Любезно прошу людей, нашедших это письмо, при первой возможности передать его родителям рядового Саада Абдоль-Джабара из 23-й дивизии подразделения сил особого назначения Республиканской гвардии Ирака, находящегося в подчинении 3-й армии Басры.

Здравствуйте, уважаемые отец и мать рядового Саада!

Не знаю, было ли правильным решением в подобной ситуации писать и отправлять вам это письмо, но в любом случае мне показалось необходимым сообщить обо всем случившемся в своем послании и передать его таким необычным способом вместе с вашим сыном. В своем письме я расскажу о том, при каких удивительных обстоятельствах я познакомился с Саадом. Это было необычное знакомство, о котором спустя одиннадцать лет я просто обязан поведать вам. Вместе с тем я вынужден полностью разуверить вас в собственной причастности к данному печальному происшествию и описать в мельчайших подробностях обстоятельства нашего знакомства.

В данный момент ваш сын Саад находится рядом со мной и, возможно, ждет, когда я закончу свое письмо, чтобы потом самому передать вам мое правдивое изложение всего случившегося.

Сейчас истекают последние мгновения нашей встречи и наступает минута настоящего прощания!

Понимаю, я должен быть краток и перейти к самой сути произошедшего.

Все началось приблизительно одиннадцать лет тому назад. Если быть точнее, то утром 28 сентября 1981 года, когда я впервые увидел вашего сына. В то утро, когда состоялось наше знакомство, я возвращался в тыл с берега реки Карун. Накануне вечером в этом районе прошла крупная военная операция. Ее целью было снять блокаду с нашего города. Мы сражались до самого утра, пока не пробились к берегу реки. После годовой блокады города нашим войскам впервые удалось отвоевать этот район. В восторге от этой судьбоносной операции, я захватил с собой недорогой фотоаппарат, чтобы запечатлеть на пленку собственное участие в боевых действиях. Однако бой был настолько интенсивным, что мне никак не удавалось выкроить минутку и воспользоваться своей техникой.

Все до этого момента складывалось точно таким образом, как могло случиться в любой другой военной операции. К предрассветным сумеркам, когда уставших солдат начали сменять свежие силы, все стали возвращаться по проходу, которым воспользовались еще прошлой ночью, однако я неожиданно ощутил непреодолимое желание прогуляться по освобожденному району. Мне хотелось посмотреть, что произошло на этой территории за время оккупации. Обойдя стороной минное поле, я вышел на покрытую песком дорогу, которую построила иракская армия для подъезда к асфальтированному шоссе. Я пошел по этой песчаной дороге, пока не вышел на пересечение с шоссе. Тогда моим глазам предстал тот самый путь, по которому на протяжении целого года я каждое мгновение мечтал отправиться на побывку домой.

С шоссе еще не были убраны мины, взрывные устройства-ловушки и колючая проволока, однако в моем понимании оно все равно считалось освобожденным.

Я точно помню, что, когда шагал по шоссе, солнце поднималось все выше и выше. Я громко крикнул несколько раз, а потом, не глядя по сторонам, с оружием в руках подпрыгнул от радости. У меня было легко на сердце. В ту пору мне минуло всего лишь шестнадцать лет, и ваш сын был только на два года старше.

В этот момент все и произошло. Я сам до сих пор не понимаю, как это вышло! Я на мгновение обернулся назад и от неожиданности застыл на месте. Потом, поддавшись инстинкту, я бросился в укрытие. Должен признаться, что тогда я сильно испугался. Оказывается, все время, что я был на шоссе, сзади на меня, сидя, смотрел какой-то иракский солдат, а я его заметил только сейчас.

С невероятной быстротой я отскочил за край шоссе и снял оружие с предохранителя. Я все время думал: почему он не выстрелил в меня сзади? Однако эта самая мысль вскоре убедила меня в том, что наверняка он остался один на этой отвоеванной территории и теперь хочет сдаться в плен.

Все эти рассуждения придали мне храбрости, и я осмелился подойти к сидящему сзади. Выдержав паузу, я решительно перебежал из-за насыпи на противоположную сторону и уже собирался сказать ему по-персидски «руки вверх». Конечно, сейчас, когда вы читаете это письмо, вам уже все в некоторой степени становится ясно.

Действительно, я наткнулся на труп вашего сына, который сидел на земле, поджав под себя ноги. Его шея и оба запястья были привязаны телефонными проводами к дорожному указателю, а из-под ног ручьем текла кровь.

