Хосров добивался от Ширин близости и объятий,

Любовь же – дело Фархада, его участь —

сверлить гору Бехистун[17].

Это была безлунная ночь. В свете звезд я прислонился к стенке землянки и почувствовал себя прекрасно. Спустя какое-то время вновь разгорелись былые чувства, и всё из-за какого-то банального события. Мустафа всего лишь проехал на мотоцикле мимо нашей линии фронта. А если бы я смотрел в другую сторону? Или лицо Мустафы было закрыто платком-арафаткой? Или вообще утром я бы не так быстро вышел из землянки. Мустафа, Мустафа. Он бы уже проехал мимо, и моя старая рана не дала о себе знать. Какой свежий воздух, какой чудесный вечер, какие яркие звезды. Почему любовь дарит столько блаженства? Мне казалось, что этим вечером иракцы зажигают свои сигнальные огни в честь моего праздника, и по той же причине палит артиллерия с обеих сторон. А почему бы и нет? После нескольких лет на фронте у меня тоже было право вернуться и увидеть все то, что я оставил в довоенном прошлом, даже если до боевой операции осталось всего лишь несколько дней.

Эх, Мустафа, Мустафа! Что же ты со мной сделал? Разве раньше я, прислонясь к землянке, смотрел на звезды и вздыхал так, как сейчас?

Я продолжал вздыхать от волнения, как вдруг из землянки послышался голос Хосейна:

– Окопные дети, идите ужинать.

Мне не хотелось, чтобы кто-то из наших заметил мое настроение. Нагнувшись, я зашел в землянку. Скатерть была расстелена, и Парвиз все еще читал в сторонке Коран. Посередине скатерти, как всегда, стоял фонарь и отбрасывал на стену наши тени, похожие на страшных чудовищ. Все принялись за еду, а я начал лениво ковыряться в тарелке ложкой. Ну надо же! Проезжай же мимо на своем мотоцикле, тогда я позову тебя, ты на ходу услышишь мой голос, остановишься, и мы вместе удивимся, увидев друг друга. Ты скажешь, что поклялся приехать на фронт, да еще не с земляками, как мы, а с исфаханцами[18]! А сейчас ты везешь письмо от вашего командира батальона нашему командующему фронтом. И вот я увидел тебя, и мы разговорились. Ты скажешь, что семья Мотазеди все так же живет на вашей улице, и тут же сразу попадешь в яблочко! Не рассказывай мне ни о ком другом, кроме той, что единственная мила моему сердцу.

– Приятель, да ты ничего не ешь. Хватит возиться.

Один из ребят придвинул к себе мою тарелку и начал из нее есть. Все засмеялись. Смутившись, я опустил голову и сказал:

– Что-то совсем не хочется.

После этих слов я вышел из землянки и вновь встал на прежнее место.

Мне опять вспомнился тот случай. Если бы мать не поставила на поднос миску с похлебкой, чтобы я отнес ее в их дом в качестве пожертвования, то я бы мог постучаться в любую другую дверь. Но мать все-таки поставила на мой поднос миску для этой семьи, и я постучался именно к ним. Витая где-то в облаках, я засмотрелся на покрытый лаком футбольным мяч, в который играли мальчишки, как вдруг услышал чей-то крик. Я обернулся и увидел, что одна створка двери открыта и какая-та девушка с распущенными волосами убегает за дверью по извилистому коридору. Обескураженный, я так и остался стоять с тяжелым подносом, уставленным мисками, не зная, что делать. Однако через несколько минут девушка вернулась, спрятав волосы под платок своей мамы. Смущаясь, она взяла миску и непринужденно улыбнулась мне:

– Извините, я подумала, что это Хесам стучит в дверь.

Что, если бы она не стала извиняться? Если бы ее взгляд не был таким смущенным? Однако взгляд все же был смущенным, и дверь захлопнулась.

