— И кто тут такая хорошенькая? Кто такая красивая? У кого такие очаровательные глазки?

В прогулочном наряде, состоящем из чепчика, поверх которого надевалась шапочка лимонного оттенка, пеленок и одеяльца такого же цвета, малышка выглядела очаровательно. Мутно-голубые глазки за ночь как будто приобрели зеленоватый оттенок, а настроение поднялось до небес.

Детка очаровательно улыбнулась и попыталась засунуть в рот кулачок, который снова выпутала из одежек.

— И как только у тебя получается?

Клара перехватила пальчики и аккуратно заправила обратно в складки, вызвав тем самым волну возмущения, мгновенно смолкшую, когда рядом появилась фройляйн Ланге.

— Все хорошо? — она все еще выглядела дерганой и напряженной, но постепенно начинала проявлять больше интереса к ребенку.

— Да, ей просто не нравится, когда ручка не свободна. Пойдете гулять с нами?

Секретарь герцога бросила на дверь затравленный взгляд, будто ей предлагали пройти босой по углям, но затем сжала губы и кивнула.

— Да, я… я пойду. Пойду.

На лбу у нее выступила испарина, и общий вид вызывал опасения, о которых Клара решила умолчать. Далеко они не пойдут. Только до парка. Погода хорошая. Наконец-то выглянуло солнышко, и местная весна стала похожа на весну. Если даже что-то пойдет не так, они смогут быстро вернуться.

— Не возражаете, если я составлю вам компанию? — герр Вагнер уже одетый для прогулки вошел в холл, где они собирались для выхода. — Его Светлости нет, и я совершенно свободен. А погода необычайно хороша.

— О, мы будем только рады! — искренне ответила няня, широко улыбаясь. Теперь можно будет уделить внимание малышке, а ее маму будет кому поддержать. — Вы ведь не возражаете, фройляйн?

— Что? — она вздрогнула и плотнее запахнула полы темной, мало приметной накидки.

— Вы не возражаете, если герр Вагнер составит нам компанию на прогулке?

— Нет… Нет, конечно. Пусть идет.

— Вот и хорошо.

Клара еще раз поправила одеялко и взялась за коляску. Чудесную, удобную коляску с большими колесами и откидным, кожаным козырьком, приятно пахнущую свежим маслом, которым смазали рессоры, чтобы они не издавали ни звука. О таком чуде в ее крохотном городке даже не слышали. А уж коляска, которой она пользовалась для братьев и сестер, и вовсе оставляла желать лучшего. Ее использовала еще бабушка для отца. И об удобстве речь даже не заходила.

— Ну, что? Посмотрим, какая чудесная жизнь происходит за пределами нашего дома?

Малышка снова скорчила рожицу, похожую на улыбку, и выдала восхищенный возглас. Сегодняшний день ей явно нравился. И значит, все будет хорошо.

Клара уже выкатила коляску на улицу, а я все стояла в холле и не могла сделать последний шаг. При одной только мысли, что придется покинуть безопасный особняк и выйти во внешний мир, внутри что-то сжималось. Голова начинала кружиться, сердце стучать как сумасшедшее, а руки становились липкими. Даже под перчатками.

— Позвольте?

— Что?

Я обернулась и наткнулась взглядом на стоящего рядом камердинера Герхарда. Он галантно предлагал мне локоть.

— Можете опереться. Вы давно не выходили. От свежего воздуха может закружиться голова, а никто из на не хочет, чтобы с вами что-то случилось.

— Правда?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела подумать. Кто задает такие вопросы людям? В обществе принято лицемерить, вести себя прилично и учтиво. Быть вежливым и галантным. А не спрашивать в лоб то, что приходит в голову. Тем более не совсем здоровую.

— Простите… Я…

Никаких приемлемых объяснений в голову так и не пришло, поэтому я просто оперлась на подставленный локоть и позволила вывести себя на улицу. Герр Вагнер сделал вид, будто ничего не заметил, что лишь подтвердило мои мысли. Нужно снова учиться жить по правилам…

Солнце ударило по глазам, заставив зажмуриться. Если бы не мужская рука, поддержавшая за талию, я бы растянулась на мостовой.

— Осторожнее, фройляйн. Вот так.

Камердинер продолжал медленно вести меня вперед, пока глаза привыкали к свету, а нос — к свежему воздуху. Я словно ребенок вцепилась в его руку, наверняка причиняя боль, но мужчина не сказал ни слова. И постепенно, с каждым новым шагом, ужас начал растворяться.

