Снова я сидел на берегу Арвандруд[33], но уже не стрелял, а бросал в воду мелкие камушки. Вокруг было тихо. В полдень на обоих берегах реки стихийно наступало необъявленное перемирие. Ни одна пуля, ни один снаряд не нарушали тишины. Все пользовались затишьем – обедали или дремали. Даже речные цапли, воспользовавшись случаем, ныряли головой в воду и ловили рыбу. Я внимательно следил за их необычным способом рыбной ловли, как вдруг раздался шум мотоцикла Амира. Деловито поставив машину у открытого входа в траншею, он зашел внутрь и спросил:

– Домой заглянуть не хочешь?

Говоря это, Амир даже не поздоровался, и моя интуиция подсказывала, что он принес какую-то неприятную новость.

– А что? – спросил я.

Он чуть усмехнулся и ответил:

– Ничего… В твоем доме дверь вынесло. Попал стодвадцатимиллиметровый.

Я вздохнул полной грудью, потом выдохнул, улыбнулся и вновь уставился на реку. Я знал, что этот негодник ждет, как я нахмурю брови и начну нервничать.

Однако я, напротив, сделал вид, будто совершенно спокоен. Шел, наверное, третий год войны, и каждый день с противоположного берега реки артиллерийские снаряды летали десятками и даже сотнями, заныривая, словно цапли, в брошенные дома, магазины и нефтеперерабатывающий завод. Уже давно я ждал этого момента – момента, когда кто-нибудь придет и скажет, что и мой дом пострадал от обстрела. Что же, дружище, вот ты и дождался. Теперь можешь расслабиться…

Я поднялся, позвал с собой товарища, принесшего мне эту печальную весть, и отправился на нашу улицу, на которой теперь лишь изредка появлялся какой-нибудь случайный прохожий да наведывались некоторые соседи, чтобы вытащить из-под обломков остатки своего домашнего скарба. На улице царил хаос. Обрывки электрических проводов валялись на дороге. Арык зарос диким тростником, который за эти три года вымахал почти на двухметровую высоту. Я дошел до нашего дома, и моим глазам предстала ужасная картина. Во двор вышибло три створки железной двери. Снаряд попал в край соседской крыши, и его осколки разлетелись по всем дверям и окнам во дворе. Амир начал вычислять, откуда был сделан выстрел, а я отправился в большую комнату, чтобы взглянуть на оставшиеся в доме вещи. Ранее я успел вывезти только самое необходимое, но и это обошлось весьма недешево. Остались только те вещи, которые семья простых беженцев не могла взять с собой в тесную комнату общежития: стол, стулья, какой-то необычный сервиз, который мать купила якобы в качестве приданого для сестры, и еще что-то из предметов интерьера. Осколки снаряда рикошетом разбросало по всей комнате, но уцелело фарфоровое блюдо, висевшее на стене. Это был подарок на свадьбу родителей. Мать несколько раз просила меня привезти его, однако при очередном увольнении мне каждый раз становилось неловко брать это никчемное блюдо и тащить его с собой в рюкзаке. Вместе с Амиром мы с большим трудом поставили на место железную дверь, достаточно прочно привязали дверной косяк обрывками проводов, валявшихся на улице, а потом вернулись на свою позицию. Все случившееся казалось таким банальным и обыденным, что я даже не стал рассказывать об этом своим товарищам.

Спустя два дня, стосковавшись по дому, я снова вернулся на нашу улицу. Каково же было мое удивление, когда я вновь увидел на земле три створки двери. Сначала я подумал, что в дом попал еще один снаряд… Но нет, оказалось, что кто-то развязал провода, которыми мы накануне закрепили дверь. Я зашел во двор и увидел на земле отчетливые следы парусиновых туфель. Потом заметил, что дверь в коридор открыта. В испуге я вбежал в большую комнату и увидел, что все вещи из комода и ящиков разбросаны по полу. Я крепко задумался: кто же это мог сделать? Слава Богу, большое фарфоровое блюдо все так же висело на своем месте. Судя по всему, искали что-то конкретное, но так и не нашли, или просто так без причины раскидали все вещи. Одним словом, мне не показалось, что пропало нечто особенное. Приложив огромные усилия, я поставил на место железную трехстворчатую дверь, которую в прошлый раз мы с трудом подняли вдвоем, и вновь примотал ее проводами.

