Живь есть не что иное, как энергия всего сущего в самой простецкой формулировке деревенского люда, который интуитивно чувствует эту эфемерную субстанцию, сопровождающую его по жизни, но не способен облачить ее в более возвышенную форму. Живь скорее является дыханием земного диска, чем осознанным существом. Она существует обособленно от остального пантеона, как независимый абсолют, и исполняет роль объединяющего начала у всех ныне живущих видов.

Я осторожно отворил дверь, скинул рубаху и на цыпочках прошел в грязную избу. За окном только‐только начало путь жаркое око Ярило, похожее на отверстие в трубке дядьки Хваса, в которой он курил любимые травы. Оттуда шло такое же трепетное алое свечение.

На потертой скатерти лежали остатки скудного ужина. Я запустил зубы в несвежий кусок хлеба и глотнул из кувшина козьего молока. Все равно вкуснее, чем совсем ничего. За спиной раздалось негромкое шуршание.

Я не стал оборачиваться – и так понятно, кто это шумит:

– Опять всю ночь квасил? По запаху чую, что так и есть. Хоть бы этой вашей браги вовсе не стало. А, чего молчишь?

Хриплый голос ответил не сразу.

– Сам‐то где шлялся? Небось, ходил к этим поганым колдунам, цыганью перекатному… Делать тебе нечего.

«Цыгане? А, ну да, я же с ними хотел сбежать. Но при чем тут колдуны?» – это слово отозвалось старой зудящей болью.

– Тебе, трухлявый пень, везде волшба видится. Даже в луже, которую ты сам наделаешь от пьянства. – Я обернулся. Сгорбленная фигура заслоняла потухший очаг. Отец сидел ко мне спиной, лица не было видно, только пряди волос шевелились от гуляющего по комнатке сквозняка. Сначала показалось, что он меня не расслышал.

Потом тихо прошелестел:

– Не надо было тебе рассказывать. Ничего ты так и не понял.

Горечь его слов заново подняла в груди темную волну.

– Да, черт подери! Тебе нет доверия!

– Ты не знаешь, о чем говоришь, глупый мальчишка. Я защищал тебя.

– Она была моей матерью!

– Она желала тебе зла! – Его голос налился силой. Откуда только взялось у человека, сломленного жизнью, столько ненависти и яда? – Пыталась ведьмачонком сделать, учила своим бесовским хитростям, словно… словно не под едиными богами ходим!

– Трюки, – простонал я. – Она показывала мне трюки. Обычная ловкость рук.

– То было зло! Нас отравляла ее ложь. Но ты не слышишь, – он сплюнул, – ты до сих пор ею ослеплен.

– Конечно не слышу. Я ведь не полоумный волхв, обожравшийся мухоморов. Ай, Каш и все его слуги, она ведь была твоей женой! Единственной женщиной, что любила тебя. Она думала, что колдует. Ду-ма-ла. Но это невозможно! Колдовства не бывает! – я почти задыхался от гнева и горечи. Долго сдерживаемые эмоции наконец вырвались наружу единым бурлящим потоком. – Понимаешь ты это, со всеми своими несуществующими богами, или нет?!

Отец удосужился обернуться, медленно повернув голову в мою сторону. Сильно он сдал в последнее время. Глаза аж в череп ввалились.

«Страдаешь, да? Тяготит вина за загубленную душу? Ничего это не поменяет, чудовище, женоубийца!»

– Она никогда не была ни супругой, ни матерью. Проклятая бестия обманом проникла в деревню, чтобы получить желаемое. Она хотела забрать тебя. – Отец тяжело сглотнул и поморщился.

Болен. Давно. Я ведь знал, что так и будет. Споры с ненормальным становились бессмысленными, он каждый раз повторял одно и то же.

«Неправильно, я должен… Ай, как же болит палец!»

– И ты пошел рассказывать эти бредни другим, – продолжил я. – А они и поверили. Сколько вас участвовало ее в казни? Десять, двадцать? Все жители? И уж не с благословения ли старосты вы вешали мать в том сарае?

– Так надо было, – упрямо бубнил он.

– Тогда чего же вы правду скрыли? Подожгли все вместе с телом. Может, мне стоит пойти и рассказать о вашем поступке светлому князю? Посмотрим, как он рассудит!

