Во имя Бога

Спустя более десяти лет я нашел в себе силы, чтобы записать эту реальную историю. Посвящается матери главного героя, моей собственной матери, вообще всем матерям на планете и этому исполненному светом миру, который расцвел благодаря материнской любви.

Здравствуй, дорогой. Здравствуй, сынок. Дорогой ты мой, ненаглядный. Как ты здесь? Видишь, все-таки на праздник[36] ближе к ночи приехала к тебе. Не думал, что приеду? В самый последний момент, уже после твоего ухода, сумела достать адрес. Где же твои братцы? Сынок, они там с тобой? Как там Махмуд? Хади в порядке? Ах, сынок, ты глянь, красота-то здесь какая! Клянусь Богом, это только начало. Вот придет весна, и день за днем станет еще краше! Знаю, каково тебе, сынок! Не скучай. Чего скучать-то? Помнишь, ты же сам все это затеял? Всё говорил: «Это мой долг, мой долг, мне обязательно надо ехать». Что ж, у меня тоже вроде бы как долг! Вот, как только приехала, сразу к тебе! Вот уж нет! Мы так не договаривались. Вот дела. Я должна скучать, а ты уж и потерпеть не можешь? Если сегодня вечером, в самый разгар праздника весны, придут и узнают, как я поступила с матерью Мохсена, знаешь, какой будет шум? Да и Бог с ними, сынок. Пока есть пара минут и никто не пришел, давай-ка с тобой потолкуем.

Вот она жизнь-то какая! Всегда думала, что из всех сыновей только ты останешься со мной. Глянь-ка на эту свою фотографию в рамке, у меня под чадрой! Я привезла цветы, что положили с тобой рядом. Красивые? Сначала хотела в городе их купить, но потом подумала, что в деревне Мохсена и его родственников наверняка полно цветов. Говорю себе: «Эх, ты! Забыла, небось, что городские-то цветы совсем не пахнут?! А в деревне, где сейчас твой сын, их полным-полно». Эти прелестные цветочки такие душистые и яркие, будто сам Бог растит из-под земли! Вот и мои сыночки как те цветы – Хади, Махмуд. Послушай, а с Мохсеном ты там встречался?

Ты скажи ему, что, ей-богу, я не хотела его обидеть. Он обязательно поймет меня. Просто мне не хотелось, чтобы и его матери довелось пережить то же, что и мне из-за Хади и Махмуда. Кстати, сынок, здесь, на севере страны, как принято называть матерей? Матушкой, как и у нас?

Скажи-ка, сынок, ты считал, сколько прошло дней после того, как я последний раз видела тебя в катафалке? Я вот посчитала, но тебе не скажу. Коли не врешь и по правде скучал по мне, то сам должен был посчитать.

Клянусь Богом, ни один ребенок не знает, каково приходится его родителям, пока не обзаведется своими детьми. После того, как меня оставил твой отец, упокой Боже его душу, и до той истории с тобой и Мохсеном полгода назад я ни дня не знала покоя. Каждый день в заботах и хлопотах, чтобы только вырастить вас, троих сыновей!

Ох, я несчастная! Помнишь, когда ты упал с лестницы и сломал половину переднего зуба? Сколько тебе тогда было? Помню, твой братец Махмуд как завизжит, я вскочила, подбежала и обняла тебя. Мы с Махмудом разрыдались, а Хади говорит:

– Да не нянчись ты с ним. Подумаешь, зуб выбил!

Я ему:

– Ах ты, негодник! – а ты прижался ко мне.

Ой, сынок, какой-то человек идет сюда. Помолчу-ка я минутку, пока он не уйдет. Ну, вот. Сынок, ну, взгляни на меня. Солнышко уже закатилось. Времечка-то у меня совсем мало. Все ж целых пять месяцев и три дня не видала тебя. Кабы машина не сломалась, приехала бы пораньше. Конечно, сынок, мне-то нипочем, да надо бы соблюсти приличия и не шастать по ночам.

Ты глянь на его глаза. Ох, бедный, как похож на мать! Сынок, ты у меня хоть куда, но на фотографии Мохсен тоже такой ладненький! Знала бы я грамоту, прочитала б, что на надгробии. Вот, смотри, фотография, на надгробии вырезали тюльпанчики, а вот и дата. Как же мой сыночек Хади хотел, чтобы я освоила грамоту. Вечером, бывало, придет домой, положит передо мной учебник и тетрадку. Хади узнал, что мне приходится ходить по домам и стирать чужое белье. Тогда он бросил учебу и пошел на рынок торговать рыбой. Как же я горевала, когда узнала об этом. Ты тогда был маленьким и ничего не помнишь. Говорю тебе все это, чтобы ты понял, что пережила твоя мать и почему пришлось отпустить тебя в чужие края, к матери Мохсена.

