавшись местными красотами, я захотел было размять мышцы и побегать, но увидел, что окно старших на втором этаже оказалось открытым. А под ним как раз нашелся обструганный пень, словно специально здесь и оставленный.

Не то чтобы мне нравилось подслушивать. Но тут уж очень кстати сложились обстоятельства. Ведь наставники, как выяснилось, обсуждали меня. Мощный голос великана Щуки был слышен особенно хорошо.

– А Иван вроде как держится, нет?

– Он продолжает надеяться. Задает вопросы, бередит собственные раны с упрямством самого Данко.

– Уверен, что все будет так, как предсказал Симеон?

– Когда я был хоть в чем‐то уверен? Но леший говорил про следы на снегу… Такие, что у людей сроду не бывает!

Никогда прежде я не слышал, чтобы Радогост был так взволнован. Казалось, он сорвется на крик, но смаг держался и продолжил сухо и мрачно:

– Но мы не можем верить словам семнадцатилетнего паренька, который до этого жил обманом. По крайней мере, так хочет Симеон.

– Верховный наставник считает, что мы должны искать покой в смирении. Он не чувствует угрозы.

– Тогда верховному наставнику не помешало бы почистить внутренний взор, ведь тот явно показывает неправильно. Иногда мне кажется, нас всех держат за дураков.

– Не говори недозволенного. Рад, мы считали, что одержимый не способен растерзать целую деревню. Даже если их всех захватить в паучью сеть. Но кто способен управлять столькими жертвами сразу?

– Чудовищная тварь. Но страшны не ее способности, а то, какую форму она может иметь. Осязаемую, материальную. Тело, которое живет и дышит. Только зачем ей оставлять очевидца? Это дает нам возможность подготовиться.

– Как послание? Чтобы мы устрашились, начали совершать ошибки?

– Все одно не сходится.

Щука встал на ноги, и я услышал, как жалобно под его весом скрипнули половицы. Он прошел вглубь комнаты, налил себе воды.

– Великие предки никогда не сталкивались с таким врагом. Лишь огнедышащим змеям в Срединных землях дано иметь плоть и плодиться. Но что, если все изменится? Как мы защитим людской род? Чем будем бороться, Рад?

– Рано планировать, когда ничего не ясно. Я не знаю, что мы найдем на месте, старый друг. Но молюсь богам, и старым, и новым, о том, чтобы это не стало нашей последней работенкой. Близится ночь. Давай не будем тревожить ее мрачными разговорами.

Краем глаза я увидел, как Радогост снял с пояса свой деревянный меч и поцеловал игрушечную лошадку, привязанную к нему.

Всю ночь я не мог уснуть. Выходило, что они знали правду. Знали, но обманывали меня, внушая чувство вины за гибель тех людей. Подспудно я понимал, что смаги давно и бескорыстно сражаются с Тьмой, но… Легче не становилось. Наоборот. Хотелось сотворить что‐нибудь назло.

Решив пока хранить молчание, я послушно отправился за ними к подножью Холодных гор, куда два месяца назад ушел учитель Руслана.

От равномерной тряски укачивало. Новая лошадь брела понуро, переступая через валуны, там и тут разбросанные по дороге. Я поднял руку и помахал перед глазами, попытавшись отогнать сонливость. Рубин сверкал на искореженном пальце так же ярко, как и в первый день нашего знакомства.

Засмотревшись в алые глубины сокровища, я не сразу услышал крики людей. Наперерез смагам выбежали несколько крестьян с вилами. Перебивая друг друга, люди попросили «важных ученых колдунов» помочь отогнать неведомое чудище, которое пугает скот. Мол, коровы молока лишились.

Пришлось идти. Следуя священному долгу Братства – не оставлять страждущих в беде, – мы направили коней к домишкам на холме. Не доехав до них, остановились у поляны, шокированные увиденным.