Ночью, когда началась моя смена, с того берега реки такой же заступивший на смену иракец то и дело открывал стрельбу, чтобы то ли развлечься перестрелкой, то ли прогнать сон, то ли скоротать время, однако я ему не отвечал. Я был настолько увлечен своими мыслями, что даже не слышал его глупой стрельбы. Ведь не шутка, когда в твой дом лезет вор, и даже если он ничего не взял, то по крайней мере нарушил твое личное пространство. Особенно остро это ощущается в военное время, когда приходится воевать с теми, на другом берегу реки. Оборачиваешься вдруг и видишь, как будто сзади тебе в спину по рукоятку всадили нож. Я долго размышлял об этом. Кто же мог это сделать?.. Единственной уликой был след от ботинка этого негодяя…

Утром при первой возможности я вернулся домой. По дороге все время думал: а вдруг кто-то опять сбросил дверь наземь. Она оказалась на своем месте, однако на этот раз между двумя створками оставался проем, через который мог пролезть только очень худой человек…

Я зашел внутрь проверить фарфоровое блюдо – и вскрикнул от отчаянья. Надо было мне в прошлый раз забрать его на позицию, а потом в ближайшее увольнение. Сейчас от него остались одни осколки. Кем бы ни был тот человек, в непонятном приступе гнева он расколотил все хрупкие предметы, оставшиеся в доме. Горевать было поздно. Я пошел во двор. Все те же следы от ботинок. Я сходил с ума. Сложив вместе осколки разбитого блюда, я подумал: а смог бы его починить какой-нибудь мастер? В отчаянии я снова вернулся в комнату. Кто же всё это собрал?.. Да. В темном углу комнаты были аккуратно сложены ложки, вилки и прочая мелочь. Неужели вор удовольствовался только этим? Наверняка он был не в состоянии унести остальное и поэтому все уничтожил. Неужели он опять вернется?.. Меня всего затрясло от злости. Я пнул кресло и сел в него. Но почему именно наш дом? Ух, попадись он мне. Он точно ногами прошелся по всем вещам. За все годы войны я не позволил себе даже зайти ни в один соседский дом, при том что многие знакомые перед отъездом оставили мне свои ключи, что уж говорить о…

Возвращаясь на позицию, я вслух рассуждал сам с собой о произошедшем. Рыдание подступало к горлу. Ух, попадись он мне. Но что я тогда мог сделать, кроме как ругаться на чем свет стоит? Я ругал тех, на другом берегу, ругал всех воров на свете, ругал себя за свою беспечность. Потом я сел у воды, начал бросать камни и постепенно во мне пробудилось желание отомстить. Да. Я обязательно должен был отомстить. Но как? Я не знал, кто этот человек, и не мог двадцать четыре часа в сутки караулить его в доме. Не было никаких шансов. Но что, если. Почему бы и нет? Он сам начал эту войну. Как бы то ни было, я не мог позволить ему спокойно забрать все эти вещи. Я пошел и взял три сорокамиллиметровые гранаты. Перво-наперво предстояло точно рассчитать время взрыва. Граната должна была взорваться, пока вор не успел зайти со двора в комнату, потому что мне вовсе не хотелось, чтобы его кровь забрызгала пол в доме, а ошметки тела прилипли к стене, отмыть которую потом было бы весьма нелегко. В противном случае мне бы пришлось делать растяжку в каждой комнате, а оно явно того не стоило. Лучше всего было привязать проволокой гранату к входной двери дома.

Когда я попросил у Амира часы, он спросил:

– Что ты собрался делать?

– Ничего, – ответил я. – Я отпросился у Касема на час, не хочу опаздывать.

