Когда военные действия развернулись в Авезине, главой ополчения добровольцев города Гилянгарб был назначен Гудрат Ахмадипур. Два моих брата, Ибрахим и Рахим, примкнули к ополчению Ахмада Кайсари. Джомэ, которому тогда исполнилось 16 лет, в доме был за мужчину, на которого очень рассчитывали родители. Он не отправился на войну, но выполнял все поручения, которые ему давали, и часто оказывал помощь солдатам.

Али Ашраф Хайдари также создал военное формирование под своим началом и сражался на передовых позициях. Сафаре Хошрафан тоже был в числе создателей партизанских отрядов. Все эти люди выполняли поручения Корпуса стражей Исламской революции и руководили довольно большим количеством бойцов.

Все наши мужчины были вооружены и вели боевые действия преимущественно в Авезине и Гурсефиде; благодаря их помощи Ирану удалось отвоевать эти населенные пункты. Никто лучше них не знал всех холмов, гор и окрестностей той местности, где велись бои, поэтому иного исхода мы и не ожидали.

На территории Авезина располагались три возвышенности: Абруйи, Садафи и Караджи. Во время распределения войск Рахим вместе с его отрядом был отправлен на холм Караджи, а Ибрахим – на Садафи, который расположен у подножия горы Чагалванд. Порой они навещали нас с Рахманом и рассказывали, что, несмотря на их просьбы, командующие не соглашались на то, чтобы они воевали в одном отряде.

– Так будет лучше, – объясняли они. – Если кто-то из вас погибнет, то хотя бы второй останется в живых. Вас хотя бы не убьют вместе.

Ибрахим рассказывал, что иранские войска, вокруг расположения которых земли были заминированы, находились на расстоянии 50 метров от иракцев. При первом же приказе командования бойцы были готовы пойти в атаку.

– Порой я думаю о том, чтобы отправиться в Гурсефид и проведать наш дом, – говорила я братьям.

– Фаранг, ни в коем случае не делай этого! Сейчас там очень опасно. Если ступишь туда ногой, будь уверена, что живой ты оттуда не вернешься.

Дороги вокруг Исламабада были заполнены постоянно курсировавшими автомобилями КСИР и национальной армии. Видя их, мы понимали, что идут активные боевые действия, и молились о здоровье и жизнях наших солдат.

Однажды, когда в городе очередной раз пронесся слух о том, что иранские войска в Гилянгарбе, Гурсефиде и на близлежащих территориях ведут ожесточенную борьбу, я остановила один из военных автомобилей, ехавших с той стороны, и спросила, какова обстановка на фронте.

– Сейчас военные действия идут в Гурсефиде и нескольких других поселениях. Наши солдаты ожесточенно сражаются, чтобы полностью вытеснить вражескую армию, – объяснил водитель.

Подобные новости пробуждали во мне бурю эмоций, я сразу же принималась мечтать о том, что скоро война закончится и наш Гурсефид будет освобожден.

Весной 1982 года нас переполошили крики людей и шум машин, которые с включенными фарами громко сигналили. В смятении я схватила ребенка и поспешила в дом к Резе, чтобы выяснить, что происходит.

– Слушай сама, Фарангис, – с блестящими от радости глазами сказал мне Реза, настраивая радиоприемник.

– …иракские войска начали отступление и постепенно уходят из Гурсефида… – раздался в комнате голос диктора.

Я не могла поверить такому счастью и еле держалась на ногах.

– Не переживай, Фарангис, – подбежала ко мне невестка Туран, шустро подхватив Рахмана. – Все самое страшное позади.

Дождавшись прихода мужа, я тут же объявила ему:

– Алимардан, скорее! Мы возвращаемся домой в Гурсефид!

– Не сейчас, Фарангис, надо еще немного повременить.

– Даже на минуту не хочу задерживаться здесь, – недовольно ответила ему я. – Я отправлюсь туда, даже если ты не пойдешь!

После этих слов Алимардан не мог мне отказать. Решительно двинувшись на нашу гору, я собрала вещи Рахмана и вернулась в дом к родственникам, чтобы попрощаться.

– Простите за все беспокойства, которые мы вам причинили, – обратилась я к Резе и Неймаду. – Мы доставили вам немало хлопот. Единственное, о чем я вас прошу, это проследить за нашим домиком на горе и изредка наведываться туда.

По пути домой я только и успевала дрожащими руками вытирать слезы, бесконечно текущие по щекам, и думала о том, как сейчас выглядит наш дом, остались ли там еще мои вещи и не пропала ли моя домашняя утварь. Когда мы доехали до Гилянгарба, я похолодела. Город был до неузнаваемости разрушен. Создавалось впечатление, что по нему прошлись огромным трактором и перекопали всю землю и дома. Все было покрыто толщей пыли, скорби и печали.

«Неужели это и есть тот самый город, который когда-то так волновал мое воображение и радовал своей красотой…» – в ужасающем оцепенении думала я.

Проезжая от Гилянгарба в сторону села, мы видели множество сожженных танков и автомобилей. Земля была покрыта бесчисленными предметами военной одежды, железными касками. С учащенно бьющимся сердцем и широко раскрытыми глазами человека, который два года не был на родине, я смотрела на останки былой мощи врага, когда-то бесчинствовавшего на этих землях.