Сколько же ночей Хади через забор пробирался в дом, чтобы меня не будить! Родненький, а знал ли он, каково было его матери? Ему было и невдомек, что даже во сне я по запаху от его одежды понимала, что он вернулся, ведь во всем доме сразу начинало пахнуть рыбой. Из-за этого запаха твой брат Махмуд молча, повесив нос, отправлялся спать на крышу. Когда ты был маленьким, отца уже давно не было в живых, так что ночью ты спал со мной, ведь ты боялся темноты и разных там ведьм и колдунов. Ох, я несчастная! Если бы только был жив твой отец! После этого несчастья с твоим отцом, упокой Боже его душу, из-за акул в Шатте[37] не смогли даже найти его тела. Я пошла тогда к Шатту и, громко рыдая, закричала: «Аббас! Аббас!» – словно просила реку вернуть мне мужа. Но Шатт ничего мне не ответил. Тогда я стала клясть эту реку на чем свет стоит, и акул, и все остальное, умоляя Азраила[38] покарать их. Но пока я кричала, мне показалось, будто рябая гладь воды словно смеется надо мной, искажает в отражении мое лицо и строит мне рожи. Тогда мне почудилось, что жизнь моя кончена, и я разрыдалась.

Прежде-то я об этом никому не рассказывала, а ведь мне хотелось прямо там броситься в бурные воды, чтобы успокоиться навсегда. Вдруг я заметила, что ты вцепился в мои ноги и не отпускаешь. Прильнул ко мне крепко-крепко и не даешь мне даже шевельнуться. Не знаю, почему ты это сделал. В отчаянии я села на берегу этой проклятой реки и снова разрыдалась.

Что же это за чертовщина? Почему эта негодная река не вернула и клочка одежды моего Аббаса? После этого по ночам я думала: «А вдруг, не приведи Боже, муж решил со своими дружками рвануть на лодке контрабандистов в Кувейт? Может, он там снова женился, и в один прекрасный день откроется дверь и мой Аббас появится на пороге с четырьмя детишками мал мала меньше, говорящими по-арабски?.…» Сынок, не ругай меня за эти мысли… Я молодой была, не соображала ничего… Клянусь Богом, я согласна была и на это, лишь бы твой отец остался жив. Лишь бы вернулся мой Аббас… Я бы простила его, сынок. По правде, вечером накануне его ухода в устье Шатта мы поссорились. Вот говорю тебе это сейчас, значит, надо и все рассказать, чтоб облегчить душу. В то время мне каждую ночь снился сон, как будто он с какой-то арабкой переплывает реку и возвращается ко мне. Все десять лет подряд мне снился всё тот же сон, пока не началась эта ужасная война с Саддамом[39]. Говорили, что через несколько дней после того, как саддамовская армия перейдет Шатт, они захватят и наш город.

Сынок, ты помнишь, что сначала сказал Махмуд?

Он велел нам уезжать из города, а сам решил остаться, чтобы охранять дом. Я говорю:

– Сынок, да черт бы с этим домом. Пропади он пропадом. Поедем лучше с нами.

Хади тоже начал с ним спорить, а он сказал:

– Я старший брат. Я останусь, а ты уезжай с матушкой. Ишь, сопляк, расхорохорился. Остаться он хочет.

Я иду в мечеть. Возьмем с ребятами оружие. Помните, что вас трое?

Я тогда села во дворе и расплакалась навзрыд. Так стонала, что жена господина Солтана и ее дочери прибежали в дом и принялись спрашивать, что со мной случилось… В конце концов Хади вывез нас с тобой из города. Только тогда я, горемычная, и поняла, что такое война. Сначала был только шум и переполох, а потом я увидела, что все остальные, как и мы, ошарашенные новой бедой, идут, укутавшись, отовсюду вдоль шоссе кто с кульком, кто с чемоданом в руках, стараясь покинуть город.

Ты был еще маленьким мальчиком и крепко держал меня за руку. Сынок, только тогда я узнала, что мой Хади, оказывается, курит. Когда рядом с шоссе разорвался снаряд, он нагнулся, и из его кармана выпала пачка сигарет. Я подняла ее, но Хади ничего не сказал. Я разозлилась, начала ругать его, все что-то говорила, говорила, говорила, проклинала его, его отца, эту чертову реку – так и расплакалась в пустыне. Мне и дела не было до того, что снаряды на шоссе разрывались один за другим. Я двадцать лет растила своего сына и только сейчас узнала, что он курит, а мне-то, наивной, было и невдомек! Боженьки, может, он и чего покрепче употребляет? Почем мне знать-то?! А вдруг наркотики? Кто знает-то?! Когда он написал письмо дочери соседа, господин Солтан пришел и влепил ему оплеуху. Надо было мне еще тогда догадаться, что с этим парнем что-то неладное. Напрасно я так ругалась с ним в тот день, напрасно проклинала его. Надо было мне вернуться и забрать с собой Махмуда. Горе мое горемычное! Ведь скоро дошла до нас весть и о Махмуде!

