Ни луны, ни звёзд больше не бы ло, а только холод, идущий из недр земли, да резкий запах серы. В темноте что-то клубилось и шевелилось, но разве разглядишь? Вдалеке колыхалось жёлтое марево и слышался шум воды. Туда и направилась Каори.

Митсури двинулся следом, его трясло. Он прижимался к друзьям, которые, тоже охваченные дрожью, кутались в свои жалкие одежды.

– Чем смердит? Чем смердит? – безостановочно повторял Синдзабуру, сдерживая рвотные позывы.

Воняло тухлыми яйцами и гнилью. Запах впитывался в кожу, забивал носовые проходы. Казалось, от него вовек не отмыться.

Вскоре впереди вырисовались невысокие скалы с зазубренными вершинами, обвитые жёлтыми лентами ручьёв. Ручьи со звоном стекались в небольшое озерцо. Над мерцающей водой поднимались крохотные облака, наполненные янтарной влагой. Из-за этой туманной пелены троица не сразу заметила дряхлого старика с плешивой головой, сидевшего на берегу у входа в пещеру. Он ловил рыбу и скармливал её хищно сновавшим над озером миякодори[10]. Когда птица подхватывала добычу ярко-оранжевым клювом, старик бросал удочку, хлопал в ладоши и хихикал, точно ребёнок.

– Это С-с-страна Жё-жё-жёлтых Вод? А это стражник? стуча зубами, спросил Митсури.

– Не разговаривать. Помните, кто за кем идёт? – шикнула Каори.

Они выстроились в колонну и направились к старику, который тем временем вытащил из-за пазухи грязного кимоно горсть бобов и принялся перемалывать их челюстями. Потом он ещё и запел тоненьким голоском:

– Посадил я семечко, вырастет большое деревце. Там, среди ветвей, кукушка накукует мне рассвет.

Каори без единого слова миновала стражника и остановилась у чёрного глаза пещеры. Митсури, осторожно ступая, словно шёл по хрупкому льду, приблизился к ней. Обернулся и кивнул О-Цую. Девушка вздрогнула, зачем-то поправила кимоно, пригладила волосы, но так как больше не было повода оттягивать страшный момент, сделала шаг. И сразу же рука старика дёрнулась в сторону, вытянулась и перекрыла путь. О-Цую вскрикнула и отшатнулась, едва удержавшись на ногах.

Наступила длинная пауза, тягучая, как сосновая смола. Рука старика вернулась в первоначальное состояние. Синдзабуру пожал плечами и устремился вперёд, но стражник повторил трюк и, веселясь, вновь завёл свою песенку.

– Что происходит? – спросил Митсури у Каори. Она ничего не ответила.

Синдзабуру язвительно хмыкнул. На его лице разлилось отвращение вперемешку со злостью:

– Митсури прошёл, потому что он из твоей братии, а, ёкай? Неужели он тоже демон?

О-Цую ахнула и схватилась за голову. Стражник хихикнул. Каори по-прежнему молчала. Митсури сжал кулаки и заорал:

– Да как ты… Что ты… Чтоб тебя сожрали гюки, гнусный пёс!!!

Крик, будто выпущенная стрела, улетел в горы. Там что-то громыхнуло, зазвенело. Миякодори всполошились и бросились врассыпную.

– Так вот кем я был для тебя все эти годы? Псом, которого ты пинал! Конечно, кто я такой? Сирота без роду, без племени, – с обидой отвечал Синдзабуру. – Разве я достоин сына старосты? Самолюбивый гордец ты, Митсури, не видящий никого, кроме себя. Разве ты не замечал, что О-Цую в тебя влюблена? Зачем издевался над ней, по сто раз на дню напоминал, что она всего лишь дочь плотника?

– Что ты говоришь такое? – побледнел Митсури. Он в первый раз видел друга в таком состоянии. – Каори повелела так идти. Я не знаю, почему меня пропустили, а вас нет. Скажи же, что делать, а, Каори?

Та упрямо молчала. Вдруг О-Цую произнесла:

– Значит, это правда? Про тебя и твою мать? Я думала, болтают из зависти.

– Какая правда? Что ты несёшь? – спросил Митсури.

