Летний полдень разогрел воздух и землю, но под старой яблоней царила прохлада. Густая листва и широко раскинувшиеся ветки давали достаточно тени, чтобы никуда не спешить. Лежать на старом пледе с корзинкой для пикника и книгой на староимперском было приятно, но я все равно стянула с ног носки и погрузила ступни в траву. Зажмурилась от удовольствия и опрокинулась на спину, раскинула руки, чтобы лучше чувствовать родную стихию. Как же хорошо. Мне двенадцать, и впереди еще целых два месяца беззаботного, счастливого лета. Рано утром можно сбегать на речку, а потом снова утащить с кухни корзинку с едой и на весь день сбежать в сад…

Я открыла глаза, глядя сквозь листву на лучи солнца, которые вдруг пропали. Стало заметно темнее. Будто туча набежала. А еще холоднее, от чего кожа покрылась мурашками. Я села рывком, услышав шелест. Не листьев, нет. Травы, которую кто-то раздвигал, чтобы подобраться поближе.

— Нет!

Вскочила на ноги и завертелась, пытаясь найти источник звука. Легкое платье в зеленую клетку закружилось вокруг меня, почти сливаясь цветом с листвой.

— Где ты? Покажись!

Шелест раздался ближе. Будто за яблоней. Я обернулась и начала отступать, стараясь держаться лицом к стволу. Сердце колотилось как бешеное. Дыхание сбилось. Шелест приближался, но теперь звучал со спины.

Волоски на затылке зашевелились. Пальцы стиснули подол платья. Дыхание стало тяжелым и громким. Шелест приближался. Все ближе и ближе с каждым вдохом.

— Нет!

Я сорвалась с места и бросилась бежать прямо сквозь кусты сирени, отделяющие уютный уголок от дома.

— Дедушка! Бабушка!

Ветки хлестнули по лицу. Камешки впивались в стопы. От боли на глазах выступили слезы, и картинка вокруг потеряла четкость. Дом почему-то оказался дальше. Я бежала к нему изо всех сил, но он не приближался.

— Дедушка!

Нога попала в ямку и подвернулась. Я полетела вперед, едва успев выставить руки и зажмуриться.

— Сабина, ты в порядке?

Стоило открыть глаза, и рядом оказался Герхард. Герцог с беспокойством заглядывал мне в лицо, а за его спиной маячил Юстас. Мы находились в кабинете, за окном была ночь, у герра Шенбека на подбородке проступал синяк.

— Нет… — выдохнула я, положив руку на живот.

Только не снова! Пожалуйста! Только не это! Я не выдержу еще раз!

— Почему ты не хочешь выходить за меня? Этот вариант устроит всех!

Голос Юстаса зазвенел в ушах. Герхард пропал. Куда? Я же не справлюсь одна!

— Уйди!

Закрываю ладонями уши и зажмуриваюсь так, что становится больно.

— Почему? Почему? Почему? Почему? Почему?

Каждое слово ввинчивается в виски болью. Дышать становится тяжело. Хватаю ртом воздух, но никак не могу сделать вдох. Задыхаюсь, пытаюсь разорвать ворот платья, но ткань впивается в кожу и душит.

Кабинета больше нет. Только спальня и приближающийся Юстас с блестящими небывалой голубизной глазами и безумной улыбкой.

— Не надо убегать. Я все исправлю. Этот вариант устроит всех.

Открываю и закрываю рот, чтобы ответить, но с губ не срывается ни звука. Не могу пошевелиться, а он все ближе и ближе. И с каждым шагом становится больше, а я меньше. Снова превращаюсь в ребенка и наконец-то могу закричать, потому что платье повисает мешком.

Но вместо своего крика слышу плач младенца:

— Уа! Уа! Уа!

— Поздравляю, фройляйн, у вас девочка!

Доктор улыбается и сверкает синими глазами. Передает пищащий комок в сторону, а я откидываюсь на подушки и снова пытаюсь дышать.

— Сейчас еще пара схваток, и все закончится! Потерпите немного!

Боли нет, но она должна быть. Я помню. Она была. И тогда казалась страшной, всеобъемлющей. Но доктор сказал, что роды прошли хорошо. Легко. Я даже не стала спрашивать, что же в таком случае тяжело.