Ох, сыночек. Сказали нам, что его снарядом разорвало в клочья, что даже ничего не осталось. Он переправлял людей через Бахманшир[40], когда снаряд попал прямо в лодку. Не знаю, сколько уж там человек было. Но с той поры глаза у Хади налились кровью. Не знал он покоя ни днем, ни ночью. Сначала Шатт забрал у него отца, упокой Бог его душу, а теперь Бахманшир – брата. Я сидела, уставившись в стену, совершенно одна в этом чужом городе. Несчастная беженка, у меня не было никого, даже соседей, которые бы смогли утешить мое израненное сердце. Ты не сводил с меня глаз, изо всех сил прижимался ко мне, а взгляд был полон отчаянья! Этот твой взгляд всегда будто бы говорил мне, что во всем мире у меня есть только ты один. Нет, сынок, не перебивай меня. У человека может быть каменное сердце, но у матери – никогда. Сынок, не перебивай. Не перебивай, сынок, не перебивай. Я не могу молчать, дай сказать.

Ладно, милый, только ради тебя. Поговорим о другом. Ты глянь, какой дождь. Как здесь красиво. Спасибо этим войнам… Сынок, Бог отправил тебя в рай… Завтра утром в честь праздника придет мать Мохсена и на твоем надгробии расстелет скатерть с хафт сином[41]… Нет, ты не такой одинокий, как я. Вся родня к тебе придет.

Вот увидишь, как завтра она будет стоять у твоей могилы с высоко поднятой головой и говорить: «Это могила моего Мохсена. Я сама отправилась в Ахваз и нашла его. Гроб был безымянным. Открываю крышку – вижу, лежит там мой сыночек, так тихонько. Я вцепилась в его саван, кричу, чтобы он встал, ведь я приехала за ним с севера страны! Слава Богу, я его нашла, а если б не нашла, то пришлось бы ему скитаться по пустыням! Конечно, не найди я его, то вскакивала бы от каждого шороха, думая, что мой Мохсен вернулся. Расталкивала бы всех, чтобы самой открыть ему дверь!». Но ведь, сынок, ты сам знаешь, если мать Мохсена нашла своего Мохсена, то я найти Махмуда так и не смогла. Мне надо было изловить всех акул в этом Бахманшире и потребовать у них останки моего Махмуда. Сынок, клянусь Богом, я не плачу. Это не мои слезы падают на твою могилу. Это дождь. Сынок, сколько же мне еще смотреть на твою фотографию, прятать голову под чадрой и любоваться твоей красивой улыбкой? Помнишь эту фотографию? Помнишь, как мы сделали ее в трущобах Доулат-Абада[42]в Тегеране. Не помнишь, сынок? Мне надо было сделать фотографию каждого из вас для получения документов беженцев, а потом фотографию главы семьи. Ты крепко держал меня за руку. Помню, Хади набрался там смелости и поцеловал меня прямо на глазах у тебя и фотографа. Потом быстро коснулся моих волос, наклонил ко мне голову и разрыдался. Знаешь, что он мне сказал? Он сказал:

– Матушка, если я пообещаю тебе больше не курить, ты мне сможешь кое-что тоже пообещать?

Я по простоте своей решила, что он попросит меня пойти свататься к дочери господина Солтана. «Не может быть, – подумала я. – Что же с сыном? Идти теперь кланяться Солтану, чтобы он захотел отдать свою дочь за Хади, сына Аббаса?» Сплоховала я тогда, сынок, сплоховала. Ох, зря сказала ему, что пообещаю все, что он захочет. Я ведь хотела только вашего счастья и благополучия. Он взял тебя за руку. Никогда раньше он не делал этого так нежно. Ей-богу, не знаю, стыдно ему, что ли, было на людях проявлять нежность?

– Матушка, – сказал он, – с той поры, как не стало Махмуда, мне что-то тяжело на сердце.

– Почему тяжело, сынок? – спросила я. – Ты о чем?

– Я должен был остаться, а не Махмуд! – закричал он. – Я должен был охранять дом, а не он! Матушка, я должен был погибнуть! Мне плохо, мама!