Сказав это, я быстро ушел. Для проведения эксперимента я выбрал четырнадцатый причал. Вынув предохранитель у первой гранаты, я бросил ее в воду. Один, два, три, четыре – взрыв… Брызги взлетели в воздух. Несколько рыбешек, оглушенные ударной волной, всплыли на поверхность и, когда волны уже стихли, так и остались неподвижно висеть в воде. Я решил бросить вторую гранату в такое место, где не было рыб. Моей целью был вор – и только. Я вынул предохранитель и бросил гранату в яму с водой, оставшуюся после прилива. Опять один, два, три, четыре – взрыв. Получается, у меня было ровно четыре секунды.

Я вновь отправился к дому. На этот раз мне пришлось самому развязать провода. Нужна была проволока, чтобы сделать с ее помощь растяжку. Воспользовавшись проволокой для сушки белья, я привязал гранату к дверному косяку. Потом вынул предохранитель, удерживая чеку, установил вместо него проволоку и отсчитал шаги: один, два, три, четыре. Точно четыре шага от двора до входной двери. Но что, если вор будет двигаться быстрее или медленнее?.. С девяностопроцентной уверенностью можно было сказать, что граната взорвется точно внутри двора в момент появления вора, и чем ближе он к ней окажется, тем больше осколков вопьется в его тело. Управившись, я побежал обратно. Продолжая размышлять о своем плане, я думал, что все было спланировано идеально. Этот дурень должен был развязать провода вокруг двери… заглянуть внутрь… толкнуть дверь или бросить ее на землю, зайти во двор – и взрыв, несильный по сравнению с оглушительными взрывами, которые день и ночь сотрясали город. Даже если кто-нибудь услышит этот взрыв в опустошенном городе, то не удосужится и взглянуть в его сторону. Одним словом, это была верная смерть. На полицию или скорую помощь можно было не надеяться. Даже если бедняга просто получит ранение и начнет звать на помощь, никто его не услышит, так что он обречен погибнуть от потери крови. Потом, если его обнаружат, то подумают, что во двор дома случайно попал небольшой снаряд и разорвал беднягу на части. Никто ничего даже не заподозрит. Однако подстраховаться было не лишним. Всегда может найтись какой-нибудь дотошный ищейка, который разглядит растяжку из проволоки, и тогда… Тогда он заподозрит что-то неладное, поэтому в момент взрыва мне следовало находиться в другом месте.

В ту же ночь, вернувшись на позицию, я сказал Касему:

– Мне надо завтра уехать в увольнительную. Засмеявшись, он ответил:

– Что это ты зачастил? Тебя ведь силой приходилось отправлять.

В первый раз я солгал Касему:

– Мать заболела. Хочу проведать.

На этом разговор был окончен.

Утром, когда Амир предложил отвезти меня на мотоцикле к седьмой остановке, я нарочно попросил его проехать по нашей улице. Мне хотелось убедиться, что прошлой ночью вор так и не приходил в дом и мой план с увольнительной был не напрасным.

Проехав мимо, я совершенно успокоился и, простившись с Амиром, сел в кузов пикапа и отправился в Махшахр[34]. По дороге нам попалось столько мошкары, что лобовое стекло полностью почернело, поэтому водитель два раза останавливался, чтобы его почистить. В Махшахре мне едва удалось купить билет на автобус.

По пути меня сморило от усталости, так что я уже ни о чем не думал. На заставе автобус остановился, и я проснулся. Мое уязвленное самолюбие понемногу успокаивалось. Мерзкий ворюга… Раздавшийся снаружи шум привлек мое внимание. Один из пассажиров о чем-то спорил с проверяющим. Рядом со мной сидел араб лет пятидесяти, который время от времени переговаривался с пассажирами на передних сиденьях и периодически наваливался на меня всем своим тяжелым телом. Я посмотрел на часы. Ай, часы Амира. Я совсем забыл вернуть их. Он ведь сам провожал меня, но так и не напомнил о часах.