Водитель остановил машину у какой-то сожженной пустоши и сказал, что мы прибыли. Мы не могли поверить своим глазам. Гурсефид сравняли с землей. Дома были разрушены до основания, а на земле среди глины и камней лежали бесчисленные железные снаряды и домашняя утварь. Единственным, что уцелело, была земля, которая молча и безжизненно покрывала остатки чьей-то былой счастливой жизни. Шагнув вперед и пошатнувшись я стала судорожно вспоминать дома и их расположение, сердце мое разрывалось. Алимардан потерянно ходил вокруг, держась за голову.

– Это и есть мой дом, в который я так хотела вернуться? – спрашивала я себя.

Постепенно в селение стали прибывать и другие жители. Видя знакомые лица, мы до слез радовались друг другу и долго обнимались.

Через некоторое время, оставив сына с Алимарданом, я побежала в Авезин, который также застала в разрушенном состоянии. У источника сидело несколько людей, которые прибыли туда раньше меня.

– Салам, Фарангис! – неожиданно крикнула одна из женщин, узнав меня.

Все взгляды обратились в мою сторону, и я разглядела своих отца и маму. Слезы хлынули из моих глаз, а сердце нестерпимо сжалось. Джомэ, Лейла, Сима, Джаббар, Саттар – все встали со своих мест. Не веря своим глазам, они минуту стояли, а затем впятером побежали ко мне. Мы со слезами крепко обнимались, отец поцеловал меня в лоб и растроганно сказал:

– Добро пожаловать домой, Руле… Добро пожаловать.

Вместе мы отправились к нашему дому, а вернее – к месту, где когда-то стоял наш дом и где я выросла. Сев там на землю, я принялась водить по ней рукой, будто бы ожидая что-то там найти. Меня унесло в мои детские воспоминания, когда я бережно и аккуратно занималась уборкой дома… В тот момент я с нестерпимой силой ощутила всю боль, которую причинил нам Саддам… Он сломил нашу гордость…

* * *

Представители организаций по оказанию гуманитарной помощи прибыли чуть позже нас. Они сразу же принялись успокаивать шокированных жителей Гурсефида и Авезина и говорили о том, что наши дома восстановят и совсем скоро мы сможем зажить нашей привычной жизнью.

Через несколько дней к нам вернулись солдаты, воевавшие на фронте. Среди них были и Рахим с Ибрахимом, которых я уже так давно не видела. Они рассказывали, что вся близлежащая окрестность заминирована иракцами, которые во время отступления закладывали эти мины, чтобы нанести последний удар.

– Как выглядит мина? – спросила я.

– Они бывают разной формы, – объяснял Рахим. – Но все они взрываются, если на них наступить. Поэтому вы, и особенно дети, будьте осторожны, когда куда-нибудь идете. Нам всегда говорили, что мины хуже, чем бомбы. Помните, что из-за взрыва мины вы можете лишиться части тела.

Представители гуманитарной помощи, как и обещали, сразу приступили к уборке и очистке местности, а члены нашего городского собрания размышляли над тем, где будут строиться дома. Нусрет Кемери, Хусейн Алихани и Бехруз Кияни, члены этого собрания, собрали всех жителей и по согласованию с ними начертили расположение домов на бумаге. По указанию организации, которая занималась строительством, наши новые дома должны были построить немного поодаль от тех домов, в которых мы жили до войны. Но все мы были согласны с этим, так как для нас было лишь важно иметь свое жилище на родной земле.

Жители помогали строителям в возведении домов. Кто-то готовил обед и ужин, кто-то помогал непосредственно в строительстве. Работа шла довольно быстро, и один за другим появлялись новые довольно неплохие деревянные дома, изнутри отделанные глиной.

Никогда не забуду охватившее меня чувство, когда к нам подошли с бумагой и ручкой и сказали:

– Здесь будет дом Алимардана Хаддади.

Наш дом строили из камней и досок, и мы с мужем не могли остаться в стороне. По очереди заботясь о Рахмане, мы трудились вместе со строителями, чтобы помочь завершить работу как можно скорее. Строительство нашего дома заняло два месяца, и в этот период Рахман был особенно неспокойным, поэтому, несмотря на мое желание работать вместе с мужем и строителями, мне приходилось подолгу сидеть с сыном и уделять ему много внимания.

Через несколько месяцев были построены новые дома, и Гурсефид снова ожил, на его улицах вновь появились люди, которым словно подарили вторую жизнь. Все были готовы вернуться к своей привычной повседневной работе. Алимардан тоже нашел себе работу в поле, поэтому я имела возможность сидеть с Рахманом и периодически наведываться к родителям в Авезин.

Однако прошло не так много времени, как иракцы снова приступили к бомбежке Гурсефида. Казалось, что для иракского военного командования наш город являлся первоочередной целью. Помимо бомб, нас также атаковали бесконечными пулеметными обстрелами.

Однажды, услышав об очередной бомбежке Авезина, я бросилась туда и застала в доме дрожащих родителей с какими-то подушками в руках.

– Мама, папа, все хорошо! Все прошло! – поспешила успокоить их я.

В дом неожиданно зашла перепуганная Лейла.

– Где ты была? – резко спросила я.

– Я была на источнике, – дрожащим голосом ответила она. – Я испугалась и спряталась там.

– Что это за подушка, папа? – повернулась я к отцу.

– Одна из бомб упала к нам во двор, увидев ее, я бросился домой и крикнул вашей матери спрятаться. Мы взяли подушки, чтобы закрыть лицо и глаза от взрыва этой бомбы.