До моего слуха вновь донесся голос Парвиза, читающего Коран, словно бы он делал это за праздничным столом по случаю моей свадьбы. Быть может, Парвиз читал Коран ради стойкости духа и просил об этом у Бога… А Хосейн вставал посреди ночи и читал ночной намаз. Это зачем?.. Почему сегодня вечером я должен об этом задумываться? Все это благодаря тебе, Мустафа. Ты помнишь? Когда началась война, ты уехал, они тоже уехали – все уехали. Чего только ни случилось за это время. А ты спокойно стал учиться на инженера. Сейчас ты говоришь, что поклялся отправиться на фронт, если получишь диплом, да еще на сорок пять дней! А я, когда приехал, однажды увидев тебя, подбежал бы и сказал: «Все эти походы в мечеть, шумиха и занятия по изучению Корана – все это было напрасно, когда пришло время воевать?»

Кто сейчас ваши соседи в чужих краях? Семья Мотазеди и Хесам, который уже женился, и две другие сестры, которые вышли замуж еще раньше, и младшая сестра, которая только недавно окончила школу и готовилась к вступительным экзаменам. Мустафа, сколько же ты всего знаешь. Потом ты сказал: «Если завтра вечером у тебя не будет никаких дел, приходи в нашу землянку». Но сколько бы ты всего ни знал, тебе неизвестно, почему в тот день Забих устроил мне такую трепку. Дело в том, что с того дня, когда я принес миску с похлебкой, мне все время хотелось заглянуть в глаза той девушке и опять увидеть ее смущение. Однако она всякий раз, стесняясь, опускала голову и уходила, а мне так ни разу больше и не удалось посмотреть ей прямо в глаза…

На следующий день уже на закате пришел Мустафа и только тогда заметил мой протез вместо ноги. Он остолбенел от удивления, и на его глаза навернулись слезы. Но мне вовсе не хотелось видеть его рыданий. Неужели мой добрый вестник будет плакать? С иронией в голосе я сказал: «Приятель, это дело прошлое. Уже столько воды утекло».

Он ничего мне не ответил. Как и прежде, у него было чистое сердце, а сам он очень чувствительный.

После вечернего намаза начиналась моя смена, и мне все время хотелось, чтобы настал и его черед, чтобы мы вдвоем отправились в окоп, ведь мне очень нужно было спросить его кое о чем. Над стрелковым окопом зажегся огромный сигнальный огонь, поражая своим великолепием. Блики на лице Мустафы менялись каждую секунду. Он начал первым:

– Что это за огонь?

Я не был уверен, но мне хотелось с самого начала произвести впечатление на новоиспеченного инженера:

– Сигнальный огонь из 130-миллиметрового орудия русского производства.

Он спокойно согласился, после чего я сел за пулемет, нажал на курок и выпустил из дула по крайней мере сорок патронов.

Вопрос первый:

– Мустафа, на кого учился?

– Инженер-строитель, – последовал ответ.

Я дал вторую очередь, а потом усадил Мустафу на свое место, покрепче прижал пулемет к его плечу и по очереди поставил куда надо его руки.

Второй вопрос:

– Чем потом занимался?

– Мы с товарищами по институту открыли строительную фирму, – ответил он. – Теперь время от времени слежу за работой строителей, забираясь на металлические каркасы зданий. Работа опасная, но, конечно, не такая, как здесь.

Мои вопросы были явно не к месту. Я всего лишь хотел постепенно подвести его к интересующей меня теме. Потом он начал стрелять очередями. Первая его напугала, но потом он вошел во вкус и начал раз за разом нажимать на курок, пока наконец я не остановил его. Мы оставались в окопе по меньшей мере два часа. Затем Мустафа, хлебнувший немало горя за все это время, рассказал мне об эвакуации, жизни в чужих краях, нищете, расходах на институт, а я все сидел за пулеметом и слушал, как вдруг он начал задавать свои вопросы.

Вопрос первый:

– Кстати, а почему ты так долго на войне?

У меня не было настроения шесть часов подряд делиться с ним своими философскими размышлениями.

– Смеха ради, – ответил я.

Вопрос второй:

– Прости. Наверное, я обидел тебя. С вечера мне не дает покоя один вопрос. Ногу, ногу где оторвало?

– Я устал от своей настоящей ноги, – ответил я. – Увидел хороший протез. Вот и поменял.

Я засмеялся, и он тоже.

– Господин инженер, зажмите уши, – сказал я.