Сынок, я рассказываю тебе это, чтобы ты понял, почему я так поступила, почему спустя месяцы вот так украдкой пришла тебя навестить. Знаешь, в этом мире, как я и говорила тебе, сынок, у человека может быть каменное сердце, но у матери – никогда. Убитая горем, села я в фотоателье. Хотелось кричать, рыдать от боли, чтобы выбежали ко мне все соседи, но мы были в чужом городе, где все люди чужие друг другу. Если бы в нашем городе кто-нибудь закричал, из сотни домов люди бы выбежали ему на помощь. А в тегеранском Доулат-Абаде что? Хочешь правду, сынок?.. Три дня я прикидывалась, что заболела и у меня жар, но так ничего и не добилась. Хади тоже уехал, но обещал мне, что каждую неделю или две будет звонить хозяину местной бакалейной лавки господину Хасану. Он действительно звонил несколько раз.

Сынок, посмотри, какая красивая радуга!.. Эти деревья, горы – настоящий рай. Где бы ты еще нашел такое место?.. Так о чем я?.. Ага, помнишь, сынок, как ребята из мечети сообщили нам о Хади?.. С того самого случая в фотоателье я знала наверняка, была просто уверена, что он уже не вернется. В тот день ты был в школе. Едва ты показался в переулке, как выронил портфель из рук, портфель. Потом сделал несколько шагов вперед. Мне уже успели все рассказать. Я знала, что, когда ты придешь… Ей-богу, я умоляла их:

– Ради Святой Захры[43], не вешайте пока на дверь дома черный лоскут. Сейчас мой младший сын, бедняжка, вернется из школы. Дайте я сама ему спокойно расскажу о кончине брата.

Ты бросил свой портфель и убежал… Я за тобой… Надо было догнать тебя… Посередине улочки ты упал… Я подбежала и обняла тебя. Так ты остался у меня один на всем белом свете.

– Хади! Хади! – плакал ты.

Мне самой так стало горько, что я тоже разрыдалась. Вся округа, все соседи плакали вместе с нами. Но случилось страшное. Хади тоже не нашли, как Махмуда и Аббаса. Сказали, что он значится пропавшим без вести. Сказали, что он получил ранение и в последний раз его видели, как он залез в сгоревший танк, а обратно уже не вылез. Потом бойцам пришлось отступать, и никто не знает, что стало с тем танком, ведь он остался где-то на поле боя. Неизвестно, жив ли мой сын, взят в плен или нет, и вообще, что значит это слово «нет»? Точно мне так ничего и не сказали. Может, он вернется когда-нибудь? Я так ничего и не разобрала. Сказали, что кто-то издалека видел тот танк, в котором застрял мой сын. При встрече я сказала им, что хочу поехать и пусть издалека посмотреть на тот танк, посмотреть на своего сына. Но мне ответили, что это опасно, нельзя, что они сами при первой возможности отправятся к этому танку и посмотрят, там ли он или его забрали. Я знала, что они говорят все это, только чтобы меня успокоить. Вот так я и осталась одна в доме. С того дня кто бы ни стучал в дверь, я бежала открывать, думая, что вернулся мой Хади. По ночам я перестала запирать дверь в коридоре. Я думала, что, может, как и прежде, Хади не захочет меня будить и решит перелезть через стену, а потом утром я увижу, как он спит в коридоре без подушки и одеяла, и тогда я сама его укрою… Может, Бог смилостивится и такое будет еще когда-нибудь? Помнишь, в летний полдень в Доулат-Абаде, точь-в-точь как у нас на юге, было такое пекло, словно огонь шел с неба. Я пошла во двор дома, сняла одежду и легла животом на плитку, раскаленную, словно мангал. Ты вдруг проснулся, подбежал ко мне, силой поднял меня и сказал:

– Матушка, что ты делаешь? Все думают, ты с ума сошла.

А я разрыдалась в ответ:

– Сынок, сил моих больше нет… Хади, сыночек… Хади… Хади сейчас жарко в танке. Сейчас при такой жаре в танке Хади хочет пить… Он, наверное, голову прислонил к стальной перегородке, и она у него раскалывается от жары. Он все время зовет меня, говорит: «Матушка, я пить хочу, матушка, дай воды». А я должна идти в тень и спать в прохладе?

Тогда ты спросил у меня:

– А плитка очень горячая?

Что еще тебе рассказать, сынок? Я знаю, что в праздничный вечер надо говорить только о хорошем, но разве я видела что хорошего в этой жизни? Ты мой только этим вечером. Видишь, как я прячусь под чадрой, чтобы никто не увидел, и смотрю на твою фотографию?.. Дождевой водой помыла надгробие Мохсена. Не ревнуй, что я поцеловала его фотографию. Он ведь тоже мой сын. Я вас люблю одинаково. Вот целую фотографию Мохсена, потому что в последний раз не смогла вдоволь расцеловать тебя самого. Ты, сынок, плохо сделал, что ушел, даже не попрощавшись.