Лежу и смотрю в потолок, ожидая схватки, но их нет. Поднимаю голову, но комната пуста. Вокруг нет никого. В том числе и малышки.

Рывком сажусь на кровати, а затем встаю и иду в детскую. Она должна быть там. Должна! Если ее не забрали. Но ведь не забрали? Герхард обещал. Он обещал!

Открываю дверь и вижу женщину в форменном платье и чепце с ребенком на руках. Она что-то говорит моей дочери. Что?

Делаю шаг. Женщина стоит боком ко мне и полностью поглощена малышкой, она ничего не замечает и продолжает говорить:

— Какая же бестолковая мамаша тебе досталась. Залетела от герцога и даже не додумалась замуж за него выскочить, чтобы срам прикрыть. Где это видано? Не захотела она!

— Отдайте ребенка! — голос звенит и срывается на визг.

Женщина даже не вздрагивает, только оборачивается и смотрит. Презрительно и высокомерно. Как на клопа, которого должна раздавить.

— Зачем? Что ты будешь с ней делать? Ты же не справляешься. Кормить не смогла. Успокоить не можешь. И что ты за мать такая? Ничегошеньки не можешь!

— Замолчи!

Кулак летит вперед и ударяется о чужое лицо. Хруст. Брызгает кровь. Женщина кричит. Малышка вторит ей громким воплем.

— Сабина!

В комнате появляется Герхард, перехватывает меня за талию и оттаскивает в сторону.

— Пусти! Она забрала мою дочь! Пусти! Она… Она! — воздуха снова не хватает. Горло сдавливают рыдания. Ноги подгибаются. Я повисаю в его руках безвольным мешком. Беспомощно хватаю губами воздух и ничего не могу сказать. Объяснить.

— Все хорошо. Доктор тебе поможет.

— Нет!

Теперь лицо у доктора Вебера обеспокоенное. Он долго проводит осмотр, потом задает вопросы. Одни и те же по несколько раз. Потом они говорят с Герхардом. И все это время малышка в детской под присмотром медсестры. Потому что я для нее опасна. Я опасна для всех. Но это не я!

Шелест. Снова. Он раздается за изголовьем кровати. И сердце заходится в галопе. Стучит так, что в глазах темнеет. И все, что я слышу — это нарастающий шелест и грохот собственного сердца. Все исчезает. Нет больше спальни и врача. Нет детской, няни и малышки. Нет Герхарда, который обещал не отдавать меня в больницу. Он обещал. Обещал!

Я зажмуриваюсь и падаю. Лечу куда-то вниз, от чего становится холодно, а сердце все продолжает надрываться.

— Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! Уйди! Не трогай меня!

Я сворачиваюсь комочком и обнимаю колени. Сжимаюсь, ощущая дрожь, бьющую тело. Не сразу понимаю, что шелест исчез. Сердце успокаивается. Я могу дышать. Снова дышать. Пусть в горле и стоит комок, от которого невозможно избавиться.

Открываю глаза и понимаю, что лежу на земле. Вокруг ночь и лес. На небе будто приколочена луна. Она прямо надо мной. Большая. Круглая. Желтая. Словно чей-то глаз, наблюдающий за мной.

— Бедная-бедная девочка. Как же ты запуталась…

Голос раздается со стороны, и я с трудом поворачиваю голову, чтобы увидеть говорящего.

Она сидит на камне, свесив ноги и пристроив рядом посох. Ведьма. Та самая. Из сна про Арминия и его семью. Она смотрит на меня и улыбается рассеянной, немного безумной улыбкой.

— Бедная-бедная девочка… Кровь от крови его… И страх… Так много страха… Что случилось, дитя?

— Где я? — у меня нет сил, чтобы встать. Даже на то, чтобы пошевелиться. Я так устала. Так ужасно устала за этот бесконечно длинный месяц.

— Там, где время не существует. Это место особое, — ведьма гладит камень, и улыбка ее становится мечтательной. — Его нет, но оно есть. Осталось, зацепившись за якорь в реальном мире. И я вместе с ним. Лес сожгли. Меня давно убили. Моих сестер. Дочерей. Внучек… Никого не осталось. А кровь от крови Арминия все еще живет.

— Почему?

Разговор отдает безумием, но не большим, чем все, что мне доводилось видеть раньше. Пусть будет. Сном больше, сном меньше… Какая уже разница?