Я нажал на курок, и раздался оглушающий грохот пулемета. Пули, как мои отрывочные воспоминания, начали вылетать во все стороны. Вся пустыня оказалась наполненной выстрелами, воспоминаниями, Мустафой, который не только прикрыл уши, но и зажмурил глаза, и девушкой, проходившей мимо по дороге в школу. В тот момент Забих что-то сказал ей и рассмеялся, но она ничего не ответила и пошла дальше. Тогда меня всего затрясло от мысли, что задето мое достоинство, и я выступил вперед. Рядом с верзилой Забихом я казался всего лишь цыпленком, но опомниться я ему не дал. Бросившись в ноги, я повалил его на землю и принялся отчаянно бить кулаком. Забих отбросил меня в илистый арык. Когда я вылез оттуда, то был весь в грязи с головы до ног, но и это меня не остановило. Сдерживая рыдания, я вновь бросился на обидчика, как вдруг нас начали разнимать. Точнее, нет. Меня стали оттаскивать. Тогда я разрыдался и все никак не мог успокоиться. Люди спрашивали, что случилось, но я продолжал лить слезы и всхлипывать, не имея возможности что-то выговорить. Мустафа, ты, наверное, помнишь это. Ты ведь тоже там был. Потом началась война, и ее семья одной из первых уехала из города. Вооруженный до зубов, я однажды, довольный, вернулся в дом и увидел, как все уезжают в машине ее дяди. На мгновение, только на одно мгновение, она обернулась и в последний раз хмуро посмотрела то ли на меня, то ли на нашу улицу. Мне было стыдно, что я не осмелился выступить вперед и хотя бы в этот последний момент крикнуть: «Тебе грустно прощаться со мной или с улицей?»

Я остался, а все вы уехали. Все вместе. На улице не осталось ни Мустафы, ни кого-то другого. Как я мучился все эти четыре года. На безлюдье я изливал свою душу лишь брошенным кошкам да их котятам, которые голодными бродили за своей матерью, а она так и не могла объяснить им, что такое война.

Пулеметная лента закончилась, и Мустафа смотрел широко раскрытыми глазами на меня и слезы, которые я пролил после драки с Забихом и которые до сих пор блестели на моих щеках.

– Я не нарочно. Не хотел тебя обидеть, – сказал Мустафа.

Он имел в виду мой протез. Мне было не по себе, но я через силу улыбнулся.

Вечером после отбоя я думал об обещании, которое дал себе относительно Мустафы. Я должен был набраться смелости и обязательно взять у него точный адрес семьи Мотазеди, чтобы посвататься к их дочери. Да, и протез бы не был тому помехой.

– Я вас слушаю.

– Хочу взять в жены вашу дочь.

– Какое у вас имущество?

– Никакого.

– Чем занимаетесь?

– Служу в ополчении.

– До свидания.

– Куда же мне теперь?

– Я свою дочь не под кустом нашел, чтобы она стала вдовой сразу после свадьбы. Что мне тогда с ней делать?

– Не отдадите за меня свою дочь?! Тогда я вас всех уложу из автомата! Две гранаты запущу в этого обманщика Хесама! Так это мать против? Гранату на нее жалко! Пусть ее накроет реактивным выхлопом из гранатомета!

После этого я возьму девушку за руку и уйду с ней… Я повернулся на другой бок и засмеялся. Хосейн опять тихонько встал и пошел наружу, чтобы прочитать ночной намаз…

Однако они все же были правы. С чего бы им отдавать за меня свою дочь? Кто я есть для них? В лучшем случае просто хороший парень, живший по соседству, да и то не самый умный. Что их ждет после войны? Еще этот протез вместо ноги. Они будут смеяться за глаза, думая про себя: «Этот парень совсем запутался. И зачем сюда явился? Не будет наша дочь с ним счастлива». А разве не так? За все сокровища мира я бы не уехал с фронта, и еще не ясно, приходится ли им сейчас туго или нет.

Зачем тебе жениться? Ты болен и подавлен. Да черт бы тебя побрал. Или хочешь похвастаться, что тоже женился? Что за бред ты несешь…

Мустафа приехал до полудня и опять привез письмо от их командира нашему командующему. Сам он не знал этого, но перед началом операции уже никто не передавал важные сведения по рации. Все писали письма и передавали их с посыльными. Чтобы остаться с ним наедине, я силой прогнал от источника Джасема, который должен был в тот день мыть посуду, сказав ему:

– Иди, иди. Я сам вымою.