– Боже! Прошу тебя, отомсти Саддаму! – взмолилась я, не в силах видеть своих родителей в таком состоянии. – Отец, убери подушку, пожалуйста… Все осталось позади. Бомба не сработала… Прошу тебя…

Но отец, казалось, меня не слышал. Он был в таком шоковом состоянии, что не мог поверить, что опасность миновала. Чтобы как-то убедить его, что эта бомба уже не взорвется, так как на самом деле это даже не бомба, а кассета для бомб, которые сбрасывают с самолетов, я отправилась во двор, взяла ее в руки и выбросила далеко за пределы дома. Я уже знала, что принцип воздушной бомбардировки таков: с самолетов сбрасывают специальные резервуары, в которых находится по несколько бомб, в процессе падения с неба они выпадают из носителя и взрываются, достигая земли. Однако сам резервуар не возгорается и не взрывается.

* * *

Я подметала двор, когда к нам зашла соседская женщина с мертвенно-бледным лицом.

– Что случилось? – беспокойно спросила я.

– Нет… ничего страшного… Просто… Сообщили, что твой брат… его рука… он ранен, – невнятно произнесла она.

В панике подумав о своем двенадцатилетнем брате, я в ужасе от этих слов ударила себя по голове, земля стала уходить из-под ног. Собравшись с мыслями, я со всех ног ринулась к отцовском дому, думая о том, кто это мог быть: Джаббар или Саттар. Прибежав домой, я бросилась к плачущей матери, вокруг которой столпились успокаивающие ее женщины, и спросила:

– Мама, что случилось?

– Не переживай, – вошел в комнату отец. – Твой брат немного повредил руку, но с ним все хорошо.

– Кто ранен?

– Саттар…

– Где он? Как это случилось? – спрашивала я без остановки, в бессилии повалившись наземь.

– Он пас овец и увидел на земле какой-то предмет, похожий на ручку, который привлек его внимание. Не понимая, что это мина, он поднял ее. Произошел взрыв. Рядом с ним был ваш двоюродный брат. Сейчас с ними все хорошо. Не переживай.

– Фаранг, у него больше нет одного пальца… – подавленно сказала Лейла. – Все его тело в дырках…

– Вы же сказали, что ничего не случилось?! – крикнула я. – Я сейчас же еду в больницу!

– Твои братья уже там. Они сообщили нам, что все хорошо.

Мне пришлось дожидаться, когда Саттара привезут домой из больницы. Увидев моего маленького братика, я не могла поверить глазам. У него и вправду не было одного пальца на руке, а другие были перевязаны, на теле были многочисленные ранения от осколков. Еле сдерживая слезы, я провела рукой по его лицу и заметила глубокое ранение под глазом, свидетельствующее о том, что врачи извлекли оттуда большой осколок.

– Саттар… слава Богу, что твой глаз цел. Ты ведь меня видишь?

– Вижу, – улыбнулся он в ответ.

– Мой маленький пастушок, – нежно сказала я, поцеловав его маленькие ручки. – Разве вам не говорили ни в коем случае не поднимать незнакомые предметы с земли? Зачем ты поднял?

– Клянусь, Фаранг, если бы ты сама увидела ее, ты бы тоже подумала, что это настоящая ручка. Даже наш двоюродный брат подумал так и сказал, что она очень красивая. Он крикнул мне не брать ее, но взрыв произошел тогда, когда я хотел ее выбросить, – от воспоминаний Саттар начал плакать. – После взрыва я увидел кишки, вывалившиеся из разорванного живота брата, он в ужасе бежал, не слыша моих просьб остановиться. Я видел его живот, Фаранг…. Я видел, как он был разорван…

– Все позади… – обняла я брата.

– Увидев меня, Лейла бросилась мне на помощь, но я крикнул ей, чтобы она позвала кого-нибудь на помощь для брата, потому что он очень сильно ранен.

Рахим, который привез детей из больницы, во время нашего разговора находился в той же комнате.

– Всевышний сжалился над обоими мальчиками… – сказал он. – Их отвезли в больницу рабочие из строительной организации… Фарангис, если бы я был в селении, я бы этого не допустил. Но меня не было… Нет ни меня, ни Ибрахима…

– Рахим, я тоже живу не близко, но постараюсь навещать чаще… Что мы будем делать с осколками, которыми покрыто его тело? – спросила я, видя, что Саттару все еще больно.

– О них не думай. Врач сказал, что они останутся теперь с Саттаром до конца его жизни.

* * *

Однажды теплым осенним вечером, когда я очередной раз приехала навестить родителей, мы с женщинами сидели во дворе и разговаривали. Взор мой был обращен в сторону иссушенной и сожженной степи, и я молила Господа послать нам благодатный дождь.

– Дети возвращаются из школы, – сказала одна из женщин, указав в другую сторону.

Я посмотрела в том направлении, так как знала, что Лейла в числе других сельских детей тоже возвращалась в это время домой. Я приподнялась с места, чтобы она меня разглядела издалека и, как обычно, бегом пустилась бы в мою сторону. Однако в этот раз Лейла неторопливо продолжила идти, держа свою сумку для книг, которую я ей сшила из мешка, и не побежала ко мне.

– Мама, почему Лейла плачет? – обеспокоенно спросила я, увидев при приближении сестры ее красное, заплаканное лицо.

Я поспешила к сестре и, приблизившись, онемела при взгляде на нее.

– Родная, что случилось? – спросила я, забирая из ее холодных рук сумку с книгами. – Почему ты плачешь?

Женщины позади меня также переполошились и окружили Лейлу с расспросами. От такого натиска и давления бедная девочка бессильно села на землю и, заплакав еще сильнее, сняла свои резиновые тапочки и показала окровавленные черные стопы.

– Кто это с тобой сделал?! – вне себя в панике спрашивала я, перекрикивая охающих женщин.