Отец попытался рассмеяться, но получилось лишь жалкое бульканье.

– Мне не жаль своей жизни. Но твоя!.. Я должен уберечь тебя от клейма ведьминского отродья!.. Уходи. Можешь написать Бориславу. Пускай это место исчезнет. Оно прогнило. Я чувствую запах тлена.

– Безумец, – затравленно прошептал я.

– Запомни главное: цветы зла – они скоро взойдут. Боги бессильны.

Моя рука внезапно прошла сквозь стол. Око Ярило за окном потухло и стало черным угольком.

– Я сделал все, чтобы отсрочить предназначенную тебе судьбу. Прости меня, Ваня. Ты мог быть другим. Да не вышло…

Стало очень жарко. Пот струйками катился за пазуху. От ослепительной боли – такой, словно мою руку сунули в костер и долго держали – захотелось закричать.

Глаза всегда лгут… Они лгут! – стучали в висках странно знакомые слова.

Я должен был вспомнить.

– Ты же мертв, отец. Я возвращался в Усте́нницу и видел твою могилу.

Его лицо тронуло гниение. Один глаз выпал и подкатился к моим лаптям. Стены сворачивались как пергамент, отовсюду бил зеленый свет…

Вставай. Опасно. Вставай, дитя.

Женский голос?

Морок лопнул, как пузырь над болотом. Я очнулся.

Тело свело, скрючило в бараний рог, а проклятое кольцо будто насквозь прожгло палец. Вокруг висел густой туман. Приподнявшись на локтях, я вспомнил, где нахожусь. И понял, во что в очередной раз умудрился влипнуть.

В центре подземного зала, окруженная дымовыми водоворотами, сидела она.

Мавка.

Зеленоватое, в белых яблоках тело растянулось на каменном полу у центральной колонны. Брюшные мешочки мавки производили тихое шипение, выпрыскивая по сторонам дурманный смог. Я разглядел безглазую морду, спутанные волосы, круглую пасть, которой мавка медленно грызла ступню Мечеслава. Черный узкий язык скользил по кровоточащей пятке. Смаг стонал, но сновидение держало крепче.

Выходит, наставники решили не подпускать нас к шишигари, а просто натравили змееподобную хищницу, ужас болот.

Пошатнувшись, я сумел подняться. Кроме меня, в сознании находились немногие, да и они были не в состоянии сопротивляться. Стоны, плач, смех. Отражения прошлого не желали отпускать умы.

«Значит, надо выдернуть людей силой».

– Очнитесь! – заорал я.

Мавка дрогнула, оторвавшись от трапезы. Если бы ноги нормально слушались…

А они слушались. Как только тварь поползла к источнику шума, затрепетав от ярости, я бросился к выходу. По пути пнул хихикающего Имера, перепрыгнул через Стану-лучницу – дочку городского сотника. Они зашевелились.

– Вставайте, дурни, вас же съедят! – голосил я. – Проснись и пой, гордый народ Славии! Воспрянь! Воспрянь и дай бой злу! – Не знаю почему, но на ум просилось именно это.

С помощью особой железы мавки вырабатывали великолепный по своей действенности яд. Он размягчал мышцы, вызывал сильные галлюцинации и препятствовал свертываемости крови. Надышишься таким, и прости-прощай, свет земной. Будь ты хоть кроликом, хоть богатырем.

Мавка приближалась. Ее гибкое тело стремительно огибало препятствия. Я врезался в створки ворот, ударил по ним кулаками в надежде привлечь внимание наставников.

– Выпустите нас! Довольно!

Хищница настигла меня, грациозно встала на хвост и принялась раскачиваться на нем, как жуткий маятник. Ее руки устремились вперед. Я пригнулся к земле, избежав контакта с острыми когтями, проскочил под склизким бедром и отбежал за колонну.

Теперь мавка стала опасна, так как поняла, что ее дурман не действует. Если поймает, сдерживаться не станет: порвет глотку и высосет кровь, как детишки выпивают мякоть из ягод крыжовника. Одна шкурка останется.

Пока мы бегали, туман почти рассеялся. Остальные тоже стали приходить в себя. Некоторые смаги даже пытались действовать сообща, благо мавка ими пока не интересовалась.