В какой-то момент мы остановились, и я смогла вдохнуть полной грудью, впитывая ароматы влаги, оставшейся после грозы, первых листьев, свежести и, кажется, даже солнца, которое грело кожу.

Весной земля просыпается. Дома я всегда чувствовала прилив сил. И, как только сходил снег и земля хоть немного прогревалась, выходила в сад босиком. Бегать по первой траве — ни с чем несравнимое удовольствие. Сила, которую отдает почва весной, надолго остается в теле. Поэтому я редко болела. После поступления в Академию простуды стали значительно чаще…

Мы шли по парку, еще пустому, почти лишенному людей, детских криков и смеха. Весной он казался покинутым. Заброшенным. И тем страннее оказалось почувствовать запах свежей выпечки. Корицы, мака и сдобы. Желудок издал неожиданный рев, привлекая внимание.

Голод оказался столь сильным и внезапным, что рот мгновенно наполнился слюной, которую пришлось проглотить несколько раз, чтобы не подавиться.

— Она уснула, — неожиданно сказала Клара, обернувшись. — Можем присесть на лавку и отдохнуть, если хотите.

— Отличная мысль, — ответил герр Вагнер быстрее, чем я успела понять, о чем идет речь. — Вы отдохнете, а я раздобуду нам перекус. Этим ароматам невозможно сопротивляться. Думаю, фрау Бауэр нас простит.

В следующее мгновение я уже сидела на скамейке с удобной спинкой рядом с няней, покачивающей коляску, а камердинер удалялся широким шагом. Вокруг не было никого. Только тишина и отдаленные крики птиц.

Взгляд невольно остановился на безмятежно спящей малышке. Она так и не проснулась прошлой ночью, пока элементаль не ушел, и я не положила ее в кроватку. Будто ничего и не было. Будто мне все приснилось. Снова. И, если бы не нож для бумаг в кармане халата, я бы вряд ли поверила в реальность произошедшего. Ничего ведь не изменилось.

Впрочем нет. Шелест исчез. Этот ужасный, мерзкий звук, не позволяющий сосредоточиться ни на чем ином, преследующий даже во сне, заглушающий любые иные звуки и слова, вдруг пропал. А я даже не сразу заметила…

Картинка перед глазами неожиданно расплылась. В горле встал ком. Я больше не схожу с ума. Все закончилось. Все закончилось.

На сцепленные пальцы вдруг легла мягкая ладонь.

— Все хорошо. Мы просто гуляем. И скоро вернемся обратно. Для малышки получасовая прогулка на первый раз — настоящее приключение.

Я кивнула и вытерла слезы. Раньше я плакала напоказ, легко вызывая водопад по собственному желанию, теперь слезы приходили сами, и, видят элементали, я бы обрадовалась, если бы они исчезли.

Клара смотрела на меня с сочувствием и такой бесконечной добротой, казавшейся совершенно нереальной. Ей хотелось верить. И быть откровенной.

— Я так испугалась, когда поняла, что беременна, — признание прозвучало скрипуче, будто голос несмазанной телеги. — Это казалось невозможным. Я всегда была осторожна. Принимала все меры, а тут… Ничего не заметила, не поняла… Исправить что-то уже было невозможно. И я… так испугалась. Просто не знала, что делать.

— Так бывает, — мягко заметила фройляйн Гессен, даже не отдернув ладонь. — Моя соседка понесла от сына аптекаря, а тот не захотел жениться. Сунул ей какую-то настойку, чтобы решить проблему. Она и выпила. До сих пор помню, как она кричала. Аптекарь потом сказал, что она превысила дозировку. И умерла от кровотечения. Наш доктор ничего не смог сделать. А сын аптекаря через год женился. Другой соседке повезло больше, ее родители были достаточно состоятельны и успели найти ей жениха, быстро выдали замуж, а через семь месяцев родился малыш. Здоровый и крепкий.

— Юстас хотел жениться, — говорить стало легче. — Я отказала. Понимала, что так нельзя. И правильнее будет согласиться. Выйти замуж. Только… Я уже едва не заключила одну помолвку ради того, что считала правильным. А потом оказалось, что все не то, чем кажется. Меня обманули, а я поверила. И верила так долго, что не замечала, как превращаюсь в чудовище, которое не ценит чужие жизни. Конрад едва не погиб, потому что верил мне. А потом Юстас… Казалось так неправильно, что из-за ошибки мы навсегда должны быть связаны.

— Мне очень жаль.

Мягкое пожатие руки и такие добрые глаза. Искреннее сожаление. Поддержка. Тогда все было иначе. Никто не попытался меня понять, кроме Герхарда. И я вцепилась в него, как сегодня в герра Вагнера, боясь, что если отпущу, то захлебнусь в чужом осуждении и ненависти.