Но в ответ Лейла лишь плакала и ничего не говорила, а я сразу же поняла, что она чего-то боится.

– Сейчас же скажи мне, кто это сделал?!

– Наш учитель… – еле выдавила из себя Лейла. – Он наказал меня за то, что я не сделала домашнее задание.

Не в силах совладать с собой, я в ярости отправилась домой за палкой, полная решимости пойти в школу и наказать виновного.

– Фарангис, не смей! Куда ты идешь?! – закричала мать мне вслед.

– Даже не пытайтесь меня остановить! Я ударю этой палкой любого, кто посмеет меня остановить! – кричала я.

Несколько женщин, побежав за мной, схватили меня меня и закричали сыновьям:

– Мальчики, бегите к дому учителя и предупредите его!

Освободившись из их рук, я ринулась вперед, но, добежав до школы, встретила новое сопротивление в лице людей, которые не теряли надежды меня остановить. Среди них были и мои родители.

– Фарангис, ради Бога, оставь это, – обратился ко мне отец, отобрав палку.

Голос отца заставил меня опомниться, но от нестерпимой обиды я села на землю перед ним и в слезах спросила:

– Папа, почему ты не даешь мне постоять за нее и наказать этого мерзавца? Неужели ты не видишь ноги Лейлы?

Все вокруг молчали.

– А вы что делаете?! – кричала я на женщин. – Однажды хотите увидеть ноги и своих детей в крови и синяках?!

– Фарангис, ты в силах пойти и убить его… – сказала одна из женщин. – Но этот позор ляжет на всех нас. Человек, который приехал к нам преподавать, чужестранец и находится не на своей земле.

– Клянусь Богом, если он еще раз поднимет руку на наших детей, я не стану этого больше терпеть!

– Успокойся, Фарангис, – уговаривала меня другая. – Ему уже обо всем сообщили, и он больше не осмелится поступить так.

Резко оглянувшись в сторону школы, я увидела того самого учителя, который, предупрежденный одним из сельских мальчиков, с ужасом в глазах бежал в сторону трассы.

– Эй ты! Безбожник! – закричала я в ярости. – Неужели ты не видишь, что с нами сделал Саддам! Вся наша жизнь – словно ад! Каждый день наши дети теряют ноги, наступая на мины врагов! Ты не имеешь права так с нами поступать! Не имеешь!

После этих слов отец обнял меня и поцеловал в голову. Не теряя больше времени, я поспешила вернуться к испуганной сестре. Я искупала ее, обработала раны вазелином и сделала перевязку.

– Лейла, – шептала я ей, крепко обняв, – прошу тебя… Если такое еще раз повторится, не бойся и сразу же скажи мне.

– Хорошо, – кивнула она в ответ и уснула.

До сих пор я с дрожью в сердце вспоминаю тот день…

* * *

В числе саперов, которые под командованием Сафара Хошравана очищали близлежащие жилые территории от мин, были мои братья Рахим и Ибрахим. Ежедневно под молитвы жителей тех районов они начинали свою работу с Авезина и двигались дальше.

Мины стали для всех нас настоящей бедой, которая измучила и искалечила жизни людей хуже самолетов, когда-то сбрасывавших на нас бомбы. Несмотря на многократные предупреждения и предостережения, дети не сразу распознавали мины под ногами и, видя, как им казалось, интересные предметы, поднимали их с земли и подрывались. Не успели мы услышать радостные вести об окончании боев, как для нас началась новая война – война людей и мин. С каждой новой жертвой паника в нас росла, и мы все больше боялись за своих детей и близких. Услышав взрыв, мы в ужасе понимали, что потеряли очередного человека.

Особым ударом для всех была смерть подорвавшегося на мине Сафара Хошравана, который всегда бесстрашно опережал других саперов и занимался разминированием окрестностей. Никогда не забуду тот день, когда, услышав взрыв, мы побежали в сторону горы и обнаружили Сафара мертвым. Человек, который обезвредил огромное количество мин, сам подорвался во время попытки обезвредить одну из них. В тот день навзрыд и не скрывая скорби плакали все: жители селений, солдаты…

– Как погиб Сафар Хошраван? – спросила я на следующий день у Рахима, который в день смерти Сафара вместе с другими солдатами был рядом с телом и занимался похоронами.

– В тот день была договоренность поработать на землях за холмом Абруйи, где, согласно словам Сафара, все было усыпано противотанковыми минами, которые можно обезвредить только с помощью бульдозера. У нас имеется два окопа, один из которых расположен в Караджи, а другой – на Абруйи, где было около 80 солдат. Эти окопы мы укрепляли мешками с песком, дровами и хворостом. Узнав о том, что водитель бульдозера отказался двигаться дальше, увидев, как на мине подорвался один из солдат, Сафар решил сам отправиться на место. По указанию начальства он собирал мины, чтобы потом взорвать их в безопасном месте. Когда саперы решили отдохнуть и поесть немного черешни с дерева, Сафар отказался и сказал: «Это опасно. Нужно сначала очистить всю территорию. По этим землям ходят ваши дети…». Не успел он договорить, как мина, которую он держал в руках, взорвалась. От взрыва пострадали и другие стоявшие рядом солдаты, а самому Сафару оторвало руку. Это огромная потеря для всех нас, Фаранг… Плакали все… Мы похоронили его на кладбище Вижнан, когда нашли у него в кармане записку с завещанием, где он завещал похоронить его в Гилянгарбе рядом с его другом Али Акрамом Парма.