Только тогда я выпустил оружие из рук. Подойдя ближе, я увидел, что он был привязан таким образом, что раны на запястьях и шее сразу бросались в глаза. Едва опомнившись от увиденного, я услышал оглушительную канонаду артиллерии и гранатометов, с каждой секундой приближавшуюся к этой территории, отвоеванной нашими частями.

Я взглянул на его невинное лицо. Широко открытые глаза смотрели в одну точку. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось сфотографировать лицо вашего сына, что я и сделал. Возможно, я поступил так только потому, что хотел сделать хотя бы одно фото. Положив фотоаппарат в заплечный мешок, я еще отчетливее услышал грохот взрывов и лай бродячих собак, который доносился до нас каждый вечер из-за линии обороны баасовцев накануне боевой операции. Я прекрасно понимал, что станет с трупом вашего сына на следующий день, если ночью сюда проберутся бездомные псы.

Я взглянул в его открытые глаза и сказал ему для очистки совести: «Ты понимаешь? Клянусь Богом, будь у меня лопата, я бы обязательно закопал тебя». Именно так обычно поступают люди, которые сильно извиняются, но не хотят и пальцем пошевелить, чтобы хоть чем-то помочь ближнему.

Потом я пошел своей дорогой, стараясь как можно дальше уйти от взрывов, становившихся слышнее с каждой минутой. Однако не прошел я и ста метров, как рядом с недостроенным окопом заметил большую лопату, которая по самый черенок ушла в землю находившейся рядом насыпи. Я остановился и крепко задумался. Выбора у меня не было, ведь я дал слово, которое теперь не мог взять назад. Я с досадой схватил лопату и вернулся к вашему сыну. Показав ему свою находку, я сказал: «Вот, раздобыл».

Затем я начал копать яму прямо у его ног. Она была настолько близко, что через какое-то время кровь потекла прямиком внутрь. Копая яму, я при каждом взмахе лопаты поглядывал то на вашего сына, то на ручеек крови, опасаясь, что она коснется подошв моих ботинок и запачкает их. В то же время я разговаривал сам с собой и с вашим сыном, но в целях экономии места не стану излагать содержание этих бесед, да и к тому же оно вряд ли покажется вам интересным.

Я уже заканчивал свою работу, как вдруг задумался о том, а правильно ли я определил киблу[20], копая первую за свою недолгую жизнь могилу? Неожиданно раздался оглушительный взрыв, и я сам отлетел внутрь могилы, а ваш сын Саад оказался прямо на мне. Признаюсь, я так испугался, что даже не могу этого описать. Ведь я оказался в районе, где нет наших войск, внутри могилы, да к тому же лицом к лицу с трупом. С большим трудом я отодвинул вашего сына в сторону и вылез на поверхность. Только тогда я понял, что артиллерийский снаряд упал и разорвался как раз за спиной вашего сына, поэтому взрывной волной нас обоих и отбросило в могилу. Присмотревшись, я увидел на его шинели свежие струйки крови, из чего сделал вывод, что в него попало несколько осколков. Так что получилось, что ваш сын защитил меня от взрыва, вернее сказать, спас мне жизнь.

После этого мое отношение к нему изменилось. Я быстро закончил копать могилу и уже собирался положить туда Саада, но тут меня осенила мысль снять с него шинель и накрыть ею его голову, чтобы лицо не соприкасалось с землей. Когда я делал это, то случайно заметил между его зубами четыре пустых гильзы от патронов, но медлить дальше было нельзя. Я замотал его лицо шинелью и нашел в ее внутреннем кармане удостоверение и какое-то письмо. Кроме этого, там ничего не было. Я развязал ему руки и начал засыпать тело землей. В этот момент я осознал, что этот чужой мне человек будет лежать в могиле вдали от своей семьи и никто никогда не прочтет над его изголовьем заупокойную молитву, а я оказался способен лишь на то, чтобы засыпать его землей. Как бы то ни было, я приколотил над его могилой тот самый сломанный дорожный указатель и после этого убежал.

Спустя какое-то время, оказавшись дома на ближайшей побывке, я проявил его фотографию и положил ее в альбом. Время от времени, листая альбом, я вспоминал о нем как о мертвеце, спасшем мою жизнь, в благодарность за что я и совершил его погребение. Несмотря на то, что из удостоверения я узнал, что его звали Саадом, я все равно продолжал называть его просто «иракский солдат».