Среди поваленных деревьев лежал настоящий огнедышащий змей: с туловищем, похожим на человеческое, но в разы больше, в чешуе, с длинной змеиной шеей и плоской головой. Капюшон на ней был развернут и порван, а из широкого рта вытекала на траву дымящаяся жижа. Змей был мертв. И определить причину гибели не представляло особого труда. Грудь змея пронзали громадные куски черного льда, напоминающие копья.

– Накаркал же, старый дурень, – прошептал Щука, осенив себя знаком Меруна. – Только вчера о них вспоминал, и вот…

– Это не твоя вина, брат, – сказал Северянин, спешившись. – Вы успели несколько раз ударить змея вилами в морду, так ведь?

Мужичок с лицом доброго пьяницы улыбнулся нам всем.

– Ну дык он как полез на наши огороды, мы не сплоховали. Дали отпор. Так он расшипелся и плюнул жгуче. У Федота от той дряни пугало лужей растеклось! Новое мастерить придется!

– Эта рана уже была у змея, когда он приполз к вам?

Склонившись, смаг царапнул ногтем почти растаявший лед. Черная вода смешивалась с кровью змея, и вонять начинало просто невыносимо.

– Была. А может, не была. Мы ж не разглядывали, – так же жизнерадостно ответил мужик и продолжил ковыряться в носу. Вид жуткой твари, разлагающейся на солнце, его нисколько не смущал.

– Что змей мог делать здесь, когда они не живут вдали от своего острова? – вмешалась Лиса. – Нечто прогнало его прочь от родного гнезда?

– Вы можете представить, что способно напугать подобную тварь? – спросил я с недоумением.

Я никогда раньше не видел змеев и надеялся, что и впредь не увижу. Это явно не одно из тех впечатлений, которыми хочется поделиться с близкими.

Он пугал: своей противоестественной мощью, исходящей даже от мертвого тела, искривленностью черт, печатью разума на оскаленной морде. Словно сейчас я глядел на кровного родственника трехрогого гада.

– Постойте-ка. У него, похоже, что‐то в лапе зажато, – заметил Радогост, наклонившись, и попытался ослабить когтистую ладонь. Змей держал крепко. Даже мертвый, он не хотел расставаться с ценной вещицей.

– А оно как, не помешает нам? – спросил крестьянин, науськанный соратниками. – Что делать‐то с этой махиной? Съесть али как?

– Попробуй, – хохотнул смаг Тимаш, зубы которого напоминали желтые клыки. – Будет дырка в брюхе. Привяжешь к ней флягу и сможешь на выпивке экономить!

Тот всерьез задумался над предложением, но Радогост крикнул через плечо:

– Просто сожгите тело. И не бойтесь, другие змеи не придут. Этот, похоже, был посланником.

– Ты о чем? – спросил Щука.

– Он нес куда‐то эту вещь. – Рад убрал волосы со лба и продемонстрировал находку всем желающим. Ею оказался крупный камень с багровыми разводами на черной поверхности, заостренным верхом и скругленным низом. Перстень на моем пальце вновь раскалился. В изгибах острых граней привиделись искаженные криком лица. – Так хотел донести, что не выронил, даже испытав навскую боль.

– Что за дрянь? – брезгливо спросил Тимаш, протянув руку, больше похожую на лапу, чтобы выкинуть камень. Радогост сжал ладонь и отступил. Он выглядел обеспокоенным, словно подтверждались какие‐то его потайные опасения.

– Отнесем это верховному наставнику, – сказал он, засунув сокровище змея за пазуху. – Мы должны выяснить, кому змей пытался передать посылку. И главное – чем она является?

– А чего тут гадать? – мрачно удивилась Лиса, пнув когтистую лапу постолами из оленьей кожи. – Маррга́ст это – драгоценный камень, чей порошок, по легенде, возвращает к жизни, дарует богатство и многое другое. Точно такой же отловцы принесли моему отцу перед тем, как напала мавка. Большая редкость.

Странное чувство овладело мною, когда мы встретились взглядами. Лиса понимала, что эта находка не сулила ничего хорошего. Но предложить Радогосту выбросить проклятый камень ни она, ни я не осмелились.

Впереди по-прежнему дожидалась своего часа затерянная деревушка Соловка.