Смуглый житель Кейбы по имени Аман попытался затормозить ее, ухватившись за цепь, которую я только теперь заметил. Один конец был закреплен на шее нечисти, а второй уходил в лаз у пола. Но когда Аман дернул ее на себя, мавка раздулась, как утопленник, и выдала новую порцию смога.

Люди стали задыхаться.

Проклятый перстень раскалился с новой силой. Но теперь эта его особенность меня не раздражала и даже не удивляла. Пока она помогала выживать, я готов был терпеть боль.

И тут прозвучал вопль.

В зыбкой мгле едва удавалось различать, кто есть кто. Кричала Лиса: вопила так, словно ей под ногти вбивали ржавые иглы.

– Нет! Боги, мама… Нет-нет-нет! – вновь закричала она, будто заклинание, выставив перед собой дрожащие тонкие руки. Неотрывно глядя на мавку, девушка начала пятиться. Змееподобная нечисть резко остановилась, развернулась, наклонила голову и с интересом щелкнула пастью.

Щука упоминал об этом. Лиса была из Дрянных Силков – города охотников, торгашей и менял, где схожая тварь загрызла семью девушки. И, видимо, она не страдала провалами в памяти и не забыла тот ужасный опыт.

Смаги замерли вдоль стен. Никто не знал, как быть. Мавка поползла на шум, выставив вперед когти.

«Еще чуть-чуть, и прикоснется к пальцам Лисы!»

Извращенному сознанию даже могло показаться, что в этом жесте проглядывалась своеобразная голодная нежность. До Лисы оставался всего шаг. Отступать было некуда.

«И что, никто не может драться? Че-е-е-ерт…»

Как учили наставники, я в прыжке двумя ногами пнул мавку прямо в спину. Она не успела увернуться. Лишь крутанулась, выдвинув вперед толстый хвост. Я врезался в него, перекатился и отскочил. Крикнул Лисе, чтобы уходила, а сам приготовился к удару. Мавка сердито заскрипела.

Мгновением позже я понял, что это скрипела цепь на шее разозленной хищницы, оттаскивая ее прочь.

Мавку поволокло по камням прямо к лазу. Она пыталась сопротивляться и цеплялась за любую неровность, но голодное чрево тьмы все равно поглотило скользкое туловище целиком. Клацнули зубья опустившейся решетки, отрезав нас от болотной хищницы. Вдоль стен сами собой загорелись факелы.

На едва заметный балкон у потолка вышли наставники. Фес, Ойла и тот, кого я не ожидал увидеть. Радогост.

Он же заговорил первым:

– То, что вы ощутили сегодня, – лишь малая часть способностей шишигари. Мавки не смогут внушить вам чужие желания и мысли, лишь усыпят. И они не будут контролировать ваш разум или пытаться изменить его под себя.

– Но даже с такой простой задачей вы не справились! – излишне радостно заметил Ойла, потерев шрам. – Да в придачу разозлили ценнейший трофей Ржавой топки! А ведь с малюткой Ночкой вы теперь частенько будете видеться. Некоторых из вас она запомнит на всю жизнь.

«Этот намек был для меня?»

– Надеюсь, это послужит вам хорошим уроком. Никогда не расслабляйтесь. Призрачные тени атакуют незаметно. Не будет дыма, душного запаха. Все случится мгновенно. Щелк – и вы больше себе не хозяева.

Пока они разглагольствовали, я подошел к Лисе и сел рядом. Она глухо всхлипывала.

– Ненавижу этих мразей, – выпалила она, уткнувшись лбом в колени. Я промолчал, не уточнив, кого именно она ненавидит: жуткую мавку или собратьев-смагов. У каждого из нас были свои чудища и способы с ними бороться.

За завтраком Лиса впервые удосужилась со мной поздороваться. Сама пришла и невозмутимо плюхнулась на скамью, отпихнув локтем Мечеслава. Тот не стал спорить. Ступни, прокушенной мавкой, ему пока хватало.

– Слышали, что говорят? – Девушка ковырнула кашу пальцем, облизнула его и скривилась. – Назначен День Шести. Князья хотят показать, что ничуть не уступают потомкам Гороха, и приглашают в стольный град едва ли не весь Кумельганский лес. Вот же дураки, – фыркнула девушка со знанием дела.