Я взглянул на секундную стрелку: один, два, три, четыре – Амир. Вдруг я почувствовал тревогу. Надо было хотя бы Амиру все рассказать. Но зачем? Он же все-таки человек. Вдруг он захочет по дружбе зайти в дом своего товарища, который отправился в увольнительную, и для пущей уверенности решит дотронуться до двери и заденет гранату?.. От этой мысли я содрогнулся. Нет же. Наверняка, проезжая мимо на мотоцикле, он заметит, что дверь привязана проводами и стоит на месте, и уже не захочет ее трогать. Нет, и думать об этом нечего. К закату автобус приехал в гараж. Я вышел и медленно поплелся со своим рюкзаком в общежитие.

На лестнице я, как и прежде, встретился с соседями, которые принялись расспрашивать о моих делах. Все они хотели узнать, как обстоят дела на фронте. Часто повторялись одни и те же вопросы: когда следующее наступление и когда вообще закончится война? Однако я был погружен в свои мысли и отвечал неохотно.

Я зашел в нашу комнату. Мать расцеловала меня со слезами на глазах, сестра радовалась встрече, но отца, как всегда, не было. Он ездил по разным городам, зарабатывая на нужды семьи. Все это время я думал: сработала ли уже моя растяжка или нет?.. После ужина мать спросила у меня:

– Ты встретился с дядей?

– Где?

– В Абадане.

Я вскочил с места:

– В Абадане? Что он делает в Абадане?

– Поехал прошлой ночью. Сказал, что хочет привезти оставшиеся вещи.

– Да разве сейчас время для этого? – крайне взволнованно ответил я.

– А когда же еще? – удивленно спросила мать. – Рядом с ним освободилась комната. Место есть. Поехал привезти вещи.

– Он не собирался заехать в наш дом? – растерянно спросил я.

– Да хоть бы и собирался. Почем мне знать? Спроси чего полегче. Сынок, что с тобой сегодня? Не успел приехать, уже не в духе.

Мало я переживал за Амира, теперь еще пришлось волноваться за дядю. Неужели это он заходил в наш дом? Я совсем об этом не подумал. Теперь, если он придет и увидит дверь в таком виде, ему обязательно станет жалко, он захочет выполнить свой братский долг и привезти оставшиеся вещи своей сестры, тогда… Он подвинет дверь и один, два, три, четыре – дядя… Нет, нет. А если он все-таки пошел? Тогда уже никто не придет ему на помощь. Если он получил ранение, то истек кровью и уже скончался. Потом. Похороны и траур… Мать будет от горя бить себя в грудь, и мне придется под руки уводить ее от могилы. Не догадываясь ни о чем, она начнет проклинать убийцу: «Господи, пусть разорвет на части того, кто погубил моего неповинного брата. Господи, да чтобы его родители света белого не взвидели…»

Все будут выражать мне свои соболезнования: Касем, Амир… Мне… Мне, убийце… Но никто так и не узнает. Я должен быстрее спрятать все улики, но как же жена дяди?.. Его дети?.. Господи. Уже ничего не исправить. Но нет, это должно остаться тайной.

Вдруг я услышал голос матери:

– Что с тобой? Я зову тебя, а ты не слышишь. Что-то случилось?

Я отрицательно мотнул головой и пошел спать. Сначала я никак не мог заснуть. Потом подумал: а вдруг в то же утро в дом решил залезть вор и мой план сработал? Удовольствовавшись этим, я решил больше ни о чем не думать.

Вдруг я проснулся. Какой кошмар, как страшно. Во дворе дома лежит бездыханное тело. Дверь и стены забрызганы кровью, а вместо лица – кровавое месиво. Сколько я ни приглядывался, так и не смог понять, кто этот человек. Я подошел к гранате и увидел, что проволоки в ней нет, но… Но сама граната на месте. Я крикнул: «Посмотрите, снаряд рванул, не граната…»

Честное слово, снаряд рванул. Мать принесла мне холодной воды. Пока я пил, заметил, что она перешептывается с сестрой. Они странно смотрели, потому что никогда не видели меня таким. Я опять придумал им какую-то небылицу и положил голову на подушку. Все тело было в поту. Я боялся заснуть.