Мустафа решил помочь и принялся опускать посуду в воду. С чего бы мне начать разговор?

Я решил поговорить о самом Мустафе.

Вопрос первый:

– Мустафа, у тебя ведь, слава Богу, есть работа и деньги. Что ж ты не женишься?

– Мне еще рано, – последовал ответ.

Вопрос второй:

– Наверное, уже кто-то есть на примете?

Он ничего не ответил, а потом повернул голову и засмеялся.

Хорошо вышло. Теперь можно было спокойнее с ним поговорить. Очевидно, что-то залегло у него на сердце. Мне надо было во что бы ни стало выведать у него адрес семьи Мотазеди.

Вопрос третий:

– Кстати, ты с Хесамом еще общаешься? Вы же раньше очень дружили.

Он опять ничего не ответил. Меня охватило странное чувство, и я начал что-то подозревать. Не может быть. А что, если действительно так?

– Ты влюбился в Нахид? – тихо спросил я.

Он вздрогнул, и я почувствовал, как у него и у меня самого задрожали руки и ноги.

– Я этого не сказал, – промолвил он.

Это все равно что сказал. А что он еще мог сделать? Закричать? Мне надо было действовать более обдуманно. Я продолжил спокойным тоном:

– Скажи правду, парень. Ты любишь ее.

Вечерняя мгла снаружи землянки начала словно сдавливать меня, как будто я опять, как и днем, оказался под обрушившимися на меня обломками. Парвиз снова принялся за чтение Корана, и в этот вечер его голос звучал так, будто он читает молитвы над моей могилой. Сигнальные огни иракцев больше напоминали погребальные свечи, и казалось, что артиллерия дает залпы по случаю моей смерти. Мустафа тоже был влюблен в Нахид, а я, дурак, так обрадовался его приезду, приняв это за добрый знак.

Глубокой ночью я стал подсчитывать, какие преимущества у нас обоих. Мустафа – дипломированный специалист, а я – несчастный ополченец, который даже не готов уехать с фронта. Мустафа – это значит спокойная жизнь… Да не нужны все эти рассуждения. Здравый смысл уже определил, кто из нас победитель. Однако мне надо было продолжать борьбу. Меня побили из-за Нахид, я плакал, строил планы, поэтому я должен был стоять до конца. Это само по себе некая война. Да, война.

На следующий день Мустафа приехал раньше и быстрее, нежели обычно, искал случая, чтобы побеседовать со мной наедине. Мы прошлись до второй линии, и Мустафа начал говорить о том, что вчера я поступил с ним жестоко и что он весь измучился. Больше он ничего сказать не мог. Я продолжал слушать его. Постепенно из его глаз полились слезы. Мне надоело видеть его малодушие.

Реплика первая:

– Я боюсь. Боюсь подойти к Хесаму. Он подумает, что вся наша дружба была ради его сестры. Помоги мне. Помоги.

Этот человек просил меня о помощи, не понимая, что я и сам в эту минуту нуждаюсь в помощи больше всех на свете. Мне надо было собраться и действовать точно так же, как командиру дивизии, который попал в окружение вместе со своими солдатами и теперь, заставляя себя лживо улыбаться, пытается поднять их боевой дух. Все было кончено.

Возвращаясь на линию фронта, я начал перечислять ему все те аргументы, которые приводил себе прошлой ночью:

– Приятель, ты ведь дипломированный специалист, а это означает спокойную жизнь. Тут и гадать нечего. Прислушайся к голосу разума. Парень, если хочешь добиться своей любви, ты должен сражаться. То, что ты говоришь, – полная чушь. Хесам тоже просчитался. Вот предатель. Ему ведь это очень на руку, – и я ни за что ни про что бранил бедного Хесама, хотя вся эта ругань по праву причиталась мне.