* * *

Когда умер один из членов семьи Фаридуни, после кладбища, на котором присутствовало огромное количество людей и порядка 200 машин, я отправилась в дом, где проводилось траурное мероприятие. В этом скоплении людей меня не покидал страх, укоренившийся глубоко в сердце. У меня было какое-то ужасное предчувствие и боязнь того, что нас начнут бомбить иракские самолеты.

Согласно нашим традициям, немного постояв у двери, я вместе с другими женщинами вошла в дом, наблюдая за бесконечным потоком машин, которые ехали на кладбище, а оттуда направлялись в сторону дома, где мы находились. Неожиданно мое внимание привлек один пикап, в котором сидели мужчины и женщины, также приехавшие на поминки. В одно мгновение на моих глазах 18–19 человек, что сидели в этой машине, колесо которой наехало на противотанковую мину, от удара взрывной волны взлетели в воздух. Людей разорвало на части, их останки упали на землю перед нами. Поднялся душераздирающий крик. Я до сих пор помню, как в воздухе мотало бездыханные тела молодой Хамиды и ее дочки Кафие.

Когда этот убийственный смерч бросил тела наземь, я вместе с другими людьми бросилась на помощь пострадавшим, которые кричали от боли, и узнала Рейхане, жену Гахрамана, у которой сильно пострадали ноги. Сердце мое застыло от взгляда на нее и на землю вокруг, которая была залита кровью и покрыта частями человеческих тел. Женщины, стоявшие у стены, не могли прийти в себя и кричали.

Решив перенести раненых в машины, я попыталась первым делом поднять маленькую девочку, которая лежала на земле без сознания. Но не успела я поднять ее с земли, как увидела, что у нее оторвана рука. Тела были настолько искалечены, что их было просто невозможно перенести. Большинство раненых скончались по пути в города, остальных удалось довезти до больницы.

Рейхане провела в больнице около месяца, и ее вернули домой с многочисленными осколками в теле, которые не смогли извлечь.

Все селение снова облачилось в черное…

* * *

Опять возобновились бомбежки Гурсефида, вынуждавшие местное население вновь вступить на тропу войны и бесконечного бегства с места на место. Меня тогда успокаивало лишь то, что у нас есть хотя бы маленький домик с одной комнатой в самом сердце гор. Вместе с Алимарданом мы собрали все необходимое и отправились с сыном в Исламабад, а мои родители решили остаться в Авезине.

В Исламабаде Алимардан снова устроился на работу в муниципалитет, а я занималась дома нашим скромным хозяйством и сидела с сыном, которому заметно нравилась жизнь на горе.

Однажды, где-то за неделю до праздника Навруз, я решила отправиться за водой с Рахманом на руках. Когда мы спускались с горы, началась сильнейшая атака иракских самолетов, беспощадно бросавших на город снаряды и бомбы. В те дни мы потеряли очень многих людей, и ситуация была настолько опасна, что члены КСИР стали объезжать все близлежащие районы, приказывая населению как можно скорее покинуть дома. Поэтому нам ничего не оставалось, как согласиться, сесть в машины и поехать туда, куда нас повезут.

Через несколько часов пути мы, двадцать семей, прибыли на заброшенную ферму недалеко от Керманшаха. Там мы сразу причинялись все вычищать и создавать условия для жизни. Досками мы отделили небольшие территории, выделив каждой семье по месту и огородив его также одеялами. Так мы соорудили себе «дома». Все, чем мы обладали из утвари, были керосиновая лампа, переносная плита и несколько тарелок.

В марте 1984 года Алимардан отправился в Исламабад, чтобы привезти некоторые недостающие в хозяйстве предметы. Вернувшись домой, он с поникшим видом положил все вещи на пол и молчал, отворачивая от меня свое мертвенно-бледное лицо.

– Алимардан, что-то случилось? – не без тревоги спросила я.

– Нет-нет… Что еще могло случиться? – пробормотал он, тут же взявшись за один из принесенных им мешков, чтобы как-то себя занять и не давать мне повода для волнения.

Я опустила на землю Рахмана, которого держала на руках.

– Пойди поиграй с детьми, малыш.

Дождавшись ухода сына к соседским детям, я вновь посмотрела на молчащего мужа.

– Алимардан, прошу тебя, скажи, что случилось?

– Фарангис… Все когда-нибудь умрут.

Произнеся эти слова, от которых мое сердце, казалось, остановилось, он подошел ко мне и взял за руки.

– Не переживай, прошу тебя… Твой брат Джомэ…

Больше я ничего не слышала. Страшный крик вырвался из моей груди. Мой брат… Мой маленький братик подорвался на мине… Мой дорогой Джомэ…

– Фарангис, успокойся… Пожалей себя. Прошу тебя! Утром мы с тобой вместе отправимся туда, а пока тебе надо успокоиться и попытаться поспать.

Однако та ночь никак не заканчивалась, а солнце словно не хотело вставать. Абсолютно лишившись терпения и будучи не в состоянии сомкнуть глаз, я попросила мужа отправиться в путь, и мы выехали в Гурсефид в полночь. Всю дорогу из Гурсефида до Авезина мы прошли молча, Алимардан держал на руках Рахмана, а я плакала, слыша в голове звонкий смех моего дорогого братика, которому тогда только исполнилось 16 лет.

Зайдя в слезах домой, я застала родителей и всех своих братьев и сестер плачущими.

– Будь ты проклят, Саддам! – закричала я. – Да ниспошлет Аллах на тебя те муки, что ты наслал на нас!