С той поры прошло много лет, и от всей этой истории осталось лишь воспоминание. Совершенно случайно я познакомился с людьми, которые занимались обменом убитых иракских военных на тела наших героически погибших солдат. Обмен происходил на границе. Я рассказал этим людям историю с Саадом и договорился встретиться с ними сегодня, чтобы показать место его захоронения.

Я понимал, что над могилой уже, наверное, не осталось никакого дорожного указателя, однако ориентиром должно было послужить пересечение двух дорог. Со второй попытки нам все-таки удалось достать из земли труп вашего сына. Возможно, таким вы и увидите его, когда это письмо дойдет до вас. Однако самая важная причина, побудившая меня написать это письмо, кроется совсем в другом. Я хотел поведать вам тайну, которую обнаружил в момент эксгумации вашего сына.

Когда мои товарищи сняли шинель с головы Саада, они многозначительно посмотрели друг на друга и заявили:

– Еще один дезертир!

– В чем дело? – спросил я.

Они рассказали мне, что и раньше находили такие же трупы. Дело в том, что четыре гильзы, которые они нашли между стиснутых зубов черепа Саада, когда сняли с него шинель, свидетельствовали о том, что его казнили за попытку бегства. После исполнения смертного приговора палачи специально положили несчастному в рот эти четыре гильзы от использованных патронов, чтобы преподать урок другим своим солдатам. Когда я описал своим товарищам ту позу, в которой сидел Саад, они объяснили мне, что непосредственно перед казнью ему наверняка еще прострелили оба колена. Беглый осмотр переломанных коленных чашечек Саада открыл мне правду, которая одиннадцать лет скрывалась под одеждой и плотью вашего сына.

Я осознаю, что эта картина выглядит ужасно и шокирующе, особенно если учесть, что речь идет о вашем родном сыне. Но уверяю вас, что мне не меньше вашего оказалось нелегко все это пережить. Ведь за все эти одиннадцать лет я много раз проезжал по тому шоссе и, оказавшись на перекрестке с могилой, даже не молился за вашего сына. Пусть Аллах простит это мое прегрешение.

Я совершенно не был готов заранее к написанию этого письма и поэтому пишу его на обратной стороне бланка для эксгумации. Если бы я готовился к этому заблаговременно, то непременно приложил бы также найденное мною письмо и фотографию, которую сделал в момент обнаружения вашего сына. Возможно, один из моих товарищей прав, полагая, что лучше всего не копаться в этом деле и не заставлять вас страдать еще больше. К тому же мое письмо может попасть в руки посторонних людей, и тогда вы уже точно никогда не получите даже тело своего сына. Однако, как вы уже поняли, я использую этот необычный способ отправки письма, чтобы свести подобный риск к минимуму.

Внизу я указываю свой обратный адрес, чтобы вы связались со мной любым удобным для вас способом, и я смог бы передать вам фотографию и последнее письмо Саада. Не знаю, как вы отнесетесь к тому, что я вложу свое письмо в сломанную кость ноги вашего сына. Возможно, спрятанное таким образом, это письмо не будет замечено адресатами и окажется похороненным вместе с Саадом, и ваше уважаемое семейство так никогда и не узнает, что произошло на самом деле.

Я снова терзаю себя вопросом: зачем я пишу это письмо? Но дело в том, что только в этих последних словах я могу выразить главное: если бы нечто подобное случилось со мной всего лишь десять лет тому назад, то, наверное, я ни за что не стал бы писать такое письмо. Однако недавно я сам стал отцом и в состоянии осознавать, что все родители имеют законное право знать о последних мгновениях жизни своего ребенка.

Вот и пришла пора мне прощаться с вашим сыном. Я знаю, что теперь всякий раз, проезжая это место на загородном шоссе, я стану смотреть на его пустую могилу, и жгучая тоска будет терзать мое сердце, тоска, вызванная тем, что увидел я этого незнакомца одиннадцать лет назад, а узнал о его судьбе всего лишь за пару часов до последнего прощания.

Мои товарищи уже ворчат, что я слишком долго пишу свое письмо. Одним словом, молю о вас и о Сааде Бога, который однажды сделал так, чтобы я пошел по этому шоссе, увидел вашего сына, потом нашел лопату, а сейчас, спустя одиннадцать лет, раскрыл тайну его гибели. Быть может, с помощью того же Создателя вы все-таки получите это письмо.