— Так соблюдается договор. Духи хранят потомков того, кто напоил их своей кровью. Запомни, девочка, в мире нет ничего сильнее крови. В ней и есть вся суть живого.

Кровь… Я помню. Она лилась на камень, на землю, в глотки полу-зверей, полу-духов. Она связала два мира. Наш и другой. Тот, откуда приходят элементали. Она дала людям шанс.

Мысли становятся вялыми и тяжелыми. Держать глаза открытыми все сложнее. Но ведь я уже сплю. Разве можно уснуть во сне? И если можно, то что со мной будет? Я умру? Все закончится?

— Почему ты бежишь от него, девочка?

— От кого?

— От того, кто должен хранить твой род. От духа, которого я привела к твоей пра-пра-пра… бабке.

Шелест раздался так внезапно, что все тело мгновенно напряглось. Я вздрогнула и резко села, оглядываясь вокруг. Никого. Не видно. Но шелест все еще слышен. Он здесь. Здесь…

— Зачем? Зачем я ему? — поднимаюсь на дрожащие ноги и едва могу стоять. На мне сорочка, в которой я легла спать. Ноги босые. Земля под ними ощущается странно. Теплая. Твердая. Короткие, мягкие травинки касаются кожи. Я сплю? Во сне бывает так?

— Чтобы отдать тебе память, — ведьма склоняет голову к плечу, изучает меня взглядом. — Что случилось, дитя? Твоя мать погибла?

— Жива и спокойно живет далеко отсюда, — продолжаю озираться, но страх постепенно отпускает. — Она не маг.

— Вот как? А твоя бабушка?

— Она умерла… А мама вышла замуж. Бабушка что-то сделала…

Странно, но голос даже не дрожит. Во сне говорить о ней проще, чем в реальности.

— Тогда все ясно… Твоя бабка нарушила договор, а подобное духи не прощают. Ты недавно родила?

— Да, но откуда вы?..

Ведьма плавно соскальзывает с камня и выпрямляется. Подхватывает посох.

— Три поколения, девочка. Три поколения. Он не мог избавиться от твоей бабки, пока не ощутил биение новой жизни. Пока ты была беременна, сила духа делилась между тобой и ребенком, и ты не чувствовала перемен, но теперь ему нужно, чтобы ты приняла дочь — у тебя ведь девочка? — и сделала ее полноценной частью рода. Чтобы договор восстановился.

— Ничего не понимаю…

То ли от усталости, то ли объяснение просто недоступно моему пониманию, но проще не становится.

— Кровь, дитя. Ему нужна кровь. Капля твоей и капля крови девочки. Он заберет и успокоится. Договор будет восстановлен.

— Но другие элементали не питаются кровью!

Я даже представить боюсь, что подумает Герхард, если застанет меня с иголкой в одной руке и ребенком в другой.

Ведьма же лишь улыбается. Снисходительно и немного насмешливо.

— Все духи питаются кровью. Они приходят в тот миг, когда младенец делает первый вдох и оглашает этот мир криком. Они остаются, когда перерезается пуповина. Рушится связь между матерью и ребенком, но появляется новая. Между духом и человеком. Эта связь сродни любви. И, к сожалению, она бывает не взаимной. В твоем случае выбора нет. Дух назначен. Тебе остается лишь принять его и передать по наследству.

— Но… я не могу… Я… Я ничего не могу, — слова, которые я не могла сказать там, в реальности, здесь зазвучали легко. Я обхватила себя руками и заговорила, глядя перед собой, но ничего не замечая. — Я думала, что умная. Считала себя лучше других. Но оказалась такой дурой! Я верила ей! А она… Я думала, что у меня все под контролем, но… Мной играли. Бабушка… Юстас… Я так устала оправдываться! Постоянно! За все! Я не хотела убивать того наемника! И смерти Милисент я не желала! Я просто делала то, что считала правильным! Я, я хочу домой! Но там дедушка! И он не знает правду! А я не могу ему сказать! Не могу!

— Бедная-бедная девочка… — на плечо легла шершавая ладонь. — Ты слишком много держишь в себе. Отпусти. Прошлое уже прошло. Его не вернуть. И не изменить. Нужно идти вперед. Все ошибаются. Вопрос лишь в том, куда приведут эти ошибки…

— Я… Я…

Ладонь ведьмы гладит меня по волосам, я закрываю глаза, растворяясь на мгновение в мимолетной ласке, а открываю уже в своей спальне.