Моим глазам предстала страшная картина: на улице лежали части разорванного тела, Амир плакал и причитал: «Брат, брат…» На этот раз я тихо подошел к окну. Уже раздавался призыв на молитву, поэтому я встал и прочел намаз.

В автобусе я вспоминал о том, как плакала моя мать. Какие только отговорки я ни придумывал, но она отказывалась верить, что я должен так скоро уезжать. Вместе с водителем я умолял подвинуться восьмерых весьма крупных мужчин с хмурыми лицами… Но хуже всего… Хуже всего был смертельный треугольник, возникший по моей вине между вором, Амиром и дядей… Кто же из них..? По дороге у автобуса пробило колесо. Хуже этого уже ничего нельзя было придумать. Я так разозлился на водителя и его помощника, что чуть не поругался с ними… В конце пути, добравшись до седьмой остановки, я выскочил из автобуса и побежал, как вдруг один из пассажиров закричал: «Парень, рюкзак!» Пришлось мне вернуться и забрать его с верхней багажной полки над сиденьем. Я настолько был занят своими мыслями, что сам мог где-нибудь потеряться, чего уж говорить о рюкзаке. Пассажирами автобуса были в основном солдаты, басиджи[35] или простые люди, приехавшие за остатками своих вещей. Я был единственным человеком, который никого не ждал, поэтому от остановки пробежал бегом.

По лицу струился пот. Мне хотелось куда-нибудь забросить рюкзак, чтобы бежать было легче. Из головы не выходила одна и та же мысль: что же я наделал? Допустим, что Амир и дядя не нарвались на гранатную растяжку. Тогда, быть может, нарвался кто-то другой, возможно, тот самый несчастный вор… который совершал свою первую кражу. Быть может, потом он бы раскаялся. Но из-за меня, дурака, его жизнь оборвалась самым ужасным образом, поэтому до конца своих дней я буду считаться убийцей, и даже если мне удастся навсегда сохранить это в тайне, муки совести будут терзать меня вечно. Да как я вообще смогу жить дальше в этом доме? Господи, помоги мне. Господи, если вор так и не пришел, я уберу гранату, чтобы он смог забрать все, что захочет.

Добежав до нашей улицы, я еще издалека заметил три створки двери, лежавшие перед домом. Ноги у меня подкосились. Подойти ближе не хватало духа. В мыслях я перебирал всех святых имамов. Кто же это? Дядя… Амир… вор… Я впал в полное отчаяние, на глаза навернулись слезы. «Все кончено», – сказал я себе… Теперь надо смириться с реальностью. Вот болван… надо было хотя бы с Касемом посоветоваться…

Я пошел ближе и тихо-тихо просунул голову во двор. Никакого тела не было. Я удивился. Может, оно было в доме? Но нет… Вещей в углу комнаты тоже не было. Я вернулся во двор… Во мне разыгралось любопытство. Где же я просчитался?.. Я заметил гранату, которая опять была с предохранителем. Это еще что?! Тут я вспомнил, что, установив растяжку, выбросил предохранитель во двор… Я не мог поверить своим глазам…

В отчаянии, чувствуя свое поражение, я уселся во дворе. Еще минуту назад я умолял Бога, чтобы граната не взорвалась, но сейчас, когда я понял, что вор с присущей ему проворностью зашел не через дверь, а перебрался через стену, увидел внизу гранату и вставил в нее предохранитель, я не знал, что мне делать – смеяться или плакать. Перехитрили. да, меня перехитрили… Но я действительно был рад этому… Нет, все же зол… Шутка разве?.. Все-таки где же я просчитался?.. Я же все тщательно продумал. От злости я встал и закричал на всю лежавшую в руинах округу: «Мерзкий вор!.. Негодяй!..»