– Доченька, твой брат ушел от нас… – обняв меня, сквозь слезы сказал отец.

Его слова, словно огонь, обожгли меня. Я обняла крепко его и упала без сознания.

Мы прибыли домой тогда, когда Джомэ уже похоронили на кладбище Милиль. Два месяца назад я в последний раз видела своего братика, который так любил Рахмана и часто, смеясь и веселясь, проводил с ним время.

– Мама, как это случилось? – спросила я, когда немного пришла в себя.

– Да онемеет мой язык! – ответила она, вытирая слезы. – Это я попросила его отправиться за уставшим отцом и помочь пасти овец. Не прошло и часа после его ухода, как мы услышали взрыв.

– Кто первый обнаружил его?

Отец молча указал на Лейлу, которая, мертвенно-бледная, сидела в углу и плакала, уставившись в одну точку. Я молча подошла к своей малышке и крепко обняла, отчего она заплакала еще сильнее. Моей сестре тогда было 14 лет, и в этом возрасте она увидела смерть… смерть родного брата.

– Фарангис, – дрожа всем телом, произнесла она, – после взрыва ко мне прибежала двоюродная сестра и сказала, что в том направлении шел Джомэ. Я очень испугалась от ее слов, но побежала к нему, чтобы помочь.

Я еще крепче обняла сестру и покачивалась вместе с ней. Отец плакал.

– Я побежала на холм, – продолжала Лейла, – и увидела его лежащим на земле. Все его тело было в крови… Я не осмелилась подойти совсем близко. Жена дяди прибежала позже и тоже отвернулась, не сумев подойти ближе… Фарангис, Джомэ смотрел на меня… смотрел, но не моргал… Поверь… Он был жив! Жена дяди накинула на его лицо платок, я закричала, чтобы она этого не делала, но в ответ она попросила меня отойти в сторону. Я закричала: «Это мой брат! Дай мне посмотреть на него!». Тогда она обняла меня и сказала: «Лейла… Джомэ умер». «Он не умер! – кричала на нее я. – Он же смотрел на меня!».

Слушая Лейлу, я готова была провалиться сквозь землю; казалось, я потихоньку схожу с ума. Не вытерпев, отец вышел из дома, а маме стало очень плохо. Я поспешила дать ей воды и обнять и в этот момент взглянула на своих испуганных братьев и сестер, неподвижно сидевших вместе в черной одежде. Все они плакали и не могли успокоиться.

– Будь ты проклят, Саддам… – шептала я, испытывая всепоглощающую и жгучую ненависть. – Да проклянет тебя Аллах за твои мины…

Обняв еще крепче дрожащую и убитую горем мать, я спросила:

– Мама, почему вы меня не дождались? Не дали мне на него посмотреть в последний раз…

– А что ты хотела увидеть? Тебе хотелось увидеть разорванный труп брата? Я не хотела, чтобы ты видела его таким. Сейчас он спокойно лежит в своей могиле. Фарангис… Теперь он нашел покой… Он нашел покой… – повторяла она, словно в бреду.

Надев чадру, я отправилась на кладбище на поиски могилы своего брата. Найдя его надгробие, я упала на землю и стала обнимать свежий песок, которым была засыпана его могила. Казалось, только вчера Джомэ с Рахманом, смеясь, отправился на родник, чтобы искупаться.

– Боже, успокой мое сердце! Молю тебя! – стонала я.

* * *

Одна мина за другой… Каждый день мы теряли людей… Эти мины постепенно и скрытно уничтожали нас по очереди, погрузив в бесконечную скорбь и траур.

Солдаты иранской армии, включая Рахима и Ибрахима, обучали детей тому, как быть осторожными и не наступить на мины, но, несмотря на эту подготовку, каждый день откуда-то раздавались звуки взрывов.

Однажды за мной вновь послали человека с просьбой приехать в Авезин.

– Кто на этот раз?! – воскликнула я, ударив себя по груди, и поспешила к родителям.

На этот раз на мине подорвался наш двоюродный брат. На поминках царила атмосфера гнева и боли. Увидев меня на пороге, жена дяди тут же крикнула:

– Фарангис, подойди ко мне ближе! Прошу тебя! При взгляде на тебя я утешаю себя мыслью о том, что ты убила хотя бы одного из них… Эти безбожники убили моего сына! Убили моего сына у нас дома!

– Что произошло, тетя? – со жгучей болью в сердце спросила я.

– Мансур попросил меня приготовить мясную подливку, а сам отправился к реке ловить рыбу. Он не знал… не знал тогда, что поймает не рыбу, а гранату… Найдя на берегу эту дрянь, он бросил ее в реку, и она взорвалась… Сначала на тракторе его отвезли в Гилянгарб, а затем на машине – в Керманшах, чтобы на самолете перевезти в Тегеран. Но мой мальчик не выдержал… он скончался в пути… мой маленький мальчик…

Я крепко обняла тетю и подумала о том, что с этих пор любое упоминание о рыбах будет навлекать на бедную женщину мысли о Мансуре, а наша река всегда будет напоминать ей об обагрившей воду крови ее мальчика…

* * *

Каждый день я старалась навещать родителей и братьев с сестрами, а однажды решила взять с собой Симу и Джаббара. Десятилетние близняшки сами очень тянулись ко мне, а я чувствовала себя спокойнее, когда понимала, что малыши рядом со мной и в безопасности.

Ночью, обнаружив, что у нас закончилась вода, я предупредила детей, что выхожу и скоро вернусь.

– Куда ты идешь? – спросил Алимардан, заметив у меня в руках бочонок.