Ты глянь, какой дождь льет с небес, но ты не бойся. Даже если начнется сель, я буду рядом с тобой до самой ночи… Ох, опять лихорадит… Сил моих нет… Хочется прямо здесь разрыдаться по вам троим, изорвать одежду в клочья, вымазать грязью лицо и голову. Но когда вспоминаю о святой Зейнаб[44], опять думаю: «Бедная Зейнаб. Кто я такая, чтобы жаловаться на свою судьбу?» Ты оставил письмо, которое я уже успела выучить наизусть. В нем ты не назвал меня матушкой, а решил по-столичному, как все жители Доулат-Абада, написать «мама». «Дорогая мама! Я знаю, что после смерти отца мы, три брата, были единственной радостью в твоей жизни. Моя добрая мама, дело в том, что у Махмуда и Хади был долг. Этот долг есть и у меня…» В ту минуту от всех этих слов мое сердце рвалось на части. Почему именно вы должны были выполнить этот долг за всех? Разве у других не было долга? Почему из-за этого долга я не могу увидеть даже одной части тел своего мужа и детей? Почему Бог там наверху уготовил для меня, несчастной, одни лишь страдания? Неужели Он собрал всех своих ангелов, чтобы мучить меня? Неужели у Него сил хватает только на меня? Потом я говорила себе: «Молчи, не богохульствуй». Тысячу раз я повторяла эти слова, но не слышала на них никакого ответа. Когда ты уехал, соседская дочка написала тебе письмо. Я потом отдала его басиджам из мечети, чтобы они переслали тебе. Вот теперь, сынок, мне приходится оплакивать вас троих. Сначала не стало вашего отца, а теперь вас. Помнится, когда-то ты не дал мне утопиться в реке, заклиная одним лишь имамом Али, а теперь и от тебя ни слуху ни духу, так что дома уже никого не осталось, а мне приходится только оплакивать вас всех. Ты же обещал, что вернешься цел и невредим. Одни слова! Я знала, что если буду тебя отговаривать уезжать, то ты не вернешься. Но сынок, что же мне делать, если ты тоже погиб? Или пропал без вести, как твои братья и отец, прости его Боже, и мне теперь каждую минуту ждать твоего прихода? Уже ночь, сынок. Озябла я. Уходить не хочется, но время не ждет. Я пришла, чтобы раз и навсегда высказать вам четверым все, что у меня накопилось. Помнишь, как еще до твоего отъезда всякий раз, когда разговор заходил о фронте, я говорила тебе:

– Сынок, пусть твои братья считают, что их долг защищать родину, веру, честь – называй как хочешь, только хватит, с нас – хватит. – а ты сразу начинал сердиться:

– У каждого, матушка, свой долг. Они выполняли свой долг, а я должен выполнить свой.

Сынок, ветер подул. Не знойный, а холодный. Холодно мне. Промокла до нитки. Я ведь с юга, куда мне до этого божьего рая? А у меня для тебя хорошие новости. Сынок, когда я приехала сюда в полдень, пошла в местную контору, дала им номер твоей могилы и сказала, что хочу купить участок поблизости, а мне ответили, что его уже выкупили, мать Мохсена выкупила. Так обидно стало. Но местечко для себя я все-таки купила, в пятидесяти метрах ниже по склону. Ведь хорошо, сынок, что я всегда буду рядом?.. Почем знать? Может, Бог позволит мне после всех этих бед как-нибудь ночью прийти к своему сыночку.

Рассказать тебе, как я узнала о тебе?.. Рано утром я увидела, как бакалейщик господин Хасан, у которого я покупала сыр, смотрит на меня как-то странно. Наступление нашей армии только началось. Говорили, что уже отправились снимать осаду с города. Я тоже все время слушала новости по радио. Сообщали, что наши воины заняты именно этим, отвоевали захваченные территории, столько-то взяли в плен, то да се. «Неужели и мы когда-нибудь вернемся в свой город, в свой дом? Неужели мы снова заживем по-старому?» – думала я. Потом мне становилось жалко матерей по ту сторону фронта. Я говорила себе: «Наверное, матери тех солдат тоже не отходят от радио, надеясь узнать хоть что-нибудь о своих детях». Сынок, какая же я несчастная, что завидовала тем, кто попал в плен, думая, что рано или поздно они все равно вернутся к своим матерям. Пока я думала об этом, в дверь постучали. «О имам Хосейн! Наверняка или Хади, или ты вернулся», – решила я. Открыла дверь и увидела господина Хасана и еще двух уважаемых людей из нашего квартала. За ними стояли несколько женщин. Я все поняла без слов. Только спросила:

– Тело сына нашли? Скажите своими словами. Он не пропал без вести?