О-Цую, вытаращив глаза, прошептала:

– Что ты… Ты…

– Ты – ханъё[11], – продолжал Синдзабуру, смакуя страшное слово на языке. Стражник громко крякнул и впервые с любопытством посмотрел на людей. – Ходили слухи, что твоя мать путалась с ёкаем. Никто не верил, считали, это наговоры. Как-то в деревню приходил пьяница, вроде родственник твоей матери, и кое-что рассказывал. Теперь всё стало на свои места. Вот почему Каори несколько раз повторила, в какой последовательности идти. Она знала, что тебя пропустят. А нас с собой взяла, чтобы ты не передумал. Ты ей нужен. Мы же с О-Цую – мусор, шелуха. Нынче у тебя другая компания!

Митсури взмахнул руками, словно ища, за что ухватиться, но, не найдя опоры, рухнул на колени.

– Ложь… Гнусная ложь… Моя мать была святой женщиной. Каори, скажи им, что я не ханъё. Ты ведь всё знаешь. Скажи им!

Он ухватился за край её кимоно и безостановочно бубнил:

– Скажи им, скажи им…

Лицо Синдзабуру, подсвеченное жёлтой водой, окаменело. Он жёстко, как только мог, произнёс:

– Я скажу. Твоя мать была распутной женщиной, а из-за твоего отца сгорела деревня. Он был настолько гордым, что не смог попросить прощения у оскорблённого Фумиёси. Ты такой же, как твой отец. Хотя нет. Ты такой же, как Каори.

О-Цую застонала:

– Не говори так, Синдзабуру. Ты ведь не знаешь наверняка.

– Дыма без огня не бывает. Пошли отсюда, О-Цую! Эй, дед! Как нам подняться наверх? Не хочу якшаться с демонами. – Синдзабуру чеканил слова резко, холодно, безжалостно.

Стражник даже не пошевелился, только тихонько бормотал себе под нос.

Митсури поднялся на ноги и со слезами в голосе крикнул:

– Старик, куда ты смотришь? Чужаки хотят проникнуть внутрь. Неужели тебе нет до этого дела? Прогони их прочь!

– Я же просила молчать, – тяжело выдохнула Каори.

– Намыть ли мне бобов, а то, может, съесть кого? – пропел старик и внезапно стал увеличиваться в размерах.

Одежда на нём лопнула, тщедушное тельце быстро обросло валиками мышц и покрылось зелёной кожей. Гигантская жаба с бородавочным скользким телом и мерзкой улыбающейся мордой резко прыгнула вперёд и языком сгребла О-Цую и Синдзабуру. Запрокинула башку назад и с громким чавканьем проглотила их.

У Митсури потемнело в глазах. Он мотал головой, не в силах поверить в происходящее.

– Я же просила молчать, – повторила Каори.

– Нет… Я не хотел… Я не хотел, – зарыдал Митсури и с кулаками бросился на Каори. – Это ты виновата! Ты знала, что их не пустят! Зачем привела их сюда? Зачем ты вообще появилась? Ты – воплощение зла!

Каори, стойко перенося удары Митсури, произнесла:

– Воплощение зла? Пусть будет так. Я равнодушна к твоим друзьям, их гибель меня не волнует. Но я позабочусь о тебе. Продолжим путь?

– Она их… Она может их… выплюнуть? – Митсури указал на жабу, которая издавала страшные утробные звуки: смесь рыка и икоты.

Но когда чудовище опять оборотилось в старичка, и вопрос потерял смысл.

– Посадил я семечко, вырастет большое деревце. Там, среди ветвей, кукушка накукует мне рассвет.

– Мы можем продолжить путь? – спросила Каори.

– Нет! Не можем!

Митсури накрыла волна отчаяния и безысходности. Он опустился на землю, пытаясь восстановить дыхание. Фумиёси был реально существующим человеком. Отомстить за родителей – цель ясная и чёткая. Но кто виноват в смерти друзей? Кому из многочисленных монстров бросить вызов? Самой Идзанами, старичку-стражнику, Каори? Синдзабуру и О-Цую прожили такую короткую жизнь и умерли так нелепо.

– Расскажи мне всё, что знаешь, – сказал Митсури.