– Скажи, Лиса, а ты не любишь все малые народцы без исключения или только представителей змееногих? – невозмутимо поинтересовался я.

– Ха-ха! Если хочешь знать, они от нас тоже не в восторге. И наверняка не воспримут узурпаторов всерьез.

– Ты не поддерживаешь властвующую семью?

– Только старших.

«Ого, очередная последовательница Первого. Таких в последние годы становится все больше».

– Давайте лучше сосредоточимся на деле, – посоветовал Мечеслав, отодвинув свою тарелку от соседки. – Наставник Михаил говорит, у Братства не хватает голов для того, чтобы разгрести все проблемы. Грань между нашим миром и реальностью теней стирается. Вот что страшно.

– Это не работы копится больше, а смаги становятся хуже. Мы не развиваемся. – Лиса сдула с носа мешающую косичку. – Сидим в своих норах, как крысы, а снаружи разрастается зло!

Она достала нож из сапожка и раздраженно воткнула его по самую рукоять в буханку хлеба. Легко было догадаться, что объединяло ее с Велесом.

– Нет чтобы пойти и сжечь к чертям все Три Подземных Царства! – хмыкнул я.

– Имеешь что‐то против, скоморох?

Я выдержал этот колючий шальной взгляд.

– Не беспокойся, – сказал, кивнув в сторону наставников. – Скоро они нас выпустят. И ты покажешь старикам, как надо устраивать славное доброе кровопролитие.

Она кивнула со всей серьезностью.

– Договорились. А будешь послушным, так и быть, возьму тебя в служки.

Вот как‐то так, легко и без объяснений, Лисавета из семьи торговцев Глазовых стала нашим другом.

После очередной тренировки с деревянными болванчиками Лиса раскрыла тайну о том, куда направили Велеса. Он оказался в восточной обители Братства – единственном месте, где смаги, как и прежде, работали рука об руку с княжеской дружиной. Засилье огнедышащих змеев требовало внимания не только сильных воинов, но и тех, кто разбирался в природе этих зверюг.

– Он на тебя совсем не злится, – призналась Лиса. – Пишет, что нашел призвание. Там опасно. Но он этого и хотел – чувствовать отдачу. В восточном доме полно дел, он может помогать простым жителям. Тем более кочевое племя совсем распоясалось: ворует у них скот, до которого змеи не сумели добраться.

Непривычно было вот так сидеть бок о бок с несносной девицей, делясь сокровенным. Повлиял ли на ее отношение мой поступок или то была прихоть Живи, что сплетала судьбы людей воедино – неизвестно. Но сблизились мы быстро.

Однажды, после долгих уговоров, она рассказала нам про свою семью.

– Мы жили мирно, по совести. Торговали шкурами редких животных, которые обменивали у перевертышей на одежду и книги.

– Оборотни любят читать? – удивился я.

– Любят, умеют, пытаются… Во всяком случае, книги пользовались хорошим спросом. В итоге черт дернул моего отца пойти на сделку с отловцами, что бродят по Кумельганам в поисках всякого-разного. Сам знаешь, какие это люди: одичалые, насмотревшиеся всякого.

– Они хотели продать вам живую мавку?

Она не удивилась такой осведомленности. Лишь пожала плечами.

– Если бы! Раздобыли некую диковинку, которую захотели продать в обход городского совета. Их впустили за забор. Кто же знал, что в одну из их повозок пробралась такая дрянь? Пока отловцы торговались с моей семьей, остальные работники разгружали товар. И обнаружили ее. – Лиса запнулась, но продолжила с потемневшим лицом: – А ты знал, что с возрастом они меняют цвет? Та, которую держат в подвале, только начала бледнеть. Ей полвека, не больше. Чем светлее, тем хуже. Наша была белой. Белой как снег. Она пряталась на дне клетки, в которой держали диких жар-птиц. Неизвестно, когда мавка туда забралась. А ведь она знала, что жар-птицы не издают звуков, без проблем раздвинула прутья и… Никто ничего не слышал.

Я молчал, позволяя ей выговориться.