Начиная с того вечера Мустафа всякий раз приходил ко мне на закате, садился рядом и принимался изливать душу, а я все слушал его. Он рассказывал о своих мечтах, о тяжелой жизни в чужих краях, о своих чувствах и о том, что не думал поведать о своей сокровенной тайне кому-то, кроме Бога. Я лежал, слушал его, улыбался и кивал головой в знак согласия, а он радовался тому, что нашел наконец свой «камень терпения»[19], и продолжал говорить, какая прекрасная жизнь будет ждать Нахид, если она согласится стать его женой. Улыбаясь, я соглашался с ним, и каждый раз, когда он опять говорил о том, что семья Мотазеди может отказать ему, я начинал приводить массу доводов против этого. Тогда он радовался и продолжать говорить, а я до глубокой ночи под взрывами снарядов улыбался и продолжал во всем с ним соглашаться. В последний вечер Мустафа объявил мне, что на ближайшей побывке он сразу же пойдет свататься. Он был настолько воодушевлен этой идеей, что даже не хотел дождаться окончания своей обещанной службы.

На следующее утро разведка сообщила о начале операции. Нам предстояло осуществить локальное нападение на позиции противника и захватить нескольких иракцев, расположенных между нами и линией исфаханцев. Что, если Мустафа вызовется добровольцем? Как же тогда быть со сватовством к Нахид? Я приложил столько труда, чтобы у нее был хороший муж, такой же, как я, но ведь я вовсе не был ей нужен. Я бы мог стать ей мужем всего на несколько дней, а потом эта несчастная осталась бы вдовой. Однако Мустафа сможет долгие годы оставаться рядом с Нахид. Я должен был что-нибудь придумать, пока остальные солдаты не узнали о начале операции. Я в растерянности сел в мотоцикл к одному из разведчиков и отправился на линию исфаханцев. Там я нашел командира Мустафы и сказал ему: «У Мустафы проблемы в семье. Их может решить только он сам. Если можно, не говорите ему о моем приезде и почему он получает увольнительную, а сами отпустите его на неделю или дней десять».

Командир-исфаханец внимательно посмотрел на меня недоверчивым взглядом, а потом кивнул в знак согласия. В тот же день после полудня Мустафа зашел попрощаться. Он расцеловался со всеми, и я проводил его до выхода из окопа. Мы посмотрели друг другу в глаза.

– Обязательно сходи, – сказал я.

– Непременно. Будь уверен.

После этого он сел в кузов грузовика с полевой кухней и медленно скрылся вдали…

Когда началась операция, после нашего нападения иракцы предприняли контратаку. Бой перешел на линию исфаханцев, и спустя два дня их подразделение, получив пополнение, заняло другую позицию. Убитых и раненых было много, но хорошо, что хотя бы Мустафы среди них не было. Теперь Мустафа был в Исфахане и, если он сдержал свое слово, уже пошел свататься. В любом случае, если бы он даже остался на фронте, его присутствие ничего бы не изменило. Не прошло и двух месяцев, как я получил письмо.

Я вскрыл конверт и увидел, как изнутри само вылетело голубое приглашение, похожее на бабочку. Сам конверт был коричневым, таким, в каких отправляли фронтовые письма, а сверху печатными буквами было написано: «Вручается воинам ислама». Я открыл приглашение, и по телу побежали мурашки. Я ждал этого, но все равно был застигнут врасплох. Мелким почерком там были написаны оба имени: Мустафа и Нахид – и фразы, которые обычно пишут в таких случаях. Радостное событие. Я опустился на землю и горько рассмеялся. Потом я посмотрел в ту сторону, где находился наш тыл. Было очень жарко, но у меня по спине побежали мурашки от осознания того, что мой план все-таки удался. Я совсем не ожидал этого, по крайней мере, не так быстро. Однако все сложилось как нельзя лучше, и я тоже внес свою лепту в создание этого союза. Всё удалось уладить за каких-то два месяца. Я посмотрел на дату – шел ровно пятый день со дня свадьбы. Заглянув внутрь конверта, я заметил письмо. Это был почерк Мустафы.