– К колодцу, чтобы набрать нам воды.

– Фаранг, уже темно. Посмотри, какая лунная ночь на дворе. Лучше оставь это на завтра.

– Не могу, рано утром мне понадобится вода, чтобы замесить тесто.

Взяв с собой фонарь, я скрылась в темноте ночи, добралась до колодца и, наполнив бочонок водой, вернулась.

– Алимардан, где Сима? – резко спросила я, не увидев в комнате сестру.

– Разве она не с тобой? – удивился муж.

– Нет, ее со мной не было.

– Когда ты вышла, она захотела пойти с тобой.

– То есть Сима шла за мной?! – вздрогнула я, в страхе подумав о самом страшном.

Я тут же выбежала на улицу и стала кричать:

– Сима! Сима! Где ты?!

Голова моя наполнилась страшными мыслями.

«Вдруг она в темноте наступит на мину… Вдруг она заблудится… Или ее загрызут волки… Что я наделала? Я должна была уберечь ее!».

– Фарангис, что случилось? – спросил меня Гахраман, неожиданно увидевший меня, метавшуюся в панике на улице.

– Пропала Сима!

Посветив фонарем в сторону зятя, я заметила, что он стоит с ружьем за спиной, только что вернувшись с охоты.

– Не волнуйся! Значит, она недалеко от источника. Найдем ее там!

Мы так и поступили и, не теряя ни секунды, звали Симу, двигаясь в сторону источника, недалеко от которого я сразу заметила какую-то тень. Посветив в том направлении, я узнала сестру и, вскрикнув, побежала к ней.

– Сима! – сквозь слезы сказала я, крепко ее обняв. – Что ты наделала?! Как ты могла так поступить со мной? Я так испугалась. Ты же могла нарваться на мину в темноте!

В ту ночь от сумасшедшего биения сердца, которое я до последнего не могла унять, и беспорядочных страшных мыслей, продолжавших приходить мне в голову, я не могла найти себе места. Казалось, я постарела разом на несколько лет. В полнейшем испуге я принялась привязывать веревкой ногу сестры к своей ноге, несмотря на ее недовольство.

– Руле, что ты делаешь? – возмущалась она, не понимая, зачем я так поступаю.

– Привязываю твою ногу к своей, чтобы ты не убежала.

– Нет, не надо. Мне неудобно!

– Нет, Сима, я не могу поступить иначе. Я не переживу, если подобная ситуация повторится снова. Прошу тебя…

Следующим же утром я отвела обоих близняшек домой и передала матери.

* * *

В августе 1984 года в 6 часов утра раздался стук в дверь.

– Что случилось? – спросила я, открыв дверь и увидев за ней двоюродного брата.

– Джаббар ранен, – с побледневшим лицом ответил он.

– Он умер? – сквозь навернувшиеся на глаза слезы спросила я.

– Нет, клянусь! Он просто ранен. Поедем со мной в Керманшах, он сейчас там.

Быстро переодевшись, я выбежала из дома вместе с братом, заклиная его в пути рассказать мне, что именно случилось.

– Твой отец попросил Джаббара отвести овец на пастбище и дать им напиться из источника. Через некоторое время люди, находившиеся неподалеку, увидели огонь в том месте, где они услышали взрыв. Горело сено, собранное в Хейдарпуре. Лейла прибежала на место пожара и увидела лежащего на земле Джаббара. Она подняла брата и, заметив его обожженные израненные руки, перевязала их своим платком и сразу же забрала домой.

– Это опять была мина?

– Да, это была мина. Она взорвалась у него в руках…

– Господи, молю тебя, защити моего брата! – застонала я, схватившись за голову.

Всю дорогу, показавшуюся мне целой вечностью, я молилась Богу и давала бесконечные обеты, прося о том, чтобы мой маленький братик остался жив. Невыносимо для меня было видеть моих родных, вынужденных испытывать такие страдания.

Ноги мои подкосились и стали ватными, когда, выйдя из машины перед больницей Талегани, я увидела Рахима и Ибрахима с покрасневшими и заплаканными лицами.

– Братик мой! – закричала я, не в состоянии сдвинуться с места.

Увидев меня, Рахим и Ибрахим заплакали еще сильнее и направились в мою сторону.

– Не плачь, Фаранг… Все обошлось, – пытались они успокоить меня.

Позже, когда я увидела Джаббара в палате, у меня чуть не остановилось сердце. Дыхание перехватило. Наш маленький мальчик лежал без сознания, по всему его телу были видны многочисленные черные осколки, зубы были выбиты. Ему оторвало руку ниже локтя.

– Не волнуйтесь, – подошла ко мне одна из медсестер, видя, как я стою ни жива ни мертва у двери палаты. – Ему обязательно сделают операцию и поставят протез[8].

Пошатываясь, я подошла к кровати Джаббара и, поцеловав его, села рядом.

– Боже, молю тебя, пусть он очнется… Прошу тебя… Помоги нам…

Все трое суток, что Джаббар лежал без сознания, я была рядом с ним в больнице и, не переставая плакать, пела колыбельные. Периодически меня просили выйти из палаты, и я проводила время в коридоре или на улице, прося охранника впустить меня обратно в больницу к брату.

«Как же он теперь будет жить без одной руки и со столькими ранениями… – переживала я. – А что, если он проснется, и ему станет хуже? Мой милый Джаббар, если бы я могла перенести на себя все твои боли…».

Рахим и Ибрахим также были рядом с Джаббаром. Не менее измученные и с красными от слез глазами, они старались поддерживать меня.