– Со двора доносились шум и крики. Из любопытства я оставила нянюшку и вышла проверить, в чем дело. И наткнулась на нее: громадную, с белой шкурой, к которой прилипли окровавленные сверкающие перья. Разумную.

– Ох, – непроизвольно выдохнул Мечеслав, корпевший рядом с нами над книгами.

– Ага, – мрачно кивнула Лиса. – Повезло, что она меня не заметила и проползла мимо, сжав в руках тело нашего конюха. Увлеклась охотой. Мало кто ведает, но с возрастом мозгов у этих тварей прибавляется. Я изучала их до того, как попасть в Братство.

– Так что стало с той мавкой?

– С помощью умельцев из Дрянных Силков ее кое‐как сумели прихлопнуть: загнали в угол, распяли и натравили собак. Сами использовали доспехи для охоты на медведей. Разделали мавку, точно свиную тушу. Но толку с того? К тому времени она охотно порезвилась в торговом тереме. – Она сжала мое плечо, будто пытаясь донести очень важную истину. – Понимаешь, она их даже не ела. Просто перерезала глотки и ползла дальше. Мы для них всего-навсего скот, для всех этих тварей из Кумельган.

Лисе так и не удалось отомстить за семью. Осиротев, она направилась в столицу, где надеялась получить благословение у княжеского двора на зачистку родных земель от мавок. Но, оказавшись на постое у дальней родни, столкнулась с новой проблемой – неким невидимым духом, решившим извести девушку со свету.

Жизнь стала еще горше и страшнее. Дважды Лиса опомнилась от наваждения в момент, когда попыталась отрезать себе губу ножницами для резки ткани. Приступы стали повторяться чаще. Когда девушка чуть не утопила дочь хозяев дома в реке, стало понятно, что дело плохо, и Лиса сбежала.

Ее выследил Радогост: кое‐как исцелил смагскими снадобьями, сумел уговорить отбросить лишнее и сосредоточиться на ее таланте и вместо учебы сразу забрал на охоту.

– Спустя несколько месяцев мы столкнулись с тобой. Мне показалось, что ты недалекий расфуфыренный пустозвон. Прости, что ошибалась на твой счет, – с большой неохотой выдавила она.

– Значит, я больше не пустозвон?

– Ой, нет. Ты просто не расфуфыренный!

Когда отряд из новичков был создан, мы получили оружие. Свое – секиру с короткой ручкой, вдоль лезвий которой шли извилистые желобки, – я рассматривал долго и пристально. Почти не отличить от настоящей. Ну, если не брать во внимание тот факт, что она сделана из дерева, несущего смерть теням.

Мертвая вода оставила на оружии свой отпечаток – вязкий след смерти.

В тот же день нас с Мечеславом отправили на первое дело. Пошли слухи, что кто‐то бездумно режет скот, а тела не забирает. По этому случаю в Братство Тишины никто не обращался. Но Симеон рассудил, что новичкам необходимо проверить все самостоятельно.

Мы отправились к западному пастбищу. Шли, наслаждаясь свежим осенним воздухом и расстилающимся вокруг безмятежным простором, который так разительно отличался от надоевших до зубного скрежета коридоров нашей берлоги.

Мечеслав то и дело проверял новехонький фонарь, для которого собственноручно смастерил свечу. Спрашивать, где он раздобыл жир мертвеца, я не рискнул, чтобы не добавлять к старым кошмарам новые. Приставленный к нам наставник Сокол быстро отыскал следы шишигари: почерневшую траву и капли свернувшейся крови. Особь выходила из подлеска, каждый раз продвигаясь все дальше за линию барьера. Мы разбросали паучьи ловцы, зажгли свечу и стали ждать.

– Не пойму, зачем нам надо ловить эту тварь? – буркнул Мечеслав. – Она же не интересуется людьми.

– Не смыслишь в деле, так хоть попусту не болтай. – Наставник сильнее закутался в плащ. – Тьма имеет свойство сгущаться. Одна шишигари, две, а потом целый сонм расплодившихся тварей, скопивших силы для захвата города. Мы обязаны отправить под землю каждую, без исключений. Таковы правила.

Последний из нашей группы – смаг по имени Хольд – поглядел в сторону барьера.