После обычных приветствий там было написано: «.Мы все здесь думаем о тебе. Я рассказал обо всем Нахид. Она не могла в это поверить. И действительно, если бы ты не настаивал, я бы никогда не осмелился идти свататься в такое время. Какие удивительные вечера были в том окопе и сколько всего было сказано. Получается, что человек отправляется на фронт за одним, а получается совершенно другое. Я вполне серьезно. Ты обязательно должен взять увольнительную и приехать к нам на свадьбу. Если ты этого не сделаешь, то я никогда не прощу тебя. Я знаю, что вы не можете взять увольнительную все вместе, но если все-таки у вас получится, то путь остальные ребята тоже…»

Вечером мы вчетвером сидели в землянке вокруг фонаря, и Парвиз читал Коран. Я написал Мустафе ответное письмо, в котором поздравил его со свадьбой. В нем я упомянул и Нахид: «Передавайте привет вашей супруге». Вышло очень сухо и вежливо. Теперь честь этой девушки оберегал сам Мустафа, и я уже не имел права как-либо посягать на нее.

Постепенно я начал забывать всё и всех: Мустафу, Нахид и себя самого. Война во многом помогла этому, да и общение наше прервалось. Быть может, виной тому стало то, что наше подразделение каждый день перемещалось из одного района в другой или я сам менял место своей службы. Хотя скорее всего я просто не хотел знать о продолжении этой истории. Я не интересовался, появился ли у Мустафы с Нахид ребенок и кто он, мальчик или девочка, родили они потом второго или третьего, где живет их семья, как они улыбаются друг другу, как ссорятся и как мирятся. Полное неведение было самым лучшим решением.

Было ли это или нет, лучше всего для меня было забыть обо всем. Однако судьба, желая преподнести мне хороший урок, уготовила одну неожиданную встречу.

Уцелевший после семи атак и контратак, я оказался в парке, где качал на качелях детей своего брата. Я усадил на качели младшего племянника. От моей увольнительной оставалось всего лишь два дня, а брат только что приехал в Исфахан в командировку. Нахид заметила меня первой.

Я качал ребенка, как вдруг увидел ее прямо перед собой. Я совсем не узнал ее. На мгновение я задержал качели.

– Здравствуй.

– Здравствуйте, – ответил я.

На ней была черная чадра и плащ. Только тогда я узнал ее, одетую во все черное. Я даже не позволил себе промолвить обычные в таком случае фразы приветствия и только растерянно извинился.

– Простите. Когда была ваша свадьба, я поздно получил письмо. В любом случае, поздравляю вас.

Она молча смотрела на меня. Потом вдруг обрушился целый шквал горьких откровений, от которых я совершенно растерялся. Мне хотелось провалиться сквозь землю.

Как же так? Почему Мустафа выжил на фронте, но через три месяца после свадьбы сорвался с наполовину построенного здания, возведением которого заведовал, и разбился насмерть? Господи, как же так? Почему? Я был ошеломлен.

А Нахид отчаянно набросилась на меня.

Удар первый:

– Мустафа, еще когда приходил свататься ко мне, рассказал, как ты уговаривал его на это.

Я опустил голову и снова начал раскачивать качели. Второй племянник стал капризничать, требуя поменяться местами со своим братом.

Пока я пересаживал детей, мне даже в голову не пришло выразить свое соболезнование, как вдруг последовал второй удар.

– Зачем ты это сделал? Почему ты сам… – она вдруг прервала свою речь.

Этих двух ударов было достаточно, чтобы проститься с жизнью, и я страшно испугался. Что, если ей была известна моя тайна? В другой ситуации я бы по привычке на все вопросы ответил, что сделал это смеха ради, но сейчас не мог вымолвить ни слова.

Нахид тоже молчала и пристально смотрела мне в глаза. От бывшего некогда девичьего смущения уже не осталось и следа, и она решительно метала в меня свои невидимые стрелы.

– Поздравляю. У тебя красивые дети, – наконец сказала она.

Не дожидаясь ответа, она быстрыми шагами пошла к компании людей, расположившихся между деревьями.

На прощание Нахид посмотрела на меня тем же хмурым взглядом, каким провожала тогда из машины во время эвакуации из города. Я хотел было что-то сказать, но когда она присоединилась к компании незнакомых мне людей, я лишился малейшего шанса заговорить с ней.

Взяв обоих детей за руки, я быстро ушел из парка. При ходьбе я прихрамывал на протез и боялся, что он вот-вот отвалится. Но больше этого я боялся, что дети назовут меня дядей, хотя, может быть, еще чего-то более серьезного…