— Ох, какая очаровательная малышка! Ваша?

Откуда взялась эта женщина? Клара не слышала шагов или шороха кустов. Незнакомка просто возникла рядом. В темно-бордовой накидке и шляпке с пером. Невысокая, дородная, уже немолодая. С круглым лицом и глазками-пуговками темного цвета. Тонкие губы растянулись в улыбке, почему-то напомнившей лягушку.

— Добрый день! Я — всего лишь няня, но благодарю вас за комплименты.

Фройляйн Гессен взялась за ручку коляски обеими руками, понадеявшись, что секретарь герцога не станет вмешиваться в беседу, и украдкой огляделась. Вокруг никого не было, а герр Вагнер куда-то запропастился.

— Ах, няня. Наверное чудесно заботиться о такой прекрасной малышке? Знаете, я сама отработала няней сорок лет, столько детей перенянчила. Теперь-то уже отдыхаю… Ноги болят. А вы наверняка знаете, что няне в первую очередь нужны крепкие ноги для прогулок и беготни за непоседами и крепкие руки, чтобы их нянчить и удержать от шалостей.

— Вы совершенно правы! Наверное было очень тяжело оставить службу и уйти на покой?

— Ох, я порой так скучаю по деткам! Дети — это такое счастье! И чем их больше, тем лучше! У вас пока только одна воспитанница?

— Да, но я набиралась опыта, ухаживая за младшими братьями и сестрами. У нас большая семья, поэтому я знаю, что такое, когда вокруг много детей.

— Как чудесно! — незнакомка, так и не удосужившаяся представиться, расплылась в еще более широкой улыбке, став похожей на жабу. В глаза бросилась родинка на правой щеке, из которой торчал тонкий волос.

— А вот и наш перекус, фройляйн, — герр Вагнер подошел вовсе не с той стороны, в которую уходил, но в руках он держал бумажные пакетики, от которых умопомрачительно пахло выпечкой. Камердинер сразу же протянул один фройляйн Ланге, второй — Кларе и замер, в упор разглядывая незнакомку. — Фрау?

— Келлер. Фрау Келлер. Я живу рядом с парком, и каждый день здесь гуляю. Кормлю уток на пруду. А вы?

— А мы уже уходим, — вежливо, но твердо произнес герр Вагнер, продолжая разглядывать женщину. И под его взглядом улыбка у нее застыла. — Хорошего вам дня, фрау Келлер.

Мужчина помог им подняться со скамейки и развернуть коляску, а после пошел рядом. Клара с сожалением покосилась на взятый для нее крендель с маком, есть который и катить коляску было бы крайне неудобно. Секретарь герцога подобной дилеммой не мучилась, вцепившись в улитку с корицей так, будто никогда не ела. Но это и хорошо. Прогулка пошла ей на пользу. На щеки вернулся румянец, а глаза хоть немного заблестели. И не только от слез.

— Позвольте, я помогу, — герр Вагнер аккуратно перехватил коляску, позволив няне освободить руки.

— Осторожнее на поворотах, она довольно тяжелая, приходится придерживать, — предупредила Клара и аккуратно откусила крендель. — Где вы нашли выпечку?

— На соседней дорожке. А потом заметил нашу новую знакомую. Она как раз переходила лужайку, чтобы подобраться к вам поближе. Я решил, что преувеличиваю, и сделал небольшой крюк. Но оказалось, что я все понял верно.

— Она врала, — неожиданно произнесла секретарь герцога, привлекая внимание. — Элементали, как же вкусно!

— С чего вы взяли? — камердинер прищурился, глядя на нее, а Клара снова откусила крендель. Действительно вкусно. Оказывается, она умирает с голоду.

— Взгляд. И слишком много деталей. Она пыталась выглядеть как добрая, болтливая старушка, но глаза оставались холодными. Оценивающими.

— Но что ей было нужно в таком случае? — непонимающе нахмурилась фройляйн Гессен.

Ответом стала напряженная тишина, а потом герр Вагнер задумчиво протянул:

— Думаю, гулять в парк вы будете ходить в сопровождении. Моем или Пауля. Я поговорю с герцогом и герром Шварцем. Они одобрят.

Клара уже хотела задать вопрос, но затем опустила взгляд на коляску. Малышка. Вряд ли кто-то за пределами особняка знал, что она вовсе не дочь герцога. Но неужели кто-то решился бы на такую мерзость, как похищение ребенка?