– Если вы не отомстите за все Саддаму, он так и будет издеваться над нами…

– Сразу же по возвращении в селение мы займемся полной очисткой земли от мин, – обещали они.

Через три дня, когда Джаббару сделали операцию по ампутации оставшейся части руки до локтя, он пришел в себя и первым делом с беспокойством попытался посмотреть на свои руки. Сердце мое разрывалось при взгляде на то, как он молча и медленно осматривал свои ранения.

Позже Лейла в слезах рассказывала мне:

– Первой, кто увидел Джаббара, была я… Его пальцы, лежавшие на земле, я по одному собрала и показала отцу. Он поручил мне закопать их, и я похоронила их на нашем кладбище…

– Тише… тише, родная… – шепталая в слезах, обнимая свою храбрую сестру. – Это все проклятая война…

В таком юном возрасте Джаббар и Лейла испытали на себе такое, чего не смог бы вынести и взрослый человек.

– Фаранг, когда мы поедем домой? – спросил Джаббар спустя несколько дней после улучшения его состояния.

– Скоро, малыш, очень скоро, – старалась непринужденно и с улыбкой отвечать я. – Скоро, когда тебе станет еще лучше, мы обязательно вернемся домой.

Немного погодя я спросила:

– Джаббар, почему ты тогда поднял мину? Почему не проявил осторожность?

– Фаранг… я честно подумал, что это ручка, и взял ее просто, чтобы посмотреть.

* * *

По возвращении в селение все саперы и добровольцы, включая Рахима и Ибрахима, собрались, чтобы организовать новые работы по очистке окрестностей Авезина от мин. Солдаты из национальной армии также прибыли помогать жителям очищать местность на территории, прилегающей к холмам. Рахим поклялся, что до конца своей жизни будет делать все возможное для того, чтобы обезопасить наши жизни и обезвредить все мины. Утром мужчины отправлялись в сторону гористой местности Авезина, а вечером возвращались с целой горой найденных мин, которые они сдавали в специально отведенное для этого место в военном лагере. Однако сколько бы ни обезвреживались эти мины, полностью очистить наши земли казалось несбыточной мечтой.

– Али-Шир Гелехдари нарвался на мину! Помогите! – услышали мы однажды крики в селении.

Али-Шир был моим двоюродным братом. Едва эти крики услышал Рахим, он побежал туда, где произошел взрыв, и вернулся ошеломленный, с бездыханным телом Али-Шира на спине. Увидев всеми любимого Али-Шира без ног и окровавленного, женщины громко заплакали.

– Али-Шир потерял много крови, – рассказывал в слезах Рахим. – Я взвалил его на спину и побежал что было силы, как вдруг он сказал: «Дай мне воды. Я хочу пить». Несмотря на мое нежелание терять время и объяснения, что вода ему сейчас вредна, он умолял меня все равно напоить его. «Я умираю», – говорил он. Положив его осторожно на землю, я дал ему немного попить. Сделав несколько глотков, Али-Шир глубоко вздохнул и покинул этот мир…

* * *

Однажды днем, когда на небе вновь появились пролетавшие мимо иракские самолеты, четверо местных детей: Акбар Фаттахи, Джахангир, Салман и Саййад Фаридуни, – а также один из жителей Дейра, которого звали Моджтаба, играли неподалеку от селения. Вдруг раздался оглушительный грохот такой силы, что никто не мог понять, что могло при взрыве издать такой звук. В панике выбежав из домов, мы бросились к тому месту, где играли дети, и увидели их тела, разбросанные по земле.

– Фарангис, – обратился ко мне Хусейн Фаттахи, отец Акбара, не в состоянии шагнуть дальше, – молю тебя, да уйдут все твои страдания… Посмотри, как мой Акбар.

Подбежав еще ближе к месту трагедии, я закричала и расплакалась. Все дети погибли от взрыва и лежали без движения на земле, покрытой кровью и кусками плоти. Видя мое состояние, Хусейн все понял и громко зарыдал.

Рахим, Ибрахим и дядя Хешмат прибежали чуть позже. Никто из стоящих вокруг людей не осмеливался приблизиться к месту взрыва.

– Рахим, – закричали женщины, увидев, что он шагнул вперед, – там слишком много мин! Будь осторожен!

– Моя жизнь не дороже жизни этих детей!

Молча и затаив дыхание, мы стояли чуть поодаль и наблюдали за тем, как Рахим осторожно наступал на землю. Каждый его благополучный шаг сопровождался нашим вздохом. Никто, кроме Рахима, так и не осмелился пройти на заминированное поле, и он в одиночку вынес всех детей по одному. Семьи погибших были вне себя от утраты, женщины кричали и рвали на себе волосы.

– О Господи! Эти дети отправились за хворостом и инжиром, но так и не смогли вернуться!

Через некоторое время мы уложили детей в машины скорой помощи, которые прибыли на место взрыва, и отправили в больничный морг.

Утром пятерых детей под стоны и рыдания жителей селения мы похоронили на кладбище Гурсефида. Все погибшие были двоюродными братьями и учились в девятом классе. Отец Салмана Фаридуни, несколько лет находившийся в плену, по возвращении домой спросил: «А где мой сын?». Поняв, что его больше нет в живых, он упал и бил руками по земле.

* * *

Горе за горем… Рыдания за рыданиями… Черный стал единственным цветом, который мы носили. Каждый взрыв, будоражащий все наше нутро, означал для нас новые жертвы, и всё, о чем мы тогда думали: «Кто на этот раз?.. Кто на этот раз потерял близкого?».