Они смотрели на меня и даже, наверное, удивлялись, что я не плачу. Но мне стало страшно. Я была готова ко всему. Сказать по правде, когда ты ушел, я уже не надеялась тебя вновь увидеть, хотела только получить твое тело, чтобы обнять тебя и поплакать, ведь оплакать тела твоих братьев и отца я так и не смогла. Мне хотелось, чтобы рядом со мной оказались все жители старого квартала нашего города, подняли траурный флаг над домом и посмотрели, каково мне здесь совершенно одной. Я опять начала злиться, спрашивая себя, за что Бог так прогневался на меня? Я стояла с опущенной головой, как вдруг кто-то из гостей сказал:

– Нет, сестра, будь спокойна. Твой сын не пропал. Нам сообщили, что он в морге в Ахвазе[45]. К счастью, его тело в полной сохранности. Сначала он числился пропавшим без вести, но, слава Богу, здесь у нас ребята опознали его по фотографиям убитых солдат.

Мне показали твою фотографию. Лицо было в грязи, но это был ты, именно ты. Я сразу же захотела отправиться за тобой. Мне говорили, что они сами привезут, но я не согласилась, и слава Богу, что не согласилась, иначе бы потеряла тебя навсегда.

Вместе с господином Хасаном, его маленькой дочкой и женой мы отправились на его «каблучке» в Ахваз. Сынок, в дороге было так холодно, а у господина Хасана в машине еще и печка сломалась, так что он вместе с женой, державшей на руках годовалую дочурку, всю дорогу извинялся передо мной.

…Он быстро отвел ее от твоего гроба и сказал ей:

– Не бойтесь, женщина, произошла ошибка. Это Мохсен и никто другой. Может, вы ошибаетесь, но я знаю точно.

Сынок, ей-богу, мать Мохсена силой оттащили от гроба. Казалось, будто волк пришел, чтобы у нее на глазах сожрать ее ребенка. Они сошли вниз, и служащий морга всех рассадил на земле. Сынок, не приведи Боже увидеть такое никакой матери. Все твое тело было завернуто в саван. Когда я хотела открыть твое лицо, то заметила, что вся эта часть уже мокрая от слез матери Мохсена. Прости меня, Господи. Прости грешную. Мне стало очень обидно, что до меня какая-то другая женщина уже успела оплакать тебя. Сынок, скажи правду. Ты рад был меня увидеть?.. Знаешь, каким я тебя получила? Лицо – как у ангела. Слава Богу, что и примета сохранилась – твой сломанный зуб. Я так плакала, когда ты его сломал в детстве, но сейчас готова была рассмеяться оттого, что это стало твоей особой приметой. Мне стоило таких трудов найти тело хотя бы одного из вас. Теперь ты завернут в белый саван, точь-в-точь как был завернут в пеленки сын имама Хусейна Али-Асгар[46]. Тогда я начала грустно вполголоса тебя убаюкивать:

Я обняла твою голову. Поцеловала лоб и тихо заплакала. Ты опять был моим. Помнишь, я пела тебе эту песню:

Немного успокоившись, я заметила, что у тебя под подбородком, чуть выше кадыка, виднеется маленькая кровавая рана, заткнутая ватой.

– Садек! – закричала я. – Разве я не говорила, что ты должен вернуться живым?! Разве ты не обещал мне этого?!

Но клянусь Богом, что я довольна и этим. Благодарю тебя, Господи, что ты вернул мне моего сына. Теперь мне нечего, совсем нечего желать. Теперь есть могила, где я могу встать, выплакать свои слезы и рассказать о наболевшем. Слава Тебе, Господи. Сынок, ты ведь сам знаешь, что в этом мире много разных бед.