– А что будет, если Братство исчезнет? Славия же как‐то существовала до нас.

– Никто не знает. Времена царя Гороха не зря называют смутными: тогда колдуны и создания золотых чертогов не скрывали своего присутствия. Теперь их считают сказками и не помнят, как им противостоять.

– Выходит, что смаги сами сделали людей зависимыми от умений членов Братства? – сказал я. – Недурно. Я вот так сделать не смог.

В сумерках лицо ближайшей из девяти матушек казалось скорбным, почти траурным. Тень от нее падала на часть домов в округе, скрадывая последние лучи огненного ока. Не самая завидная земля. Хотя я слышал от старух, что подле Карколиста была деревушка, в которой и вовсе царила вечная ночь.

Я рассказал обо всем Мечеславу, и у него клацнула челюсть.

– Не пугай меня. Я и так слишком нервничаю.

Если бы не пастухи, периодически прогонявшие нас прочь, дело бы пошло быстрее. Но нам удалось выманить тварь только к рассвету, разлив по земле припасенную на всякий случай кровь. Шишигари, ставшая нашей первой добычей, была похожа на волка, которого будто порвал другой зверь: шерсть торчала клочками, лапы гнулись во все стороны. Челюсть и вовсе отсутствовала.

Тень не имела постоянного носителя и относилась к виду «блуждающих». Такие легко справлялись собственными силами, выпивая жизнь лесных зверьков и болеющего домашнего скота.

Поразительно, но волчье обличье шишигари заставило вспомнить о Селио. Интересно, боги принимают нелюдей или только нам предоставлена эта особая привилегия? Я надеялся, что ему хорошо в царстве предков. Не то что мне – среди живых.

Сняв с петли на поясе секиру и уняв волнение, я помог наставнику загнать тень в паучий ловец. Волк то рвался, то сворачивался в узел. Мы не с первой попытки смогли отделить голову призрачной сущности от туловища. Когда светящаяся точка оказалась запечатана в кувшине, все приняли решение передохнуть.

– У других так же? – спросил Меч.

– Они всегда разные. И каждый похож на предыдущего. Сложно объяснить, – слегка косноязычно ответил наставник Сокол, отхлебнув из фляги.

– Мы не почувствовали ее влияния, – заметил я.

– Значит, сил не хватило. Возможно, скот драл кто‐то другой, а она лишь подъедала объедки. Такое тоже бывает. Взаимосвязь.

– А вы сталкивались с настолько сильной шишигари, что братья не могли ее одолеть?

«Так, главное – спокойствие. Старшие не любят делиться секретами, но я обязан узнать о таких случаях», – решил я. Правда, расслышать, что же ответит наставник, попросту не успел.

Над подлеском разнеслась песнь горна: чистая и гулкая, как сама жизнь.

С севера к Белому городу двигалась конная процессия. Всадники на исполинских жеребцах отличались от нас, как птица феникс от дрожащего цыпленка. Это было невозможно описать мирскими словами. Могучие, как скалы в штормящем океане жизни, неумолимее природной стихии, богатыри возвращались после битвы с очередным чудищем. Пред ними хотелось немедля склонить голову.

Редкий ребенок рождался с божественным благословением. Их было видно сразу, такие дети редко оставляли мать в живых. Бедные женщины отдавали при родах душу, словно не человека на свет производили, а камень в живом обличии. И такого ребенка сразу передавали под опеку дружины, где их растили обученные хитростям няньки из постаревших поляниц.

Вскоре мы смогли разглядеть процессию детально. Латы, изукрашенные жуткими мордами и узорчатой вязью, трещали на широких плечах, алые плащи развевались на ветру. Настоящие красавцы-великаны! Заберись я на плечи другого смага, и то, думаю, едва мы сравнились бы ростом с этими воинами.

В доказательство своей победы они везли голову косматого существа: тащили на сколоченных наспех досках, примотав груз веревками к паре крепких кобылиц. Голова свисала с края, оставляя на земле едкий склизкий след.

Веки были пронзены копьями. Во рту вместо зубов торчали пластины, спиралью уходящие внутрь глотки. То‐то Борислав с дворянами потешатся, они подобное любят. И чем гаже, тем лучше.