Каори присела рядом:

– Я была твоей тенью долгие годы. Видела то, что не видят другие. Слышала то, что не слышат другие. За несколько дней до вторжения Фумиёси в деревню твоя мать написала письмо. И хотя я не умею читать, я догадалась, что она собиралась открыть тебе всю правду. Она попросила служанку, которой, видимо, доверяла, спрятать это письмо на некоторое время, а потом отдать тебе. Быть может, госпожа собиралась уехать. Не знаю. Но вот в чём я уверена точно: служанка была нечиста на руку, и это письмо, попади оно к врагу, могло навредить тебе, поэтому я его выкрала.

Каори вынула из внутреннего кармана на рукаве кожаный кошель, туго перетянутый бечёвкой. Внутри лежал помятый лист рисовой бумаги с подтёкшими в нескольких местах чернилами. Митсури впился взглядом в иероглифы.

Дорогой сын, мой Митсури! Свет мой и радость моя! Крепкий, как вековая криптомерия, и прекрасный, как цветущая сакура. Это письмо я решила написать, потому что воскресли призраки прошлого. Если тайна моя откроется, я не смогу жить дальше. Так знай же правду из первых уст!

В моей деревне никто не умел писать. Твой отец почти два года обучал меня этому искусству. Сколько туши и свитков рисовой бумаги было переведено, прежде чем из-под моей руки стали выходить стройные и уверенные иероглифы. Потом я учила писать тебя, и это были самые прекрасные мгновения нашего с тобой единения.

Все, кто знают меня, утверждают, что более нежной и ласковой матери не сыскать на целом свете. Тем более удивительным кажется тот факт, что это я приказала предать тебя, сын мой, морской пучине.

Простишь ли ты меня? Поймёшь ли? Однако слушай.

Я встретила твоего отца на окраине родной деревни, когда шла с огромной корзиной лотосов. Цветы были нужны для украшения свадебного пира моей подруги. Тоскэ в это время возвращался домой, но на узкой горной дороге произошёл обвал. Он вынужден был пуститься в объезд, и так мы повстречались. Тоскэ спешился, приблизился ко мне и низко поклонился. Я в знак почтения опустилась на колени и лбом коснулась земли. Таким образом без единого слова мы решили соединить свои жизни. Это была судьба. Это боги устроили нашу встречу.

Вскоре состоялась наша свадьба. Тоскэ едва принял пост старосты, но уже был почитаем среди ямацзури. Мне завидовали другие девушки: жених приятен лицом, молод, учтив, заботлив, к тому же не беден. О чём я могла ещё мечтать? Но в тот день мы даже не успели разделить ложе, потому что на замыленной лошади прискакал посланник с печальным известием: умерла моя бабушка, почитаемая всеми старица. И хотя она болела несколько лет, её смерть стала для меня настоящим ударом. Тоскэ сразу же отвёз меня в родную деревню и оставил там на две недели, чтобы я поддержала родственников во время траура.

Как-то я взобралась на цветущий холм, чтобы насобирать душистых трав для матушки. Там я встретила невероятно красивого юношу, который подумал, что я потерялась, и предложил помощь. Я чувствовала себя неловко с ним наедине, поэтому поспешила вернуться домой. Но юноша запел, и песня оказалась волшебной. Он рассказывал о ледяной красоте луны и об исцеляющих лучах солнца; о выносливости сосны и величии гор; о стальной глади моря и небесных ароматах цветов. Я провалилась в глубокое, безмятежное и сладостное забытьё. Только вот очнулась уже в объятиях юноши и с трудом вырвалась из его цепких рук. В ужасе я рванула домой. Пришло страшное осознание – то был ёкай. Об этом свидетельствовали его оранжевые глаза и кожа, отдающая серебром.

Вскоре я возвратилась к моему Тоскэ. Про случай на холме, конечно, умолчала. Пыталась жить дальше. Оправдывала себя тем, что обычному человеку не под силу противостоять чарам демона.

Но одна беда последовала за другой. Оказалось, что я беременна. И сроки говорили о том, что отцом будущего ребёнка является не кто иной, как ёкай. В моём чреве рос ханъё – получеловек-полуёкай. Я почернела лицом и погрязла в болоте отчаяния. Как ни старался Тоскэ, как ни обхаживал меня, лучше не становилось. Ханъё – это ведь не только позор на род, но и проклятие.