Не надо было мне оборачиваться, но я обернулась и увидела, что налитые кровью карие глаза матери Мохсена смотрят не на меня, а на тебя или даже на своего сына, которого у нее хочет отнять какая-то посторонняя южанка. Глаза у нее были налиты кровью, точь-в-точь как у Хади, когда он уходил. Но разве ты должен был достаться ей? В конце концов, она лишилась только одного близкого человека, а я у меня муж утонул в реке и трое прекрасных сыновей погибли на войне, так что ей не пришлось пережить столько горя, сколько мне. Я поднялась и пошла к служащему морга сказать: мол, не сомневайтесь, это мой Садек, как вдруг сердце у меня екнуло. Господи, почему у меня екнуло сердце и я опять вернулась?.. Я ведь нашла своего Садека, но сколько бы пришлось пережить этой изнеженной северянке, если бы она не нашла своего Мохсена? Нашла своего сына и размякла? – спросила я себя. Я вновь посмотрела на эту женщину, которая со всей силой ухватилась за дверцу катафалка и залезла внутрь послушать, что я говорю. Она подошла и остановилась. Мне не хотелось смотреть ей в глаза. Если бы я только смогла это сделать! Но она мне не позволила. Ее взгляд будто бы говорил мне: «Волк, волк… Ты пришел похитить моего ребенка. Я разорву тебя на части. Волк, волк…». Или, не знаю, сынок, может, это в душе говорила я сама. Как бы то ни было, я прекрасно понимала, как ей сейчас тяжело. Ей стоило таких неимоверных трудов приехать сюда с севера страны и найти своего сына. Она целый час лила над ним слезы, а теперь кто-то приходит и говорит ей, что это вовсе не ее ребенок. Иди опять жди, пока кто-нибудь вновь постучит к тебе в дверь. Выпусти, мол, синицу из рук, хватай журавля в небе. Разве могла я не думать об этом тогда? Я опять встала и посмотрела на мать Мохсена. Потом снова взглянула на твой гроб. Что же делать? Господи, как же поступить? Неужели Ты, Боже, затеял со мной новую игру?.. Видать, Тебе там совсем делать нечего, что ты меня так мучаешь? Мне вдруг захотелось ударить эту женщину обоими кулаками в грудь, чтобы она убралась куда подальше, забрать тебя и уехать оттуда, как вдруг. Мать Мохсена отвернулась и тихо опустилась на землю. Если бы она не успокоилась! Если бы она сказала хоть слово, одно только слово, мол, это ее сын, куда вы его забираете!.. Тогда я бы прямо там устроила ей такую взбучку, что ее бы пожалели и птицы небесные. Но эта женщина ничего не сказала. Ничего, ни слова. Я опешила. А будь я на ее месте, и кто-нибудь вот так явился к моему сыну?.. Я прошла мимо нее, но она на меня даже не взглянула. Возможно, она уже смирилась с тем, что я заберу своего сына, или, может. Не знаю, но терпение мое лопнуло. Ей-богу, сынок, даже сейчас, когда думаю об этом, не знаю, что на меня нашло, но я сказала служащему:

– Господин, это вовсе не мой сын.

Я села на землю и. разрыдалась. А та женщина вся расцвела, точь-в-точь как наши невесты, вскочила, начала целовать меня, руки, лицо. Служащий удивленно посмотрел на меня, сынок, очень удивленно, потом почесал затылок и сказал:

– Женщина, завтра не говорите, что ошиблись. Мы снимаем с себя всю ответственность!

– Нет, – ответила я. – Не переживай, парень. Это не мой сын. У моего глаза другого цвета.

Я завидовала матери Мохсена. Она была на седьмом небе от счастья. То и дело гладила меня, успокаивала, чтобы я не плакала. Ох, что же я натворила? Что натворила?!. Она спросила, как звали моего сына. Я могла сказать только одно слово. Смотрела на твой гроб и тихо повторяла:

– Садек. Садек. Садек.

Она решила, что я боюсь не найти своего сына. Взволнованное сердце будто говорило мне: «Сейчас ты расчувствовалась, а что завтра будешь делать, завтра?» Чтобы навещать тебя, мне хватило ума сквозь слезы сказать матери Мохсена:

– Сестра, не дай Бог тебе пережить еще такое горе. Если позволишь, я прощусь с ним, как со своим собственным сыном.

Сынок, ты помнишь, какой спокойной я была, когда пришла к тебе после этого? Издалека мать Мохсена не спускала с меня глаз. Ты, кажется, чем-то недоволен?.. Ты до сих пор обижаешься, что я не поцеловала тебя на прощание? Прости, сынок. Ей-богу, мне хотелось, чтобы разверзлись небеса, меня поразила молния и я сгорела дотла. Неужели это мой сын, которого я вижу в последний раз? Это мой Садек? Но, сынок, я должна была держать себя в руках, чтобы мать Мохсена ни о чем не догадалась. Поэтому я только посмотрела на тебя. Помнишь, я даже не прикоснулась к тебе?.. Ты уже мне не принадлежал. Да чтоб отсох мой язык, что же я говорю? Но если тебе это не понравилось, сынок, ты бы дал мне какой знак, и все. Тогда я забрала бы тебя… Но, сынок, скажу тебе правду. Ты помнишь, что я пропела тебе в последнюю секунду прощания?

Я тихо встала и сказала громко, чтобы услышали мать Мохсена и сам Господь Бог:

– Прощай, Мохсен! Дай Бог, ты встретишься со своей матерью на Страшном суде!