Темно. Потому что шторы задернуты. Ночь или день не понять. Тихо. У малышки теперь новая няня. Добрая. Ласковая. Она не повышает голос и все умеет. Она много говорит и постоянно улыбается. У нее мягкие руки. И вся она округлая и пышная как пуховая подушка. Такой должна быть мать, а я…

Я не справилась. Снова. Не смогла. И не знаю, что делать дальше. У меня просто нет сил, чтобы что-то исправить. Может быть, без меня будет лучше? О малышке теперь есть кому позаботиться. Герхард ее не бросит, раз не бросил меня и не выставил из дома. С ней все будет в порядке. А я…

Я отбрасываю одеяло и опускаю ноги на пол. Сижу какое-то время, собираясь с силами. Потом встаю и медленно иду к окну. Плечи болят. И шея. И голова. И вся я будто развалина. Сжимаю тяжелую ткань и тяну в сторону. Делаю шаг, еще один, чтобы отодвинуть штору. Она, не хотя, отодвигается в сторону, и в глаза бьет солнечный свет. Заслоняю лицо и морщусь. Сколько я не видела солнце? Не помню. Сейчас ведь должна быть весна. Птицы. Цветы. Синее небо. А я…

Оглядываюсь на комнату. Смятая постель. Тапочки на полу. Халат в изножье кровати. Я заперла себя здесь, чтобы никому не навредить. И чтобы никто не навредил мне. А теперь не знаю, как выйти.

Дверь в детскую открывается бесшумно, и на пороге появляется няня. Она смотрит на пустую кровать, а потом находит меня взглядом у окна. И улыбается. Широко и искренне.

— Доброе утро! Вы уже встали! Хотите взглянуть на малышку? Ночью была такая сильная гроза! Я думала, она испугается. Но малышка так крепко спала. Чудесная девочка! Вам так с ней повезло!

Повезло? Мне? Повезло? С малышкой?

Я вспоминаю пронзительные крики, собственную беспомощность, бессилие и бесконечные ночи без сна. Боль во все теле. Ноющую грудь. Реальность, переплетающуюся со сном.

По спине проходит озноб, и я с трудом выдыхаю.

— Хотите посмотреть? — няня уже стоит рядом и протягивает мне халат, а на лице ее написано такая неподдельная радость, что сопротивляться невозможно.

Я позволяю натянуть на себя халат, завязываю пояс и покорно иду в соседнюю комнату. Из кроватки доносятся какие-то звуки, похожие на чириканье. Сердце начинает биться чаще, а ноги подгибаются. Я с трудом переставляю их и чувствую, как кровь отливает от лица. Руки леденеют.

— Сегодня она хорошо поела! И даже может сама немного полежать. Ей очень нравятся бабочки, которых прислала герцогиня. Вы же не возражаете, что их повесили?

Бабочки? Взгляд цепляется за серебряную карусель, подвешенную над кроваткой. Раньше ее не было. Действительно бабочки. И колокольчики. Звенят. И блестят. Комната залита светом. Здесь тепло, а ковер под ногами мягкий. Я не надела тапочки. И так сильно вцепилась в ворот халата, что едва могу разжать пальцы. А вот и кроватка…

Малышка лежит на спинке и смотрит на медленно вращающихся бабочек. Болтает ручками, будто пытается их схватить, но не может достать. И все вместе происходящее приводит ее в восторг, который вырывается наружу короткими вскриками, похожими на птичьи. Она так счастлива, что от одного вида перехватывает дыхание. И я вцепляюсь в перила кроватки, чтобы устоять на ногах. Я так и не дала ей имя.

Но малышку его отсутствие совсем не беспокоит. Она отвлекается от игрушки и переводит взгляд на меня. У нее светлые глаза, то ли серые, то ли голубые. И пушок на голове тоже светлый. Не понять, на кого она похожа больше: на меня или на Юстаса. Девочка смотрит внимательно, будто все понимает. Мне хочется оправдаться за свое отсутствие, но тут она издает очередной птичий писк восторга и теперь машет ручкой в мою сторону, а я…

Я так не хочу, чтобы это оказалось сном.