Родился ты, Митсури, в год и час Дракона. Хорошее предзнаменование, сулящее счастливую судьбу. Тоскэ был счастлив: крепкий и сильный мальчик, к тому же красивый. Впрочем, неудивительно, говорил он. Разве у такой прекрасной женщины мог родиться заурядный ребёнок?

Первые десять месяцев всё шло хорошо. Я даже немного успокоилась. Та встреча на холме покрылась туманом времени, и я внушила себе, что Тоскэ и есть настоящий отец. Но в один жаркий день ты, играя на полу, внезапно запел уже знакомую мне песню о ледяной красоте луны и об исцеляющих лучах солнца; о выносливости сосны и величии гор; о стальной глади моря и о небесных ароматах цветов. Ты ещё ни одного слова не научился говорить, только лепетал, но уже пел. Я закрыла тебе ротик ладонью и расплакалась. Вот злая участь и настигла меня.

Я металась несколько дней, решая, как поступить. Собиралась сбежать вместе с тобою в горы, чтобы жить отшельниками. Но понимала, что зиму мы не переживём, а это значит, что я обрекала нас обоих на верную смерть. К тому же я осознавала, какую неизлечимую боль принесу Тоскэ, который враз лишится и жены, и сына. И тогда я решилась на страшный шаг. Попросила дальнего родственника отдать тебя, сын мой, морской бездне…

Деревня всполошилась. Все искали тебя, но в итоге решили, что тебя похитили демоны. Я была безутешна. Все говорили: смотрите, как она любила своего мальчика. Знали бы они…

А потом странная девушка, то ли человек, то ли ёкай, принесла тебя прямо в деревню. Когда я увидела тебя, то поняла, что мне дан второй шанс и что все последующие годы я буду искупать вину. Боясь, что девушка заговорит, я напала на неё, так что ей не дали и слова сказать. Её участь тоже была предрешена мною. Я поставила себя на место богов и горько поплатилась за наглость. Моё чрево высохло, я больше не смогла родить Тоскэ детей.

Но ты стал утешением для меня. Сильный, умный, находчивый и, конечно, очень красивый. К счастью, ты больше никак не проявлял свою двойственную природу.

И все эти события так и остались бы тайной, если бы не призраки прошлого, о которых я упомянула выше. Несколько дней назад ко мне явился мой дальний родственник, тот самый, которому я поручила утопить тебя в море. За эти годы он спился и оказался в бедственном положении. Ему нужна была большая сумма денег, чтобы вернуть долги. Я тайком отдала ему некоторые ценные вещи, подаренные мне Тоскэ. Но теперь я знаю, что он будет приходить вновь и вновь, требуя с каждым разом всё больше. Я избавлюсь от него. Вдруг он по пьяни распустит язык? Не позволю, чтобы на наш род легло пятно позора. Однако родственник этот может оказаться сильнее меня и в ярости что-то со мной сделать.

Вот почему я рассказываю тебе эту историю сейчас. Будь готов ко всему в своей жизни и сопротивляйся демонической сущности. И ради всех богов, никогда не пой. Получишь ты это письмо после известия о моей смерти. Прочитай и сожги, а тайну бережно охраняй.

– Я должен быть благодарен тебе, Каори. Ты столько раз спасала меня от смерти, но получается, что я тебя ненавижу, – прошептал Митсури, скомкал письмо и бросил его в жёлтую воду.

Каори ответила:

– Люди делят всё на белое и чёрное. Находясь тут, думаешь, что Страна Жёлтых Вод – абсолютное зло, а мир людей абсолютное добро. Но всё намного сложнее. Оттенков серого тысячи. Хироко сильно любила мужа, боялась, что на ваш род падёт позор. И все её дальнейшие поступки были продиктованы этими чувствами. Любовь Хироко – добро или зло? Тебе решать. А теперь слушай. Однажды из пасти морского чудовища меня вытащил петух-оборотень…

Стражник подобрал свою удочку и уселся на берег. Миякодори слетелись к озеру. Песенка скользила по жёлтым облакам:

– Посадил я семечко, вырастет большое деревце. Там, среди ветвей, кукушка накукует мне рассвет.