Я боялась закричать и начать говорить, что нет, это мой сын, это мой Садек. Тогда, наверное, я бы все испортила. Если бы так, то мать Мохсена не обняла бы меня вновь и не сказала, что мой Садек тоже найдется.

Ох, ты несчастный. Как же так, сынок? Я ведь тоже женщина!

Потом мать Мохсена села рядом с тобой. Помнишь, что она сделала? Сначала поправила твою подушку в гробу, потом положила голову тебе на грудь и заплакала. Я как увидела это, подумала: «Ты вырвала его из лап волка. Забирай его и будь здорова». Не знаю уж, сынок…

Одним словом, машина тронулась и стала уезжать от меня все дальше и дальше. Ох, я провожала тебя взглядом до горы, а потом уже ничего нельзя было разглядеть. Мне не хватило ума поплакать даже тогда, когда тебя увозили. Казалось, весь мир кружился у меня перед глазами. Но по правде, в ту минуту я почувствовала такое облегчение, какое не испытывала никогда прежде. После всех этих лет мне почудилось, что сердце наконец успокоилось… Как сказать? Не знаю, ей-богу, не знаю… как это произошло.

Тогда же адрес этой деревни на севере страны мне на бумажке написал служащий морга, косо поглядывая на меня. Сейчас я понимаю, какое счастье подарил Бог, что мой сын упокоился в этом раю, на тегеранском кладбище, в том чужом краю. Сынок, я ждала почти полгода. Все эти дни и ночи мне в голову приходила тысяча мыслей и бредовых идей. Одну из них я должна тебе рассказать. Дело в том, что ты обязательно должен сходить к своему отцу и сказать. Как-то ночью я видела во сне, как он возвращается с того берега реки вместе с молодой женой и смеется мне в лицо. Скажи ему серьезно. Клянусь Богом, если после всех этих несчастий, которые мне пришлось пережить, он однажды вот так вернется, я возьму палку и переломаю ему ноги. Я могу простить все что угодно, но этого не прощу никогда. Если он там где-то рядом с тобой, обязательно скажи ему, матушка передала весточку, что, мол, если собираешься вернуться вот так, то лучше оставайся там, где ты есть!.. Не смейся, сынок. Не смейся. Ты не знаешь женщин, сынок, вот и смеешься.

Все, что я тут наболтала тебе. ты вообще забудь. Я знала, что мой Садек никогда не согласится на это. Что?.. Знаешь, что я сказала тебе напоследок? Ладно, не важно, можешь не отвечать, но ты должен знать, как эти слова ранят душу. Ты помнишь, в последний раз что ты написал мне в своем письме? «Каждый должен выполнять свой долг, и я его выполнил». Теперь, сынок, пойми, что я тоже в свое время должна буду сказать эти слова…

Сынок, я потеряла троих сыновей и знаю, как это больно. В ту самую минуту, когда я увидела мать Мохсена, я не хотела, чтобы и она пережила то же. Недавно я видела во сне, как обнимаю тебя. Это было вместо прощания, ведь тогда я так и не смогла вдоволь расцеловать тебя, и до сих пор мне от этого тяжело на душе… Я быстро-быстро целовала тебя, целовала твою рану, но так испугалась, что проснулась… Знаешь, чего я испугалась? Я испугалась, что вдруг подоспеет мать Мохсена и в эту самую прекрасную минуту заберет тебя. Вот и сейчас я все время должна, как воровка, сидеть над твоей могилой и бояться. Иногда я спрашиваю себя: «Каким пеплом мне надо посыпать голову?». Не дай Бог, однажды найдется тело этого Мохсена, и его вручат матери. Не знаю, сынок, но если даже это и произойдет, я буду знать, что его мать хотя бы пару месяцев не так сильно убивалась по сыну. Тогда я приеду и спокойно заберу тебя…

Что еще сказать, сынок?.. Что еще я хотела тебе сказать? Ах, да. По правде, я дома уже не одна. Каждое утро мать Самане вместо детского сада приводит ее ко мне. Дорогой мой, ты представить себе не можешь, какая хорошенькая эта Самане… Как она ко мне привязалась. Ох, сынок, опять в голову лезут всякие мысли. Я все время спрашиваю себя: «А вдруг однажды по иронии судьбы Мохсен вернется целым и невредимым к своей матери?». Ох, сынок, не говори так. Разве так можно в праздничный вечер?.. Об этом я думаю, дорогой мой. Дитятко, я же говорю, что человек захочет, так оно и будет, будет, но честное слово, сынок, лучше бы этого не было! Родной мой, лучше бы этого не было…